БЫЛОЕ И КНИГИ

Александр Мелихов

Самая главная наука

Новая книга Дмитрия Травина «Пути России от Ельцина до Батыя» (М., 2025) имеет подзаголовок «История наоборот» — она излагается от конца к началу, от современности к неким ее истокам, от исторических событий к порождающим их причинам. Хотя, как много раз повторяет сам автор, используя образ Томаса Манна («Иосиф и его братья»), прошлое — бездонный колодец: у любых исторических причин имеется бесчисленное количество собственных причин. Что вообще делает сомнительным поиск исторических закономерностей. Любой исторический миг есть неповторимая совокупность обстоятельств, подверженная воздействию неповторимой совокупности факторов, и крупный британский историк Эли Кедури именует попытки такого поиска социологическим соблазном.

Устоять перед этим соблазном, однако, чрезвычайно трудно. Человеку необходима хотя бы иллюзия понимания того, что с ним происходит, да и в естественных науках, даже в физике, в любом процессе всегда участвует бесчисленное количество факторов, и все-таки, как правило, удается выделить те главные, которые дают приемлемую точность предвидения, если даже второстепенными факторами пренебречь. Историческая социология и занимается поиском главных факторов.

Хотя лично я склонен думать, что исторические процессы неустойчивы, что для них не существует пренебрежимо малых возмущений, поскольку их не существует для человеческой психики, тем не менее, невозможно отрицать важность материальных, биологических факторов, абсолютизированных в так называемом историческом материализме: прежде чем заняться духовной деятельностью, человек должен защититься от голода и холода. Эта защита и закладывает основы экономической деятельности. Правда, в эти же основы напрашивается и защита от соседей. То есть военная деятельность. А также и экзистенциальная защита, защита от ужаса беспомощности и кратковременности человеческого существования, — необходимость такой защиты порождает деятельность религиозную.

Эта деятельность ничуть не менее важна, чем всякая другая, а может быть, и более важна. По крайней мере, от прежних веков сохраняются не амбары или казармы, а храмы, пирамиды, в те времена требовавшие огромных затрат. Нужда в экзистенциальной защите не исчезнет никогда. Не исчезла она и сегодня, только место религий заняли их суррогаты — идеологии, наиболее прочной из которых является национализм. Человек хочет ощущать себя не только сытым и защищенным, но и красивым, ибо красота, как писал я в «Свидании с Квазимодо», есть иллюзия свободы от материи. Однако безоговорочно прекрасными себя ощущают только нарциссы, а обычным людям для защиты от ощущения собственной бренности и незначительности необходимо эмоциональное слияние с чем-то прекрасным и долговечным.

О важности красоты в истории и политике вплоть до войн, в которых стороны с оружием в руках состязаются, кто из них красивее, я писал не раз, не два и не двадцать — см., например, мои книги «Броня из облака» (СПб., 2012) или «Застывшее эхо», (СПб., 2017). Нехватку красоты — эстетический авитаминоз — люди редко осознают, так же как не осознают недостаток витаминов в организме, но эстетическое недоедание наряду с «объективными», то есть заметными даже поверхностному наблюдателю факторами, вполне может быть причиной распада целых империй. Советский Союз тому один из последних примеров: жизнь в его декорациях начала казаться его подданным недостаточно красивой, чужие декорации представились более завлекательными.

Именно поэтому государству необходимы люди-легенды, события-легенды, проекты-легенды, предназначенные не столько для того, чтобы приносить пользу, сколько для того, чтобы вызывать восхищение. Оставлять след в памяти потомства. И помимо всех объективных препятствий, вполне профессионально перечисленных Травиным в «Путях России…», российской модернизации — уподоблению наиболее успешным государствам и этносам — недостает красоты, поэтического образа, дарующего ее приверженцам экзистенциальную защиту.

Вернее, этот туманный образ модернизированного будущего дарует экзистенциальную защиту лишь тому меньшинству, которое ощущает себя избранным народом, группой апостолов цивилизации в варварской стране, а большинству, поглощенному повседневными заботами социального выживания, он не предлагает ничего героического. Так что это большинство поступает только рационально, стараясь держаться за привычную синицу в руках, не доверяя сомнительному журавлю в небе, тем более что сладкими речами о светлом будущем его на много лет вперед перекормила родная советская власть.

