ПРИ СКУДНОМ СВЕТЕ ЛАМПЫ

РЕЙН КАРАСТИ

Слуховое окно

Детские пластинки

Мари Штальбаум. Один лишь звук чужестранного имени порой способен распалить нас. О, вы, Лотта, Кармен, Ариадна, Бэла, Долорес, Мари Штальбаум. Не слова ее, не голос, не чувства, не лицо — только имя открыло во мне первую любовь, в пять лет. «Мари» — нежное, краткое, порывистое. Штальбаум — гремящее, как каблуки в провинциальной мазурке, рассыпающееся, как фейерверк, баюкающее, как снежная буря.

Или это все музыка Чайковского? Пластинка: на конверте была украшенная елка и какие-то лица — я их не запомнил. И затягивающая, как Мальстрем, чернота диска. Любовь пришла вместе с музыкой. Вряд ли меня тогда уже водили в филармонию, но почему-то в глазах? ушах? груди, нет: в нижней части живота угнездилась эта физиономия: белые колонны (зубы), красный бархат партера (десны), на умопомрачительной высоте многоцветные и прозрачные, помпезные, сейчас упадут, и невесомые люстры — глаза? Утроба оркестра. Пасть фортепиано. И дальше — башня Думы, слякотный, с низким потолком подземный переход, рядом со входом на эскалатор — книжные лотки, и там — тот самый конверт с елкой.

Собственно, это был не Чайковский и не Гофман. Музыку к балету нарезали аккуратными дольками, вычистив все для малышей, как им казалось, негодное, сказку тоже изрядно покромсали, где-то что-то добавив от себя. Что же я запомнил?

Я не случайно излагаю все это в психоаналитическом тоне. Я ведь был почти на кушетке — на тахте, где, говорят, был зачат. Всегда слушал пластинки (как впоследствии и читал) лежа, вообще дома я сидел и сижу только, готовя уроки, трапезничая — ну и на горшке, разумеется. Кстати, на горшке я тоже слушал пластинки.

Почему они так меня занимали? Не всегда у родителей было время читать мне вслух. Мультиков по телевизору показывали мало. Книжки рассматривать я, конечно, любил и рисовать тоже (кстати, если акварелью, то вот еще одно занятие сидя), но пластинки были интереснее.

Так вот, елка у Штальбаумов. Сияющие окна, танцы снежинок, томительное ожидание у дверей и вот! Ничто впоследствии не производило на меня такого мощного действия, как этот елочный апофеоз, несчетные огни, конфеты, игрушки, орехи, и чем ближе к стволу, тем темнее, таинственнее. И в доме везде так чисто, светло (до Хемингуэя было мне расти еще лет пятнадцать), опрятно, изящно. Кажется, рядом с елкой не должно было быть никого, кроме Мари и ее брата (я не помнил, как его звали, Франц? Фриц?), вообще никакой толпы гостей в доме. И все это была музыка. Она прямо обрушивалась на меня. И как уж тут не вспомнить «все яблоки, все золотые шары», да, я уже тогда знал эти стихи от мамы. Что ж это было, торжество «хорошего» и светлого, как и последовавшая победа над Мышиным Королем? Было все так вот: добро — это красота и красота — это добро. Потому что у красоты не было соперников. Она была повсюду, и здесь, и в метели за окном.

Но вот раздается глуховатый голос (его я запомнил яснее, чем все другие голоса): «Ходит маятник со скрипом. Меньше стука — вот в чем штука. Трик-и-трак! Всегда и впредь должен маятник скрипеть, песни петь»… Мне, как того и хотел Гофман, становилось не по себе. Потому что и в звучании самих этих слов, и в фамилии Дроссельмейер было что-то безусловно механическое, чужое. Это было пострашнее мышиного полчища, потому что мыши, хоть и выдуманные, хоть и под водительством семиглавого короля, были все-таки живые, а ожившие игрушки во главе с самим Щелкунчиком — нет. Хуже того, то ли живые, то ли нет. Их жизнь, как и жизнь всех остроумных изобретений крестного, будто бы мерцала. То будто есть, то нет ее.

И среди всего этого Мари, моя, моя Мари Штальбаум, была единственной живой и невыдуманной, как в будущем Алиса Плезенс Лидделл. И о! как она стащила с ноги туфлю и зафинтилила в гущу всей этой нежити — единственный настоящий поступок в этом бредовом мире!

И потом творения ее убогой фантазии, карамельные путешествия с Щелкунчиком-принцем. Я и их любил, завороженный музыкой. Ни Гофман, ни Чайковский не верили в победу чего-то там над чем-то. Они вместе с работниками фирмы «Мелодия» подарили мне эти сны, потому что только во сне так могут танцевать снежинки, так торжествовать елка. И лишь во сне механичность может быть такой роскошной и убедительной, а картины счастья и чуда — такими призрачными и слащавыми. И только во сне бывает такое отчаянное, захватывающее имя: Мари Штальбаум.

