ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Варвара Заборцева

 

 

 

Кинг папочку любит

I

Эта семья живет в трехэтажном деревянном доме.

Папа, мама и два взрослых сына. Старший приезжает в отпуск зимой и летом. Вместе они любят повторять:

— Мы свою землю выкупили! Теперь можно жить спокойней.

Здоровье отца уже никого не тревожит. Его осмотрели все доступные семье врачи, и все вместо лечения разными словами сказали одно:

— Каким образом этот человек еще жив?

Дом стоит посреди Соломбалы — веками обжитого, но все-таки острова. Сильный ветер с воды обязательно заходит в щели необшитого дома. Его построили четверть века назад, но, оказалось, не очень умелой рукой. Где-то на доме вырезан год — 2000. Наверное, здорово смотрелось на свежем дереве. Сейчас дом выцвел, крыша проржавела, а переднее крыльцо насквозь пробито льдиной. Выхожу из машины, а таксист удивляется:

— О! Это ж каких времен особнячок?

У железного забора слышно побеспокоенный дом:

— Тяф-тяф-тяф! Тяф-тяф-тяф! Тяф-тяф-тяф!

Это Магда встречает. Я уже привыкла к ее монотонному писклявому лаю. В нем совсем не чувствуется злоба — скорее гостеприимство. Просто у Магды оно такое.

Внутри дом собирает деревянная лестница в три этажа. Перила стали шататься и скрипеть. Зато некрашеные ступеньки — если хорошенько отшоркать — будто вчера сложены.

Люблю в солнечный день сидеть на этих ступеньках.

 

 

II

Сегодня на лестнице темно. Слышу хозяина дома:

— Фотя, ты помнишь тополя? Какие были тополя, а? Все вырубили. Все. Эти застройщики хуже немцев. Скоро по всей Соломбале экскаватором пройдутся.

Хозяйка где-то рядом:

— Вон, что-то новенькое опять будет. Который месяц уже сваи вбивают? Весь дом скачет. С девяти до пяти с перерывом на обед. Кофе спокойно попить невозможно. Чашка прыг-прыг-прыг, прыг-прыг-прыг, прыг-прыг-прыг.

Как только я появилась в гостиной, Митрий Николаич и Фотинья Андревна забыли про все, что за окном. Всегда ощущаю с порога, что мне рады в этом доме:

— Та-а-ак! И где же опять побывала, что видела?

— Да мы-то чего? Мы-то дома.

А в том-то и дело, что я так мало знаю об этом доме. Часами говорим о разных поездках, будто проходим их вместе, а что-то домашнее, что под боком, вечно бегом-бегом. Вот и говорю:

— Знаете, а порассказывайте что-нибудь вы, а? У вас же такие истории, но мы их вечно урывками. Можно я послушаю?

Глаза Митрия Николаича загорелись и мигом настроились на разговор.

В гостиной, обшитой вагонкой, зажглась люстра. Вдвоем сели за круглый деревянный стол, а хозяйка еще бегала в кухню. За спиной хозяина засиял деревянный сервант — совсем не советский полированный, это было другое дерево. Сервант стоял крепко, но входил в гостиную плавно — бока закруглены. Митрий Николаич поймал мой взгляд:

— Это немецкий граб. Трофей после войны. Старший маленьким вдоль и поперек исползал его. И бирку нашел! Поэтому знаем и город, и год — тридцать второй. Дорого достался, но цену теперь сложно…

В гостиной всё на своих местах все пять лет, что я сюда прихожу. Помимо люстры, никакого света, разве что от телевизора, но он выключен. И за окнами сплошной северный ноябрь — в разгар дня уже сумерки. После Покрова снег приходит, как полагается, но вскоре исчезает, никак не уляжется. С голой землей совсем темно. Лишь в новостройке напротив начинают включать свет.

Я пробежала глазами натюрморт, пейзаж и портреты на стенах. Мелькнула хозяйка:

— А мы новое окно заказали, у деревянного совсем здоровые щели стали. А на подоконнике новый цветочек у меня. Только замерзнет, наверное, не дождется красивенького окна. Купила цветочек с расчетом, что тепло еще будет, в прогнозах так. А дует очень сильно в последнее время.

— Фотя, да не успеет он замерзнуть. Не суетись ты раньше времени, а?

Магда тем временем тихо легла на свое место в углу гостиной.

 

 

III

Истории Митрия Николаича сами собой начались с деда, его фамилия у всех в доме:

— Знаешь, такие люди — основа основ истории нашего государства. Кажутся маленькими винтиками, но от них многое зависит в свое время. Они бывают причастны к таким тайнам, но дед рассказывал только про заговор диверсантов — прямо здесь, у нас в городе. Умел распутывать. И какой-то серьезный орден получил.

Я в детский сад не ходил, меня дед с собой таскал — к приятелям в разные дома. Там огромное количество старинных гравюр, мебели, фарфора. У кого-то штофные обои, у кого-то обои из ткани. У Щербаковых я видел такое! Одна картина, может, и сейчас в международном розыске. Я все время на нее смотрел. Постоянно. Типичный немецкий пейзаж, но забыл, кто автор. Имя уровня Рубенса. Олени и ручеек нарисованы так, что каждый волосок виден. Я думал всегда, как так можно рисовать? А картина огромная, в огромной раме. Я запомнил. Потом стали публиковать списки разыскиваемых работ, а я уже в художественном салоне управляющим работал. Смотрю, картина стóит какое-то безумное количество денег. Думаю, мать честна`я… И вспомнил, где видел этот ручеек. Сколько мне тогда было — девять?..

А лет с десяти я каникулы у тетки в Питере проводил. Она таскала меня в Эрмитаж, Русский, музей Академии художеств. И планировалось, что квартиру теткину я в конце концов получу. Но она умерла буквально за один день, и мы не успели ничего оформить. Можно было задним числом, но взятку заворотили такую, что мы просто плюнули и не стали ничего делать. Зато благодаря тетке я с детства хорошо запоминал. Особенно вещи, картины.

Когда еще совсем незамутненный мозг, помнится очень хорошо.

 

 

IV

Речь Митрия Николаича была неразрывной:

— Дом, в котором я родился и прожил двенадцать лет, сдали в апреле сорок первого. На главном проспекте Архангельска, на месте снесенной церкви. За войну на дом упало несколько зажигалок. Помню, бабушка однажды сказала: «Наверное, они все-таки гады. Они ведь бомбили наш дом. Наш дом! И рынок еще». И мой отец так заржал: «Мама, ну что ты говоришь! А все остальное неважно? Рынок и наш дом — и всё?»