Травин довольно часто прибегает к противопоставлению иррационального и рационального (модернизация, надо понимать, порождается рациональностью и сопровождается нарастанием рациональности), но мне эта разница совершенно не ясна. Для меня рациональны либо все, либо никто. На мой взгляд, банкир, идущий на риск ради увеличения капитала, который давно и многократно превзошел любые его материальные потребности, не более рационален, чем аскет, стремящийся к спасению души: и тот, и другой служат воображаемому идеалу. Рационален и честный труженик, откладывающий гроши на черный день, и бандит, ставящий жизнь на карту, чтобы с шиком гульнуть, — хоть день, да мой, а завтра, может, вообще случится атомная война. Я бы назвал несомненно рациональной, пожалуй, только заботу о физическом выживании, стремление избежать физических страданий. И в этом смысле книга Травина практически неопровержимо доказывает, что мрачные стороны русской истории порождались не мифической «культурой», изобретенной социальными расистами, а стремлением выжить в тяжелейших обстоятельствах.

В «Путях России…» Травин гораздо более подробно развивает идею, уже выдвигавшуюся в его книгах «Почему Россия отстала?» (СПб., 2021) и «Русская ловушка» (СПб., 2023): российской элите приходилось бороться не за доходы, как учит ультрабуржуазная марксистская теория, а за выживание государства и вместе с этим за собственное выживание, ибо правители вместе с властью очень часто теряют и жизнь. А чтобы сохранять хотя бы силовое равновесие с богатыми государствами, имевшими возможность тратить на армию лишь часть своих доходов, России приходилось впрягать все население в единое государственное ярмо — так было в семнадцатом веке, так было и в двадцатом. Выводить крепостное право из привязанности русских к рабству можно с тем же основанием, как выводить ледяные и`глу эскимосов из их неприязни к кирпичным зданиям.

«Русская ловушка» в общем виде сводится к тому, что задача выживания требует сверхконцентрации материальных и людских ресурсов, а следовательно, и сверхконцентрации власти. Но, когда задача выживания на какое-то время оказывается решенной и появляется возможность либерализации, этому начинают препятствовать могущественные группы, для которых сложившийся порядок выгоден и в материальном, и в психологическом отношении. Интересы этих групп, а вовсе не идеологический фантом «русская культура» и есть та самая «русская ловушка».

Жаль только, что в книге, посвященной русской ловушке, нет глав о карфагенской или польской ловушке. Тогда бы мы увидели, что ловушка имеется не одна, а их как минимум две: избыточно милитаризированная экономика ведет к бедности и автократическому застою, а экономика, недостаточно милитаризированная, ведет к гибели государства. И какая доза является оптимальной, предсказать совершенно невозможно. Но зато нетрудно предсказать, какой вариант станут избирать рационально мыслящие правители, что` они станут выбирать между опасностью перестраховаться и опасностью недостраховаться.

Травин подробно разбирает один за другим судьбоносные эпизоды русской истории и показывает, что в принципе были возможны и более благоприятные варианты развития, но этому воспрепятствовали случайные стечения обстоятельств, а не все та же роковая «культура», придуманная социальными расистами. Травин давно борется с социальным расизмом, и он сумел бы развеять этот призрак, будь он результатом добросовестного заблуждения. Но он, к сожалению, является прикрытием реальных интересов, а интересы словами опровергнуть невозможно, невозможно убедить людей в том, что они на самом деле не хотят того, чего они в реальности желают.

Любопытно, что у классических работорговцев не удается найти каких-то оправданий их малопочтенного с нашей точки зрения ремесла, в сохранившихся записках речь идет лишь о прагматической стороне дела. И только когда поднялись голоса, что торговать людьми как-то не совсем прилично, лишь тогда и начались поиски аргументации, что чернокожие не совсем люди, по крайней мере, они другая, низшая человеческая порода. Этими «научными» изысканиями работорговцы и рабовладельцы прикрывали свои интересы, так же как сегодняшние социальные расисты прикрывают видимостью логики свои доминирующие интересы. А логика, по Ухтомскому, инструмент доминанты (или, по Шопенгауэру, интеллект инструмент воли).

«Если мы хотим, — пишет Травин, — обойтись без мифотворчества, удобного для понимания, но сильно упрощающего картину мира, при анализе общеевропейского пути развития, так же как при анализе исторического пути России, следует принимать во внимание множество различных факторов. Это и борьба конфликтующих групп интересов, и рациональные решения в интересах безопасности, и влияние внешних вызовов, и географическое положение страны, и наследие старой культуры, и многое другое. Эти факторы воздействуют на общество в ходе его развития. В разных странах они по-разному сочетаются в зависимости от конкретных обстоятельств. Задача серьезного исследователя состоит в том, чтобы проследить реальный исторический путь, понять, что происходило с обществом на протяжении длительного времени, и составить непротиворечивую картину воздействия на него различных факторов. Попытка абсолютизации культуры или действий отдельных акторов снижает вероятность получения такой картины».