Но всей этой психоделии нашелся укорот. И обложка его тоже была зеленая, но не призрачно-сказочная, а глубокая, как вода и ночное небо. Пластинка называлось «Длинные ночи на большой реке»: по «Приключениям Гекльберри Финна». Кстати, родители мои на полном серьезе, как они утверждали, хотели назвать меня Геком — «Гекльберри». Отговорили бабушки. А еще я лет в шестнадцать прочел у Льва Друскина:

Я Гекельберри Финн,

Я самый первый хиппи…

В истории этой не было ни «короля» с «герцогом», ни старорежимных вдовы Дуглас и мисс Уотсон. Только Река, Гек, его «папаша» и Джим. Это была пацанская история. Привожу по памяти:

(1) — А ты бутылочку не убирай, не убирай!

— Я думал, папаша, она вам после ужина пригодится.

— (крякнув) И после ужина тоже.

(2) — Над ним летают два ангела: один белый, другой черный. Белый его поучит-поучит добру, а потом прилетает черный и все дело портит (это Джим говорил с пифийским завыванием, ведь у него был «волосяной шар величиной с кулак; он его вынул из бычьего сычуга и теперь гадал на нем. Джим говорил, что в шаре будто бы сидит дух и этот дух все знает»).

(3) — Гек, ты знаешь, я голоден. Я так голоден, что съел бы сейчас… лошадь. Да (задумчиво), думаю, целую лошадь.

И с какой ответственностью и каким благоговением Джим подбирал слова, почти шептал, сам будто изумленный силой своего голода.

История непонятной борьбы двух мужчин — белого алкоголика и чернокожего раба — за мальчика. Сейчас-то я понимаю, что отцу Гек был нужен ради денег, а с Джимом просто свела судьба, но тогда я об этом не думал. Просто было «два мира — два детства». Белый дневной мир скуки, воспитания, корысти — и черный ночной мир тайны, приключения, свободы.

Пластинка кончалась словами: «Там свободные штаты!»

Плыть по течению, лежать на спине, глядя на звезды — и все это не галлюцинация и не выдумка. Стоп. В романе Джим с Геком плывут на юг, где нет никаких свободных штатов. А на пластинке Миссисипи, похоже, течет из Мексиканского залива в Миннесоту. Что ж, пусть так и будет.

А голосом реки стала негритянская музыка, занесенная туда где-то в Сент-Луисе, наверное. Длинные ночи на большой реке были одушевлены тем, имени чему я тогда еще не находил, но это было будто вызовом Чайковскому: блюзом. Вот у вас в Старом Свете танцуют снежинки и маршируют оловянные солдатики, а у нас — плещут волны, стучат колесные пароходы, кричат ночные птицы. У нас и темно не так, как у вас. Ваша ночь — галлюцинация, наша — свобода. У вас — кружение, у нас раскачка!

Назад, на север Европы уносил пропеллер Карлсона. Мультика тогда я не видел, книгу не помню. Это была длинная история. Чтобы пересказать ее, потребовалось целых три диска. Думаю сейчас: почему? Балет «Щелкунчик» — полтора часа. Роман Марка Твена — не маленький. Но их удалось довольно вольготно разместить каждый на 45-минутной пластинке. А затянутый «Карлсон» должен был быть скучен. Но нет. Слушая, я разглядывал коробку: густой синевы вечернее небо, золотистый свет из окон, а в одном из них грустный мальчик смотрит на крыши. Снова пойдут видения и страсти, как у Чайковского? Как бы не так. На первых порах возникает до того неведомое мне: документальность. «В самом обыкновенном городе, на самой обыкновенной улице, в самом обыкновенном доме жил самый обыкновенный мальчик». И даже странное его то ли имя, то ли семейное прозвище — Малыш — звучит привычно. Ну, часто же мама называет сына «маленький». Почему бы и нет.

А дальше начинается «a realibus ad realiora» — насыщенный раствор «обыкновенности» — скука. Малыш или тоскует, или страдает, или тревожится. А это длится долго. Это музыка. И так грустно, что даже не скучно. Недаром шведы не любят эту книжку: дело не в имморализме Карлсона, а в депрессивности Малыша. «Вот бы мне собаку» (о, как я помню эту интонацию!), — мечтает непонятно на что все время обиженный мальчик.

В лице Карлсона (музыка наподобие «Полета шмеля» и бодрый голос, после которого музыка скуки не возвращается: «Привет, Малыш!») стокгольмское небо ниспосылает Малышу не совсем то, чего он просил: не друга-влюбленного, глядящего в глаза хозяину, а друга-манипулятора, заводилу и беззаконника. На время тоска уходит, сменяясь то ужасом, то восторгами. Тему игрушек Дроссельмейера подхватывает «паровая машина», работающая на денатурате. Сам Малыш слишком робок, чтобы запустить ее, за это берется Карлсон, звучит гротескно-механическая мелодия, крещендо, акселерандо, слабые крики ужаса Малыша, и вот: взрыв! Никто не покалечен, но еще одной печалью больше у Малыша. И игрушку жалко, и что родителям сказать? Но, как известно, у Карлсона «там наверху несколько тысяч паровых машин». Неожиданно срабатывает. И будет работать всю дорогу, несмотря на то, что ни разу не подтвердится. Малыш оказался существом, взыскующим веры, ибо старая вера во всемогущество родителей и дружбу брата и сестры в нем уже умерла.