После войны в доме жило по три-четыре генерала. Они все время приводили солдат на работу. Что-то побелить, что-то покрасить. И я с детства говорил: «Какие проблемы? Солдат позовите, и все будет в порядке». Еще в нашем доме был закрытый магазин. То есть работал как булочная, но мы могли делать заказы. Их доставляли прямо в дом. Так получали все, что нам было необходимо.

А квартиру получил дед — всю жизнь комитетчиком. Одно время даже назначили министром чего-то в Восточной Германии. А фамилия до студенчества была другая. Мы до сих пор не знаем какая. Происхождение вообще в тумане. Он родился, и отец вскоре умер. Мать вышла замуж за другого и тоже умерла. Отчим вскоре женился. То есть в каком-то возрасте у деда случилось полное замещение родных. И наша фамилия — моя фамилия, моих сыновей — она случайная. Я даже одно время хотел взять фамилию деда по матери. Там все четко, ясно. А бабушка по маме вообще деревенская, но там совсем ничего особенного…

Так вот, в этой сталинке мы жили все вместе. Дедушка, бабушка, папа, мама и я — трехкомнатная квартира. Кхм-кхм… кхм…

— Вам воды?

— Не, не надо. Разволновался. Кхм… И вот по субботам и воскресеньям с утра до вечера в нашей квартире играли в азартные игры. Во все, какие только можно. Стекались люди со всего дома. Когда дед и меня научил, сказал: «Понимаешь, та культура, которую ты приобретешь, она тебе поможет так, что будешь вспоминать меня каждый раз добрым словом». Так и вышло.

Дед считал, что играть без денег абсолютно бессмысленно: «Без денег садитесь в дурака играть. Если собрались во что-то серьезное, чтобы мысль была мотивирована, чем-то подстегнута, играйте на деньги».

Когда переезжали в другие квартиры, там оказывалось много соседей, которые обожают играть. Как только мои сыновья стали постарше, их тоже усадил за стол. Самая интересная игра — покер. Все знаменитые актеры умеют играть в нее. Как лучше убедить, что у тебя хорошие карты, а не плохие? Как лучше убедить? Покер про это. А кинг — длинная игра. Садились в субботу и заканчивали в ночь на воскресенье. Ели, выпивали, все тут. Фотя, иди сюда! Рассказываю, как мы в карты играли. Как в кинга играл.

И Фотинья Андревна села с нами за стол.

 

 

V

За спиной хозяйки черное пианино.

На крышке расставлены разные вазочки без цветов, а к пустым парным подсвечникам подвязаны пестрые глиняные рыбки. Рядом на стене календарь, а там о сегодняшнем дне: «Акиндин разжигает овин, а Пегасий солнце гасит».

— Митрий Николаич, а бывало, что вы проигрывали?

— Митя никогда.

— Я никогда. А зачем тогда садиться?

— Только если он сам для чего-то поддастся. В какой-то момент фотография Мити во всех казино города висела. А мы еще не знали, первый раз пришли в самое главное типа. Только поженились — девяносто какой-то год, значит. Разделись, подходит охрана или кто-то и говорит: «Извините, но вы должны покинуть наше заведение. А вот подарок для вашей девушки». И мне что-то подарили.

— Конфеты подарили и бутылку вина. Я им, конечно, ради приличия: «Это не я!» Но тогда бесполезно было, я как раз накануне сорвал банк.

— Сорвали — и можно жить на эти деньги, зачем снова?

— К сожалению, видимо, ты не игрок. Иногда ведь лежишь и думаешь: почему бы не попробовать еще так? Я подстригал ногти, кожу у ногтей. Это из книг брал, из фильмов. Несколько раздач — и карты чувствую как свои. Иногда лежат рубашкой вверх, скажу: «Позвольте поправлю». А сам: ага, дама-то здесь. Ты что, это же великое искусство. Люди это не понимают и ненавидят. А я понимаю, почему потерял свою память. Я так напрягал ее, чтобы запомнить предельное количество ходов, знать, у кого какая карта. В игре есть законы логики, да, но ты не можешь ими овладеть. Бессмысленно формулу искать, но есть приметы, что за этой картой придет эта, а за ней эта, а если так, то будет вот так — мозг потом просто взрывается. А если потом еще пить, а если еще…

— А как вы начали злоу…

— От радости. Эйфория, ты понимаешь. Думаешь: ага, этот кандидат наук, этот директор, этот еще что-то, а в результате у меня денег больше в десять раз. Мне еще дед объяснил, что самое ужасное в игре: ты не стои`шь у станка, ты не в учебной аудитории, ты просто один вечер напрягаешь весь свой организм, а самое главное, все свое серое вещество, и в итоге обставляешь всех. У меня было придумано столько ходов. Потом только об этом и думаешь. Как еще, как еще, как еще. Потому что на выходе ты либо ни с чем, либо деньги сыплются из кармана, сыплются из кармана.

— Когда сыплются — вы проживали не один раз, да?

— Не один, конечно.

— А хотя бы на десятый раз не…

— Невозможно.

— А жена как?

— А я? Вот представьте себе, молодая семья, начинаем жить, а вдобавок началось это время, когда денег нет нигде вообще. Супермаркетов, как сейчас, не было, все нужное продавалось в «комках». А там цены в десять раз выше, чем они были бы в магазине, если бы в магазине что-то было. Короче, вы ничего не купите — ни туфли, ни колготки, ни лекарства.

— Ни еду нормальную.

— Да, еда на рынке. В магазинах-то по талонам. И пусто. Просто пустые полки. И ждешь, когда позвонят: «Есть игра».

— То есть вы одобряли игру?

— Конечно. Потом-то мы долго свободны.

— Как раньше в море мужей отправляли, так вы…

— Сидишь пять, шесть, семь часов. Уйдет вечером. И до утра. Всю ночь боишься. Могут же на перо поставить. С таким ужасом смотрели фильмы, где ловят за руку, и человека нет, концов не найти. Сколько у нас таких случаев среди знакомых.

— Хорошо, два-три раза отпустили на игру, но пятый…

— Так это нечасто, возможность была редкой. Когда еще съедутся те, кому нужно денюжки потратить. Не знаю, что они так в себе удовлетворяли, но…

— А не было чувства, что у близкого человека зависимость?

— От карт у него зависимости точно не было.

— От карт не было, да. Цель благая была. Ради сыновей, жены. Ради семьи, чтобы жить нормально.

За окном усиливался ветер — уже не видно, зато слышно всё лучше.

 

 

VI

Фотинья Андревна аж подскочила, перед тем как рассказывать дальше.

Митрий Николаич тоже оторвался бы от стула, но болезнь держала. Без помощи трудно передвигаться, но уже который год вместе учатся ходить заново. А летом побывали на Дальнем Востоке. На коляске к самолету, к морю и по музеям.

