ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О ТОЛСТОМ?

НИКОЛАЙ ВАХТИН

Конечно, при таких вопросах все неизбежно будут писать о себе, а не о Толстом, но, наверное, это и к лучшему: о Толстом уже достаточно написано.

Точно не помню, что я прочитал у Толстого первым — наверное, что-то детское. «Филипок»? Скорее всего, это было лет в семь-восемь. Потом были «Севастопольские рассказы», «Казаки», «Кавказский пленник» (этого было очень жалко). В общем, я читал Толстого примерно в том же порядке, в каком он писал.

«Войну и мир» прочитал лет в 12, помню отчетливо, где именно читал — летом, на даче в Зеленогорске, лежа на раскладушке на веранде нашей съемной дачки. Читал, как и положено мальчику в этом возрасте, в основном про войну, мир пропускал. Удивился, когда мне сказали, что mais oui читается не маис ои. Из героев запомнился Пьер, потому что толстый. Второй раз читал в школе, когда дошло до Толстого по программе. Помню свое удивление, когда на уроке стали рассказывать про Платона Каратаева — как-то он мне с первого раза не запомнился и уж во всяком случае был менее интересен, чем князь Болконский. Князь! — в самом этом слове применительно к «в целом положительному персонажу» было что-то необычное, какой-то оттенок недозволенности, нарушения правил, а потому и князь привлекал. Сколько раз читал роман — не помню, наверное, раза четыре. Понимал с каждым разом все больше — так, во всяком случае, мне хочется думать. Лет в 16 мне очень нравилась мысль о непротивлении злу насилием — хотя я довольно быстро понял, что это практически работать не может. Сейчас опять засомневался — а может быть, он прав?

«Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, — то уничтожится возможность жизни» — это из «Войны и мира», и это была для меня в молодости очень важная мысль, потому что я рос в стране и в эпоху, когда вся идеология была пропитана именно этим (псевдо)марксистским духом: «наш, новый мир» строили именно на началах разума и доказывали единственную верность этого пути именно логическими аргументами.

С «Анной Карениной» получилось смешно: в университете у нас был удивительный преподаватель русской литературы последней трети XIX века, назовем его Иванов, который был знаменит тем, что умел угадать с первого взгляда, кто из сдающих ему экзамен чего из обязательного списка не читал, и тут же именно это ему и давал отвечать. (Помню соученика, который жаловался перед экзаменом, что прочитал всё, кроме рассказа Чехова «Бабы». А когда вошел в аудиторию, сжимая в руке зачетку, Иванов, не вставая из-за стола, крикнул ему через всю комнату: «Чехов! Бабы!» — студент молча развернулся и вышел.) Так вот, я тоже всё прочитал из списка, кроме «Анны Карениной», как-то руки не дошли, но, зная эту особенность Иванова, прочитал зато всё вокруг и знал про роман всё. Досталась мне, естественно, «Анна Каренина» — я ответил, в том числе и на каверзный вопрос, как Некрасов принял второй том (не успел прочитать). Иванов поставил мне зачет и напутствовал словами «Надо бы лучше помнить текст». Кажется, это был один из редких случаев, когда Иванова удалось обмануть.

Но о том, что я этот роман прочитал только лет в 30, ни одной минуты не жалею: что бы я в нем понял в 18 лет? Ничего. Перечитывал недавно и не разочаровался, а это большая редкость — чтобы роман восхищал и 30-летнего, и 70-летнего…

Да, я считаю Толстого величайшим русским прозаиком, хотя и не единственным: русскую литературу не нужно, наверное, представлять в виде пирамиды, на вершине которой кто-то один. Величайших прозаиков у нас было много. Лесков, например. Тургенев. Платонов. Булгаков. Зощенко — пока не начал учить читателей правильно жить. Вообще, когда писатель перестает писать и начинает учить — становится грустно. Что подводит нас к вопросу об «Исповеди», которую я прочитал лет в 25 — и никакого впечатления она на меня тогда не произвела. Кажется, в тот раз даже не дочитал до конца.

Прежде всего это никакая не исповедь, это философский трактат, разумное логическое доказательство необходимости веры, но никак не покаяние. Хотя, если верить Павлу Басинскому, Толстому было в чем каяться…

Почему «Исповедь» не произвела на меня никакого впечатления в юности? Потому что я не верил в то противопоставление «паразитов» и «рабочего народа», на которое он опирается: что, мол, настоящая праведная жизнь — это работа, причем обязательно «на покосе». Я был с детства окружен людьми, которые работали с утра до вечера, причем работали не физически — или не только физически, и понятие «праздности» и «паразитства» было мне незнакомо. Я не понимал (да и теперь не понимаю), почему Толстой свою каторжную писательскую работу (по сто раз переписывал одну фразу, добиваясь точности) не считает за работу. Как может человек одновременно утверждать, что жизнь его не имеет смысла, и делать это в тексте произведения, которое мы до сих пор читаем и о котором спорим, — у меня в голове не укладывалось. Как же не имеет, когда он вон сколько мыслей и чувств нам подарил! И не только романы — взять хоть «Круг чтения»: составить его — разве это не работа? Умственный труд разве не труд?

Что до исканий веры — тут мне опять повезло, для меня это никогда не было вопросом, я же не в атеистической семье рос, хотя никакой демонстративной религиозности в доме не было, а была тихая и спокойная уверенность… ну, в общем, понятно.

Больше всего, наверное, я люблю у Толстого «Воскресение» и «Смерть Ивана Ильича» — понимаю, что сам себе противоречу, что тут он не столько «пишет», сколько «учит» — но здо`рово же учит, черт возьми! Эти две вещи нужно читать в молодости, что я и сделал, и очень Толстому за это благодарен. Толстой вообще во мне очень глубоко, настолько глубоко, что уже и неясно, это еще он или уже я. И да, я по-прежнему верю, что «жизнь имеет смысл, хоть я и не умею выразить его», и не беда, что не умею, потому что я знаю, что «объяснение всего должно скрываться, как начало всего, в бесконечности».

На аргументы «Что ж, только мы с Шопенгауэром такие умные, что поняли бессмысленность жизни? что-то тут не так» или «все на свете необыкновенно умно устроено, только мое одно положение глупо — что-то тут не так» я и в молодости благодарно улыбался, и до сих пор улыбаюсь.

Обсуждать отношения Толстого с женой или жены с Чертковым и прочее не хочется, это уже много раз сделано, со всех сторон обсосано, все возможные мнения высказаны. «Религиозная бездарность» Толстого или его «бесовская гордыня» — это ведь про Толстого-человека, а я — про писателя. Может, гордыня, а может, нет, какая разница. Про Толстого-писателя ничего такого сказать невозможно. Гений — он и есть гений.

А перечитывать Толстого нужно, чтобы напоминать себе: жизнь меняется, но суть ее остается прежней, и какие бы новые гаджеты и искусственные интеллекты ни появлялись, как бы ни меняли они, по видимости, нашу жизнь — основа этой жизни остается неизменной. Это, наверное, и есть то, что мое поколение должно донести до следующих поколений, и Толстой в этом деле очень важный помощник.