Все это «если мы хотим». А если не хотим?

«Изучение исторического пути позволяет отделить мифы от реалий и преодолеть страхи, порожденные мифами».

Страхи преодолеть было бы намного легче. Потому что люди редко держатся за страхи, они держатся за надежды, за утешения. И социальные расисты немедленно отказались бы от своих фантомов, если бы они не несли им утешения.

«Все чаще приходится слышать, что складывающаяся столетиями русская ментальность несовместима с демократией, толерантностью, европейскими ценностями. Все чаще приходится слышать, что автократия соответствует нашей веками складывавшейся культуре, что рабство у нас в крови, что мы окуклились и не реагируем на вызовы ХХI века, предпочитая слушать, как скрипят наши старые скрепы».

Казалось бы, что в этом утешительного? Это весьма даже грустно, если ты эмоционально принадлежишь к обличаемому «мы». Но если ты обличаешь это «мы» откуда-то извне, с высоты какого-то истинного знания, высокой культуры, передового учения или передовой цивилизации, то чем ниже ты опустишь обличаемого, тем выше вознесешь себя. Презрение к отдельному индивиду уже немножко приподнимает, ну а презрение к целому народу вообще возносит до небес.

Ну и безнадежные исторические перспективы позволяют расслабиться и не корить себя за то, что ты ничего не делаешь, чтобы улучшить ситуацию. Конечно, подавляющее большинство людей тоже ничего для этого не делают, стараясь улучшать лишь свою собственную жизнь, но у них ведь и нет представления о своей высокой исторической миссии, они всего лишь «мещане». «обыватели», для них естественно стремление возделывать лишь свой личный сад. А вот благородному интеллигенту, чтобы безмятежно погрузиться в жизнь «мещанина», необходима индульгенция, — ее-то и дает пессимистическая расистская идеология.

Травин опасается, что «подобные представления о будущем лишают надежд тех, кто при иных обстоятельствах хотел бы жить, трудиться и растить детей в России. Это очень серьезная проблема, которую мы недооцениваем, поскольку она разъедает Россию незаметно. Не видно со стороны, что творится в мозгах миллионов мыслящих людей, но те решения, которые они со временем примут под воздействием нарастающего пессимизма, могут существенно усугубить и без того непростое положение в стране».

Впрочем, проблему не нужно и переоценивать. До мещан никаким доктринам не достучаться, они доверяют только личному опыту и опыту знакомых, а вот для колеблющейся интеллигенции это очень нужная книга. Для той ее части, которая ощущает себя эмоционально связанной с общегосударственным «мы». При этом я различаю трудовую и передовую интеллигенцию, полагающую главной своей миссией не высококвалифицированный труд, а поддержание какой-то передовой идеи. Желание передовой интеллигенции ощущать себя красивой вполне законно и даже плодотворно, когда упоение собственной безупречностью не зарабатывается за чужой счет, за счет контраста с «быдлом». Скажем, первые ростки антикрепостничества порождались не экономическими, а эстетическими мотивами: «Честь и слава дворянства требуют не бить и угнетать людей, а вести себя прямо противоположным образом».

Роль эстетики в формировании политических мод — особая тема. Александр Тургенев, напоминает Травин, среди мотивов, побуждавших его искать для России достойные образцы, прямо называл «любовь к изящному» (с. 241).

И все-таки главным силовым полем, главной «мягкой силой» было обаяние успеха.

«Наша страна стремилась к европейским ценностям в те эпохи, когда сила Европы была очевидна, и сторонилась этих ценностей, когда многим казалось, что Европа запуталась в своих противоречиях и не может быть примером для России. <…>

В последние годы многие вновь видят на Западе признаки заката. Медленное экономическое развитие, неустойчивые пирамиды государственного долга, безудержная и часто бессмысленная бюрократизация, миграционные кризисы и связанный с ними подъем „новых правых“ — все это не может не влиять на будущий выбор России».

И наша страна выбирает, «глядя на демократический Запад и на авторитарный Восток. Выбирает рационально, сравнивая плюсы и минусы. Именно из такого рационального выбора, а вовсе не из иррациональных установок на прошлое вырастает наше будущее».

Далекое прошлое на наш выбор воздействует очень слабо. А вот эстетические потребности весьма существенно. Но это тема для новой книги. Написать которую будет гораздо труднее, ибо данных для нее не разыщешь ни в каких статистических справочниках.