Разговор продолжился не о путешествиях. Другая память буквально вспыхнула и заполнила пространство гостиной. Фотинья Андревна за двоих разыгрывала то, что говорила:

— И вот утром после игры он самый главный. И мы вместе на столе раскладываем: это дедушке с бабушкой долги вернуть, это за квартиру заплатить, это сейчас пойдем в ресторан — и пойдем такие. Всё разложили, долги раздали и весело живем. И радуемся, пока опять не закончится все, хе-хе. Еще мы делали как в кино — это правда. Деньги вот так подбрасывали — как в кино показывают, всё так. Раскидаем по комнате и валяемся на них. Раньше ведь наличкой деньги носили. Сумками хозяйственными, коробками картонными. А доллары аккуратненько в дипломатах лежали. У нас были знакомые, у которых всегда в доме такой дипломатик. Возле него люди с оружием целыми сутками, даже не выходили, нельзя.

Фотинья Андревна перевела дух и продолжила:

— Ну вот, мы повалялись, разложили на кучки, и я пошла в «комок». А что такое «комок»? Это крошечный такой «комочек», и возле него люди в три ряда смотрят на прилавки: «А чё там, а чё там, а чё там?!» И смотрят, облепив. А я такая захожу и говорю: «Мне бутылочку вина вот эту, за шестьсот долларов, пожалуйста». И все такие выпучатся: «А-а-а! Квартиры две тысячи долларов сто`ят, а эта вино за шестьсот покупает?! А-а-а!» Такие все люди-то, сами знаете.

— А реально отложить на квартиру не думали?

— А зачем? Я еще сыграю.

— А когда это все-таки закончилось?

— Ой… когда…

— Закончилось, когда…

— Не помню…

— Я думаю, игры закончились, когда Митю из художественного салона уволили.

— А, да, правда.

— Он был уже в таком состоянии, ничего не понимал. Последние два года вообще просто пил.

— Да, я в конце рабочего дня бухгалтеру говорил: «Ты деньги, деньги собери, я поехал. А завтра я не приеду, так что давай сейчас. Или завтра сама повезешь мне деньги».

— Просто мы же не знали, что это болезнь и его лечить надо.

Фотинья Андревна села обратно за стол.

 

 

VII

Не сводилось же все к одной игре — даже если это кинг. Знаю, была еще галерея.

— Как появилась наша галерея. Мой друг детства — свидетелем был на свадьбе — писал неплохие картины. И сказал: «А давай моими картинами поторгуем? Я сам очкую, а ты сумеешь продать». И я устроил первую выставку. Догадался пригласить второго художника. Нашел зал на тридцать картин. Говорю, с каждого по пятнадцать. И что? Друг мой принес одну картину. Зато художник запасной — тридцать. Меня тогда впервые поразила дикая необязательность творческих людей. Звонил ему постоянно: «И что? Через два часа выставка. Мы тебя будем продавать-то или меня? Убьют ведь, и всё, понимаешь?!»

— А если не пришло вдохновение?

— Та работа была механическая. Хотя, может быть, я чего-то не понимал. Мы с Фотей даже приезжали к нему домой, сидели с ним, заставляли делать. На нем я хорошо руку набил. И мы с Фотей открыли свою галерею. И, пока был в уме, выставляли, продавали, выискивал приличное искусство где только можно. И все крутилось, вертелось, жизнь была вокруг всего этого. Потом зачем-то ушел управляющим в казенный художественный салон, угораздило…

Фотинья Андревна сидела не то чтобы рядом, но подхватывала:

— А самого продаваемого художника мы всегда держали в секрете. Никто не знал о нем, кроме нас. Он еще мог подделать все что угодно. Давно не звонил, наверное, нет в живых. Он был вепс, на учете стоял, потому что из малочисленного народа. Где рисовать научился — не говорил. Жил в какой-то деревне. Нам соседи его показали: «Вот у нас картины — не то что у вас!» А мы с Митей: «Ой, можно его к нам? Посидим, поговорим». И дальше только мы его продавали. Он делал такие вещи!

— Он еще писал стихи, к сожалению. Ужасные. Был влюблен в жену своего приятеля. Иногда со мной откровенничал. А я: «Подари кольцо с камнем хорошим». А он: «Как у тебя все просто…» А я в этом деле без длинных подходов.

— Короче, если кому-то в подарок нужно картину, мы точно к нему — он прям всем нравился. Но его никто не видел, хе-хе-хе.

— В городе жилья у него не было. Мы встречались на квартире его друзей-уголовников — это называется малина. Вышел с зоны — куда пойдешь? В малину, там начинают жить. У братвы общак, они помогают друг другу. И друга-художника на улице не оставляли. Это была обычная трешка на последнем этаже. Обстановки никакой. Стулья, стол, тахта, тюфяк лежал на полу — кто-то спал. На стенах ничего. И что меня поразило — просто лампочки, ни одной люстры.

— Да, я эту квартиру запомнила на всю жизнь. На такой выставке мы не были никогда. Для его приятелей это было событие: кто-то из них пишет картины и кто-то приедет их покупать. И все картины были развешаны очень серьезно. С душой даже.

— И все-таки публика в городе была такая, что живые художники шли хуже, все хотели себе какое-то имя. Каждый раз примерно так. Приходит человек: «Мне бы хотелось такую-то, вот такого-то…» Я всегда слушаю и отвечаю: «Не обещаю, но непременно попробую». А в голове уже прокручиваю, у кого это подделаю. Потом надо выдержать время. Не завтра, через месяц, два, три звоню: «Вот, помните, вы тогда говорили, что хотели бы? Так вот, у одного человека совершенно случайно… есть». И начнется радость: «Любые деньги!!!» А я: «Ловлю вас на слове! И знаете, еще тогда хотел сказать: у вас отличный вкус».

— Иногда люди возвращали — понимали, что с картиной что-то не так, хе-хе. Крайне редко, но случаи были. Мы всегда с радостью брали, тут же деньги возвращали. Не хотите — не надо. Мы быстро заметили, что картина, которую вернули, тут же — вжух! Вот такая вот примета старых галерейщиков. Мошенники, они ведь все отнимают. У нас было не так: у тебя что-то остается, даже красивенькое чаще всего.

— Память, воспоминание…

— Нет, почему? Картина, предмет какой-то.

— А был художник, с которым я больше всего любил работать. Мы знакомы с пионерских лагерей. Правда, он без травы не жил. У него даже руки тряслись, но рисовал отлично, ровно. А в квартире окно у него было заколочено фанерой.

 

 

VIII

Фотинья Андревна предлагала и кофе и чай, но мне хотелось дослушать. Когда же истории выведут к тому Митрию Николаичу, которого знаю я. Грузный человек, но с тонкими аккуратными кистями. Взгляд настолько открытый, что, не будь круглых очков, рассеялся бы. И какая-то приметная седина — белая-белая.

— Скажите, а вы у этого художника впервые попробовали?

— Да нет, вообще-то в институте. А, да — на Соловках. Приехали московский студенческий отряд, питерский и наш. С питерскими как-то не пошло. А с московскими быстро, они всегда нам: «Вы чего все на портвейне? Давайте пошабим?» А я не знал тогда, что это значит.

— Ощущения-то хоть какие?

— У тебя очень хорошее настроение, ум обостряется настолько, что прям сечешь каждый момент. Потом это начинает проходить. Со временем.

— И хочется вернуть эту остроту ума?

— Конечно. То ли сам задаешь мозгу это состояние, то ли реально приходит какая-то предельная концентрация и собранность. Какое-то время кажется, что ты можешь решить любую задачу не задумываясь.

— А когда поняли, что это уже болезнь?

— Когда стал забывать всё, да? Фотя, скажи ты. Я же не помню.

— Мы долго думали, что он разыгрывает свои потери памяти. Мы же не знали, что это болезнь. Трудно же поверить, что ты говоришь с человеком, а он через минуту как чистый лист. Это всё те же последние годы, когда он работал. Две тыщи второй и третий.

— Да, я помню, тогда мне стало казаться, что в нашем доме есть подвал. И там живут люди. Говорят, при моей болезни это распространенная история. Помню, как спрашивал на полном серьезе: «Как мы оставим тех, которые у нас в подвале?» У меня даже имена были. Какие мог себе описать. Прочитал потом, если есть хотя бы зачатки образования и воображения, то мозг, твоя нейросеть, за тебя дорисовывает.

— Да, природа же заполняет пустоты… А в какой момент стало страшно?

— Я могу сказать. У Мити в какие-то моменты наступало просветление. Но ненадолго. Буквально минуты. Возвращался его прежний голос.

— Из-за болезни изменился голос?

— До неузнаваемости. Прямо лицо поменялось. Он же был такой одухотворенный. Острый взгляд. А стало — вот. Сейчас это уже не он. Это не он. Мы аж, затаив дыхание, ждали: «Ах! Папа вернулся!» Но это проходило быстро. Минуты, и всё. В один из таких моментов он сказал: «Идиотия подступает. Очень страшно». У него прям такие глаза были: «Очень страшно подступает идиотия». Тогда мне тоже было страшно. А в самый тяжелый раз вообще две скорые не понимали, что с ним делать. Сначала мы вызвали обычную, потому что он уже перестал ходить совсем. Сказали вызывать психиатрическую, а ее можно ждать полдня. Бывает, уже приступ закончится, и близкие звонят: «Спасибо, мы сами справились». Но тут было не справиться, это не описать. Это, как сказать… Человек себя полностью потерял. Он-то ничего этого не помнит.

— Да, да, я не помню.

— Через несколько дней я пришла навестить, и врач сказал: «Должен вас предупредить, что прежним он больше не будет никогда. Вы должны это четко понимать. Он больше не вернется».

— А физически все еще было хорошо?

— Не-а, ноги уже отнялись. Это был уже чистый доходяга.

— Да, я думал, что помру. Без конца видел умерших родственников. Кто-то со мной постоянно разговаривал.

— Погодите. Про людей в подвале, родственников — это вы помните почему-то?

— Потому что это очень ярко. Я реально ощущал, что где-то мать здесь рядом.

— Да, и самое главное. После этого жуткого «чего-то» — даже приступом это не назвать — просто человек поменялся. Одномоментно стал другим. Был твой муж, а теперь другой человек. Всё.

— Погодите. Вы же сами говорили, он забывался постепенно?

— Да. Но так чтобы безвозвратный переход — это было резко. Он тогда представился врачам другим человеком. Рассказал, что он артист в театре. Про спектакли, в которых играет. Подробно описал, что происходит на сцене, в зале, за кулисами, какая интересная у него работа. А про детей и жену ничего не знал. Про сына долго спрашивал: «Это что за мужик здесь ходит?»

В моей голове крутился вопрос, только не понимала, кому именно задать его:

— И вы настаиваете, что кинг в этой истории ни при чем?

Ответила Фотинья Андревна:

— Конечно, болезнь с кингом никак не связана. Причина одна. Не что-то другое. Врач совершенно четко сказал: всё из-за сочетания. Если бы одна водка, но совместное употребление дает его заболевание. Сейчас только другого типа — не алкогольное. Сейчас-то уже давно не пьет, а забывать продолжает.

Митрий Николаич совсем поутих.

 

 

IX

Подумала, может, зря затеяла такой разговор.

А мне искренне хочется узнавать о том, что не я прожила. Правда, в кинга меня все же учили играть — в этой самой гостиной, но дело не дошло даже до смешных ставок. Помню, что поначалу совсем не понимала этот дом. Потом стала приглядываться, а теперь пробую вслушаться. И появляется что-то общее. Вот мои бабушка с дедушкой тоже играли — правда, в дурака. И погулять любили — правда, в основном дома и по праздникам. А я с детства любопытничала. И дедушка во всем помогал разобраться. Только иногда шутил про оторванный нос на базаре.

Кажется, Митрий Николаич пытался что-то вспомнить:

— Да, в больнице у меня тоже было много приятелей. Гена, Юля, Виталик, этот еще, как его…

— Они потом все к нам в гости приходили. Юля — просто красавица. Они все лежали в смешанном отделении, где патология не опасна для окружающих. В основном дементные, косящие от армии и самоубийцы. Вот Юля была самоубийцей. Я как-то подвозила ее дядю, он рассказал про ее несчастную любовь, про мужа, как лишили родительских прав.

— Митрий Николаич, а домой хотелось?

— Нет. Наоборот, казалось, что это дом. Там такая община. Там любовные истории, там игра в карты, там прогулки, там курить разрешалось. Лишали, только если ты себя неправильно вел. Прям как в «Пролетая над гнездом кукушки», только с примесью Совка и, так сказать, российского менталитета, который не придумать ни одному западному фильму. Во-первых, все врут. Все врут так, что хоть полки приколачивай к ушам. Порой думал: вы что меня — совсем за дебила держите? Они и то, они и се. Кто-то чемпион мира, кто-то королева красоты, кто-то изобретатель, кто-то ученый. Я останавливал: «Минуту, минуту, минуту… Кроме рож типичных лесозаводских я никого здесь больше не вижу». У меня кличка так появилась — Профессор.

— Да-да, это правда! Там был такой узкий длинный коридор, и, когда я приходила, по нему раздавалось: «К Профессору пришли! Позовите Профессора!»

— Да, очень много несчастных людей лежало. По-настоящему прямо. Особенно самоубийцы — их целая палата. Неудачи там, неудачи сям.

— А как они спаслись? Кто-то вытащил?

— Да, как ни странно, всех спасла скорая помощь. Да и больница сама по себе прекрасная. Если видят заболевание дополнительное — вот у меня псориаз — повезли к кожнику, выписали мазь, капельницы.

— У них и питание превосходное. И занимаются с ними целый день. Не так что обход врача, а потом люди сидят целыми днями. У них занятия групповые, индивидуальные, какие-то лекции. Музыкальный работник был. Организатор досуга больных.

— Вы там песни разучивали?

— Мы спектакли играли! Там и свой музей был. В общем, там все было.

— А семья?..

— Понимаешь, когда ты там, у тебя исчезают вот эти все категории. Не ощущаешь себя ни женатым, ни замужним, ни отцом, ни матерью. Тебе вообще кажется, что родные твои — вот они. Больные, врачи, медсестры. Братья и сестры. Только однажды ночью ты просыпаешься и не понимаешь, где ты и что с тобой происходит, и почему ты здесь… Это настолько жуткое противоречие. Думаешь: эти-то понятно, все уроды, но почему именно со мной это произошло? За что? Сам-то в белых одеждах, что ты! Был там один, говорил: «То, что я здесь уже двадцать восьмой раз — это обстоятельства. Обстоятельства!» Это я запомнил.

— А главное приобретение из больницы, которое нас прям спасало, — это Кеша. Сумасшедший, но превосходный электрик, мастер по ремонту бытовой техники. Ну и всему другому, что еще по дому иногда делать надо.

Фотинья Андревна вздохнула и огляделась по сторонам. Я обратила внимание, что в гостиной с таким количеством вещей почти не пыльно.

Хотя еще несколько лет назад было.

 

 

X

Еще заметила, что Митрий Николаич иногда почесывает бедро.

Увидела в этом что-то детское, трогательное, даже, наверное, улыбнулась. А потом опустила глаза и увидела ноги, сплошь в красноватых чешуйчатых пятнах.

Я тоже часто хожу дома в свитере и шортах. Спине теплее, а ногам просторнее.

Фотинья Андревна подскочила со стула:

— Вы видели, что за окном-то?! Снегу нанесло, только этого не хватало, как в аэропорт сейчас ехать? Пойду машину откапывать.

— Да, я скоро спущусь! Митрий Николаич, у меня самолет, но еще вот что скажите, как вам кажется… что вы оставили сыновьям?

— Я считаю… что в какой-то мере… я передал обоим свое отношение к жизни.

— А какое оно?

— Слегка скептическое. Но добавлял: обязательно прощайте, если видите хоть какую-то возможность. Прекратить общаться можно, да, но… И конечно же, дом. Я всегда хотел дом. Хотите — продавайте, хотите — живите. Но дом наш, земля выкуплена.

— А расскажите, как появился дом.

— Совсем еще маленьким я приходил в родовой дом. Он передавался несколько поколений. Я туда был вхож по бабушке, маминой маме — она из этого дома. Достался он ее брату, его детям. И, когда моя та родня потеряла дом, так мне было обидно, что прямо… вот… физически прочувствовал, что не надо так делать. Они еще теряли его медленно, по частям. А для меня походы туда были путешествием в сказку. Я знал, что в субботу отец работает коротко и, возможно, в одну из суббот мы с родителями поедем в дом. Причем, если дед не даст машину, мы будем добираться на нескольких трамваях, идти пешком туда, где просто сказка самая настоящая. Это речка Соломбалка, это густо светящиеся фонари, это деревянные дома на каменном или просто хорошем фундаменте, у каждого обязательно двор с могущественным палисадником, запертыми воротами, собаками, какой-то еще живностью — ну сказка, самая настоящая. А внутри мало того что мебель старинная — старинные лампы, елочные игрушки, иконы — дух, который не выдумать, не придумать.

Я как-то давно для себя понял: если человек хочет в этой жизни чего-то добиться, самый крепкий тыл — может быть, семья, да, но еще место, где ты живешь. То, что тебя окружает, где ты находишься, красиво это или нет. И я помню, как по совершенной глупости родители разменяли дедушкину сталинку и мы уехали в хрущобы. Для меня это самое жуткое время. Причем оно совпало с переходным возрастом, когда многое формируется. И много дурного приобрел как раз оттуда, наверное.

Потом я снова жил в хороших квартирах, но все время была одна и та же мечта — свой дом, свой дом. И вдруг одному городскому дельцу очень понравилась наша квартира. Ему кто-то сказал, что я все время думаю о доме, прямо как Федор Абрамов. Только у него — хотя, может, я неправильно понимаю — это что-то, что нельзя покидать ни при каких условиях, это часть человека. А мы, из-за того что многое меняли и многое менялось вокруг, по-другому понимаем дом. Я заразил своей мечтой Фотю. И вот нас привезли в этот дом — огромный. До этого смотрели одноэтажные, двухэтажные с какими-то надстройками, а тут сразу — триста с лишним метров.

— Но вы не думали, что это все нужно… отапливать?

— Вообще нет. Когда столкнулись, думаю, Господи, надо же с домом прикладывать сразу: дом плюс обязанности по уходу за ним — как за живым существом. И Фоте пришлось осваивать канализацию, электричество. А нам уже за сорок, поздновато все это. В дом сразу начали приходить разные знакомые и люди, которые искали знакомства. Они, конечно, говорили: «Как ты роскошно живешь, у тебя в городской черте свой дом!» И мы подумали: «Ну ладно, будем жить».

— Но эти просторы наполнять еще нужно…

— Да, да, да. С этим мы тоже столкнулись. Но тогда хватало всего. У нас картины, вазы — чего только в дом ни тащили, когда торговали антикваркой! А еще у нас был друг-актер. Пока не уехал из города, он здесь, в нашем доме, устраивал поэтические, театральные вечера. Компании собирались отличные, огромное количество ипэшников, ученых, врачей — тоже моих друзей. Было очень весело, невероятно просто.

А по большому счету, знаешь… один из друзей, кто первым переехал в свой дом, говорил: «Ставни на окна, замки на двери, лег и лежи. И никто тебе не нужен. И даже по нашим законам никто без санкции прокурора зайти не может». А друг-англичанин рассказывал, у них так воспитывают веками: «Твой дом — твой ковчег, на котором ты плывешь по этой жизни». Тогда не понимали, может, а сейчас понимаю. Я же северянин совсем — Ненокса, Архангельск и, главное, Соломбала. Не было здесь крепостничества, и северные дома лучше всех это подтвердят. Никто не владеет твоей душой — ты понимаешь, в каком я смысле — если у тебя есть свой дом. Да пошли вы все подальше, в конце концов.

Я подошла обнять Митрия Николаича.

 

 

XI

И застыла рядом еще ненадолго.

Придвинула стул поближе. Во дворе зажглись фары. Машине еще нужно прогреться.

— Митрий Николаич, откуда все-таки фраза «Кинг папочку любит»?

— Помню, сидели совсем без денег, и я пошел в казино. Сказали, туда совсем без денег нельзя, и я что-то у кого-то занял, что-то продал. Вернулся домой и вывалил кучу денег. Тогда и была впервые произнесена фраза: «Кинг папочку любит!» Кажется, сам ее придумал, но точно не помню, тут врать не буду. Главное, была решена уйма наших проблем — на много, на много времени вперед.

— А почему снова проблемы появлялись?

— Так я ведь ужасно себя веду, постоянно. Особенно по утрам это понимаю. Бабушка приучила начинать день с молитвы за близких. Только, сказала, немного их должно быть.

— И даже после ночной игры с утра молились?

— Да нет, конечно. Есть же великая фраза: «Я нагоню! Я нагоню!» А ночью, когда один и темно, если еще не во всем себе врешь… я даже стихотворение написал — сыновьям. И чуть ли не на коленях стоял. Перед обоими, но простил вроде только старший. Видимо, не застал самого ужасного меня, уехал учиться. Ему в науке с нашей-то азартностью многого удается достичь. А еще смекалка — с раннего детства. Представь, только научился ходить, еще не говорил, а случайно закрыли одного в комнате. Это было в доме его крестного. И наш смог открыть дверь. Рядом стоял стул — передвинул. Достал до ручки — приоткрыл дверь. Убрал стул и только тогда вышел. Сообразил, если дверь со стула откроет — упадет. Я, когда услышал, не поверил, но отец Виктор сказал: «Митрий, я-то тебе врать не буду».

А в школе учительница спросила сразу: «Почему ваш сын отвечает всегда по-другому, но всегда верно? Когда я задаю вопрос, у меня есть ответ. И ваш сын всегда отвечает по-другому, но я не могу сказать ему, что его ответ неверный». Я тогда прямо ей: «Может быть, потому что он не дурак?» И потом я делал все, чтобы он мог учиться у лучших в городе.

— А вам бы хотелось, чтобы он вернулся на Север?

— Правда?

— А мне зачем неправда от вас?

— Нет. Нынешний Архангельск — это не его место. И Питер, наверное, тоже. Я бы, конечно, хотел, чтобы он куда-то… в хорошую страну. Чтобы его мозги постоянно кипели, а не решали профсоюзные вопросы «чья очередь менять мебель». Когда он домой приезжает раз в полгода и мы разговариваем наедине, я понимаю, какими проблемами занята его голова и насколько это интересно. И сколько сил и времени приходится на мелочи. Мне так обидно, когда он рассказывает о том, что этот дурак, этот дурак, этот дурак. А дураки-то ведь не заканчиваются, вот в чем дело. Я бы, конечно, хотел, чтобы в итоге нас всех ничего не держало.

— А как же дом? Вы готовы, что его продадут при вашей жизни?

— Да. Уже теперь похоже, что да. Прикинул себе, где бы еще хотел пожить, и понял, что Архангельском я перенасыщен, здесь меня уже ничего не удивляет. Вижу только, что все по каким-то прежним сценариям развивается. И в искусстве, и во власти, и в области духовного. Повтор, повтор, повтор, все время повтор. А по новостям смотрю, в некоторых странах сейчас такие интересные вещи происходят, что…

— Но вы помните, что это в телевизоре?

— Да, да, конечно. Разумеется. Тогда под Питер куда-то, к заливу или в Пушкин…

Мы обнялись еще крепче. Митрий Николаич перекрестил меня на дорогу.

 

 

XII

Снег повалил, как всегда, не вовремя.

Темно, дворники, встречные фары, но мы едем. Фотинья Андревна водит резко на поворотах, но мне спокойно, когда она за рулем:

— А я теперь еще в академическом хоре пою. Уже второе занятие. Они поют многоголосием, только я их совсем не слышу. Педагог сказала, мне нужно вторым голосом петь, заменить женщину-альт. Концерт через две недели, десять песен — и все на три голоса. А я вообще не могу попасть. Может, за кем-то тянулась бы, но не слышу даже тех, кто ближе ко мне, чем дворники эти. А сама не могу, навыка-то нет. Слух вроде был, но еще выучка нужна. В общем пока безуспешно. Ужас какой-то, стыдобень.

В церковном хоре всё четче. Там ноты поются во всем мире одни и те же. Можно просто взять литургию из Интернета и распеваться. Некоторые только на занятиях поют, раз в неделю, а я-то дома занимаюсь. И сама чувствую, что намного лучше тех, кто пришел на месяц раньше.

— А зачем вам тогда академический хор?

— Слух. В этом же смысл. Многоголосие чрезвычайно обостряет слух. А такой хор — академический — у нас только один. Я подавала заявку весной, а пригласили только сейчас, когда ушла женщина-альт. И то потому, что я указала наличие музыкальной базы. Меня же мама отправила на фортепиано.

— А в церковный хор как вы попали?

— Разговорились на кладбище. Пошли к нашему другу, а встретили его родственницу. Она поет в церковном хоре на берегу Соломбалки, пригласила меня. Первый раз я тыркалась, но уже хоть что-то. На службе еще не пела, но уже разучиваю литургию. Я давно заметила: чтобы петь, надо сначала слова учить, чтоб от зубов отскакивало. Сижу вечерочками, третий месяц. Что-то свободно уже. И какая-то сосредоточенность появляется. Я все время обычно мечусь, мечусь, а после ковида совсем. Какая-то суета. Я же на частные уроки еще полгода хожу. Митя об этом не знает. Скажет, впустую деньги трачу, которых и так нет. Он скажет и забудет, а во мне-то останется. Так вот, педагог сразу сказала: «Вы как только суетиться начинаете, сразу мелодия не строится. Но я пока не могу понять природу вашей суеты». Я ей говорю, старческая суета. А она: «Тогда проще всё, проще. Спокойно вздохнули, и голос появляется. Начинать нужно сначала. Первые ноты прова`лите, дальше никто слушать не будет». А я привыкла: начну быстро-быстро, а потом уже как-нибудь что-нибудь к середине. Она педагог жесткий, но говорит: «Я же не могу вам под дых давать, чтобы вы дышали!» Поэтому дома я сама бью себя кулаком по животу.

— А когда вы до этого пели последний раз?

— До замужества, получается.

— Все замужество не пели?

— Не-а. Может быть, первое время играла, пока мама его была жива. Она прям очень любила, когда мы с ней вдвоем играли. Еще подружки ее с нами.

— У вас же в гостиной пианино стоит, оно вообще не звучало в этом доме?

— Нет, почему, даже было настроено.

— Вы играли?

— Нет, не я. Приходили друзья. Много же музыкантов приходило. А сейчас — как? Надо выключить его телевизор, куда-то девать все, что на крышке расставлено. И да. То, что он вам сегодня порассказывал, там половина вранья. Болезнь его никуда не делась, она при нем.

— А что однозначно правда?

— Фамилия, имя, отчество. Остальное так, отдаленно. Все это было не так, не тогда. Старший, по-моему, до сих пор думает, что папка всех разыграл. Это же сняло всю ответственность. И деньги зарабатывать не надо.

— А мне он рассказывал примерно так: «После нескольких обломов папа зарекся иконами заниматься, опасно для здоровья. Но в две тыщи каком-то году нашел икону — изумрудный оклад, без шуток, настоящие изумруды, не какие-то голимые; еще рубины — и чего только не было в этом окладе! Она стоила как церковь! Как часть Исаакия стоила. И ее украли — папу нашли в центральном магазине с пробитой головой. Долго лежал без сознания, а потом и начались настоящие проблемы с памятью. Ударили с такой силой, что в голове что-то повредилось. Больше у папы не было просветлений. Это была точка невозврата. Вот история правдивая».

— Да, это тоже похоже на правду.

Мы резко затормозили. Первый большой снегопад, а на дорогах уже неразбериха. Я давно выучила, главное — ничего не говорить водителю под руку, сам лучше разберется:

— Это что такое творится-то, а?! Как тут можно разъехаться, а?! Еще эта темень. Да я вообще ничего не вижу, если честно. Кошмар какой-то. Еще снег рябит. Вот поворот же, да? Сейчас мы за этой машиной. Вот и зима. Пожалуйста. За час. Хе-хе.

У Фотиньи Андревны все пять лет одна синяя спортивная куртка — с ранней осени до поздней весны. А летом просто снимает ее, и то не всегда. Лето бывает разным, особенно в последнее время.

 

 

XIII

С горем пополам выехали на прямую трассу. И даже не опаздываем.

— Фотинья Андревна, а вы тоже мечтали о доме?

— Конечно. Дом — это остров. Мы же не можем купить остров, но смогли купить дом, поставить забор и жить. Мы же работали, тратили силы, время, здоровье потратили. Общались иногда с малоприятными людьми, художники-то — люди разные. А когда переехали в дом, вокруг нас появились люди, у которых дома. Глядя на нас, одна пара, которая давно хотела дом, построилась наконец-то — из лиственницы колоссальной ширины. А мы первый этаж сдаем, и вообще можем устроить там все что угодно — одно время была парикмахерская, может, когда-то устроим кафе. А может, не будет ничего, ну и ладно. Свобода в самой возможности. Раньше нам говорили: работать на себя — это свобода. И мы работали на себя, а теперь наконец-то на себя можно тратить время.

— А развестись вы когда-нибудь хотели?

— Конечно. Я даже госпошлину оплатила. Потом выяснилось, что он болен. И всё. Нельзя же бросать больного человека. Читали, какие были причины развода в царской России? В том числе сумасшествие.

— Но вы, наоборот, не развелись.

— Да хрен знает. Общие дела еще. У нас долго были какие-то общие дела. Понимаете, доходов тогда вообще никаких. Ни он по отдельности, ни я по отдельности — мы ничего не значим. Разделиться значило бы стать никем. По отдельности мы никто.

— А вместе?

— А вместе мы сила! Хе-хе! Вместе мы убойная сила! С нами никто не мог сравниться.

— В чем?

— В нашем бизнесе. Все под нами были. Какой богатый человек пойдет покупать картину к задрипанному торгашу? Был у нас друг, у него брат прибандиченный рыскал-рыскал — нашел икону. Очень дорогую, хорошую. А кому продавать-то? Мы антиквариатом занимались потихонечку: если вещи хорошие, старинные попадались — отказываться, что ли? И, повторяю, тогда покупатели нужные только у нас.

— А все-таки близкие друзья у вас были?

— У Мити был один. Его родственница-то в хоре поет. Он умер давно. А подружились они в институте. Когда убили Джона Леннона, по радио Би-би-си передали виски` сбрить. И двое пришли на лекции с бритыми висками. Их куда-то вызвали, и так они нашли друг друга. Остальные друзья оказались проходными, как показало время.

— А у вас были подруги? Прям чтобы родственная душа.

— Была одна, умерла от рака мозга. Она, да, не подруга на вечеринку. Прям тянула меня к образованию и всему. Очень хотела, чтобы я что-то окончила. Вы же знаете, я трижды поступала и бросала на середине. На вечернем пыталась, но, представьте, уйду на лекции — уже сидит шобла. Квартира большая, и люди в нее шли и шли, шли и шли. Я всегда ему говорила: «Вроде за одного человека замуж выходила?» Им тоже говорила: «У вас жены и дети, вы чего все у нас?» Иногда Митя идет по улице, а за ним как за Петром Первым. У него еще плащ такой был — развевался. Такой был человек.

В темноте возникла оранжевая надпись «Аэропорт». Вышли из машины и крепко обнялись. Фотинья Андревна осталась под снегопадом:

— Хорошего полета вам! И нашему-то скажите, мы его дома ждем. Вас обоих! Зима скоро.

Той зимой наш-то сделал мне предложение.

Летом мы зашли в этот дом уже мужем и женой.

 

 

 

Кто-то считает вагоны

На Пушкинской площади звучат стихи.

Очень уж выразительно, громко, но это мелочи. Главное, памятник не один в день рождения поэта. И погода какая-то праздничная — лето в Москве созревает.

Я проездом и, раз так совпало, решила поздравить друга, у которого тоже сегодня день рождения. Он вдали от семьи пятый год, но скоро вернется домой. Вовсю монтирует дипломный фильм, сдает последние экзамены. Сейчас едет со съемки, помогает кому-то на курсе. Наверное, без взаимной подмоги совсем нелегко сделать что-то многослойное вроде фильма, тем более поначалу. Это я уловила из рассказов друга о вгиковских буднях.

И вот стою с пахлавой в руках, довольная. Солнце из каждого угла, и неважно, что вечер вот-вот. У памятника выразительно звучит: «И каждый смотрит на дорогу с волненьем гордых, юных дум…»

Успеваю написать: «Жду на Пушкинской площади». И телефон разряжается. С ним такое бывает, со всеми бывает. Отрываюсь от экрана, распахиваю глаза на всю площадь и понимаю, сколько же людей вокруг. Радость за Пушкина сменяется волнением за нас: разминемся без телефона, запросто. Начинаю искать, кто сможет поделиться зарядкой. Выбираю человека в толпе:

— Здравствуйте! Скажите, у вас есть портативка?

— Не понял…

— Портативный аккумулятор! У меня телефон разрядился, а у друга день рождения…

— А, без проблем. Держите. Поздравьте с моего.

И незнакомый мужчина протягивает мне телефон.

— Спасибо! Но я наизусть не помню. Надо мой спасать…

— А, понял. Держите.

И дает портативный аккумулятор, как просила, даже с проводом. Так всё быстро, даже успеваю обрадоваться. Только провод не подходит. Мужчина осматривает мой телефон:

— Хм, понятно. Друг сюда приедет?

— Да-да, к Пушкину.

— Понял. Ждите здесь, ладно?

И я жду. Слушаю стихи, никого больше не выбираю в толпе. Жду недолго:

— Держите.

Мужчина протягивает провод — новый и подходящий.

— Вы серьезно? Где вы взяли?

Говорю я вместо спасибо.

— Внизу, в переходе.

На секунду чувствую себя пещерным жителем, а не молодой девушкой, и опять говорю вместо благодарности:

— Ничего себе, так просто. Я вас и так задержала, вы это…

— Я никуда не спешу. Некуда спешить. И пожалуйста, деньги не предлагайте.

— Ну скажите хотя бы, как зовут вас?

— Ну, зовите Онегин.

— Ха! Чего вы сразу! Пушкина любите, да?

— Не знаю. Просто начали читать стихи, я остался.

— Вы тоже не местный?

— Нет, сегодня уезжаю.

— Я тоже.

— Друг-то ваш где?

Телефон как раз ожил.

— Вот! Написал, что на съемке задержали, но уже рядом. Видите, как все хорошо! Спасибо вам! Вы так выручили, даже не представляете. Друг скоро уедет в Узбекистан, и вообще непонятно, когда мы еще увидимся. Кстати, меня Варя зовут. А вы так и не скажете?

— Я же сказал — Онегин. Это позывной. Ладно, а зовут меня Яков.

— Яков!

И тут из метро появляется знакомое лицо:

— Эльдор!

Хорошо помню ощущение в ту минуту. Обычно оно бывает, когда возвращаюсь домой после дороги. Мирное, светлое и даже глубокое ощущение, что можно обнять всё что хочется и ничто не вмешается в эти секунды, не собьет их и не нарушит. Сколько опоры в этом чувстве, как я цепляюсь за него! — и не только на многолюдных площадях. На них, конечно, еще сильнее цепляюсь.

— Эльдор, это Яков! Яков, это Эльдор!

Я знакомлю так, будто мы садимся за общий стол, а не прощаемся в первую и единственную встречу. О главном чуть не забыла:

— А, да! Эльдор, с днем рождения! Это тебе. Не тортик, а что-то поближе к дому!

Яков и Эльдор пожимают руки. Я рассказываю, что и как тут произошло. Эльдор улыбается, прижимая к себе пахлаву. Я подхватываю его улыбку. И кажется, Яков тоже.

Мы прощаемся с Яковом. Дальше пешком на вокзал — скоро мой поезд.

Закат встретил нас на перроне. Сидим на скамейке и видим себя в отражении моего поезда. Я в голубой рубашке, Эльдор в желтой футболке. Хорошо, что пришли заранее. Можем еще посидеть. Говорим будто с запасом, на будущее, но о прожитом, планы не обсуждали. Да и какие планы, когда одна пишет, другой снимает — и оба только начинают. Идем по большим улицам, и с них так отчетливо сходит солнце. Настроение становится вечерним. Эльдор не просто уставший, а вымотанный, чувствую между слов. Ему бы сейчас в поезд, а не мне. И прямо домой. Но об этом не говорю. Все равно уже скоро.

Мимо нас проносится компания с громкими чемоданами:

— Кто-то считает вагоны?! Сколько нам еще осталось?

— Да без понятия!

— Какой-то бесконечный поезд…

А я тем временем вспоминаю о персике. С утреннего аэропорта ношу в сумке — живой, невредимый. Успеваю рассказать, откуда он:

— Угостил один человек. Спросил, какой автобус идет из одного аэропорта в другой. А это же через всю Москву. В итоге мы с ним полдороги вместе, а дальше сам. Взрослый человек, а боится автобусов — московских — представь! В прошлый раз не успел разобраться, как заплатить. В Казахстане везде по кьюаркоду, привык. А тут по-другому. В общем, растерялся, и контролерша тут как тут. Штраф — и еще чего-то наговорить успела. А так-то в Москве ничего сложного, можно не потеряться. Хотя я сама первое время ездила с рукописной памяткой от подруги, представь! До сих пор сохранилась бумажка: поворачиваешь туда-то, поднимаешься там-то. Я была еще без навигатора на телефоне. А теперь в Москве как-то легче стало, и столько друзей. Только ты вот уедешь. Будешь персик? На рассвете еще висел на дереве. Тот человек из Уральска, там свой сад, но летит аж на Амур, сыну помогает на свадьбу заработать. Еще сказал: «Если попадешь в Казахстан, сразу в сад к дяде Рустему!» Телефонами обменялись. Я персики очень люблю…

— Кушай-кушай.

Эльдор улыбается, но безотрывно смотрит на отражение нас.

— М-да, вот такие пять лет в Москве вышли. Я ж поступал еще до пандемии, русский плохо знал, ну ты помнишь. Потом локдауны, мобилизации, теракты. Сколько шпыняли нас с Амиром в метро после того, как, помнишь, в торговом центре взорвали. Потому что не русские типа. А мы, блин, типа снимать едем. Сумки, реквизиты с общаги. И нас просвечивают, ощупывают, доки смотрят.

— Зато, кажется, мы неплохо поучились из предложенных обстоятельств делать собственные.

— Кстати да, наверное. Слушай, персик так вкусно пахнет! Настоящий персик, слушай, круто.

— Ха! Еще поняла, что ты родился ровно через двести лет после Пушкина.

— А еще сегодня Курбан-байрам. И это вроде удача для человека, если совпадает.

— Ну вот видишь! С днем рождения!

Мне пора в поезд. Эльдор медленно уходит, не дожидается отправления. А многие стоят на перроне. Вряд ли они считают вагоны. Просто смотрят на лица, которые трудно отпускать.

 

P. S. Набрасывала историю в блокноте — Эльдор подарил на кинофестивале в Архангельске, там и познакомились.

Вместо памятной надписи рисунок до`ма у воды, а за ним горы.