Вроде бы с этими полетами над ночным городом, похищением бутылочек с молоком, домашним спектаклем тоска отступает. Но вот взрывается очередная паровая машина: у Малыша день рождения, и он волей-неволей возвращается к мыслям о собаке.

Боссе и Бетан (не забыть никогда):

Брат и сестра тебе дарят собаку.

Она не вступает с собаками в драку,

Не лает, не прыгает и не кусается,

Ни на кого никогда не бросается.

И хвостик, и лапы, и морда, и уши

У этой собаки из черного плюша.

«Так она не настоящая!» — вырывается предсмертный крик Малыша, а потом звучит невыносимо трагическая музыка, что называется, «на разрыв аорты». Одно из самых печальных воспоминаний моего детства.

В итоге родители исправляются, дарят живого щенка Бимбо, Малыш расцветает, Карлсон ревнует, они мирятся, веселье продолжается.

Но для меня все это слилось в одно: неизбывная тоска, неутешное горе, неугасимая страсть к жизни, а главное: эти вечерние окна Вазастана, эти антенны на крышах, этот ветер с Балтики:

…впереди у двоих перегоны огней,

ветер, запах воды и неясное море…

Мы брали проигрыватель и пластинки на дачу, на балтийский берег. И именно с ним связались другие волны, теплые, сказочные и жуткие: средиземноморские. На голубом фоне обложки был сидящий на ядре сухощавый господин в треуголке, единственный в Европе, как я потом решил, внятный отклик на Дон Кихота.

«В желудке у рыбы было темно. Но зато тепло и сухо».

Мы с моими пяти-девятилетними друзьями, не обзаведясь пока общими карманными речениями («Блажен, кто посетил…», «На чахлый пень — Спроси его». «Бесследно все — и так легко не быть!», «Ужо тебе!», «В минуту злую для него…», «Как легко нам дышать оттого, что, подобно растенью» и т. д.) разговаривали цитатами из этой пластинки:

«Видите, барон, этого молодого человека? Это жестокий янычар. Между прочим, он работает у меня палачом».

«С нашей султанской точки зрения, барашек старше шести месяцев от роду вообще не годится в пищу».

«Сейчас загну (кряхтит) свой взгляд за линию горизонта».

«— Баро-о-н! Вы где? — Да здесь, здесь, гуляю в саду».

«Палач, точи свой острый меч ятаган».

«Вот — восточновладыкское вино!»

«Это были мы, итальянские моряки».

Не то чтобы мы много слушали пластинки на даче, были дела и поважнее: регата на надувных матрасах, поход к Шишкинской сосне, театр и проч. Но мы узнавали друг друга по этим цитатам, слышанным нами еще в городах, где кто жил: Риге, Ленинграде, Таллине, Москве. Человек, узнавший и подхвативший, становился своим. Братом (сестрой) по пластинке. Потому что мы смеялись над одним и тем же.

А была ведь еще песня, исполняемая мужским хором:

Мюнхгаузен, Мюнхгаузен —

Правдивый человек.

Такого не видали, не слыхали

Мы вовек.

А-ха-ха-а-ха-ха-а-ха-ха-ха,

От смеху лопнут потроха!

Это была застольная песня. Мы представляли какой-то замечательный пир, похожий на наши праздники и пикники, только еще веселее. Наш шинельного цвета Финский залив превращался в солнечное, бездонное, зеленое (как когда-то Миссисипи) Средиземное море, где корабль заплывал в пасть рыбе, а на берегу барон испытывал терпение турецкого султана.

Потом к нам приходил август с зелеными звездами над крыльцом, картошкой в золе, игрой в «кукареку» и вечерним туманом. Невесть откуда приносило первые желтые, а если дождь, то и коричневые листочки. Ожидали осень.

И тут возникает вопрос: это наш август отбрасывал тень на то, что мы читали и слушали, или наоборот, услышанное и прочитанное освещало мир вокруг?

Ведь так о любой пластинке и книге можно спросить. Чьими глазами я смотрел уже там, в городе, в окно в наш гулкий двор? Чьими ушами слушал скрип старой карусели с героями мультиков на фанерных щитах? Гека Финна? Малыша? Мюнхгаузена? Франца (тьфу, Фрица) Штальбаума?

И тут приходится нырнуть в сплошную лирику. Такую, что «Щелкунчик» покажется рядом с ней бескрылой документалистикой.

Я не видел этого мультика. У меня была пластинка.

Она открывалась музыкой струнных, совсем прозрачной и тихой, будто (думаю я сейчас) что-то из Сибелиуса?

«Тридцать комариков выбежали на поляну и заиграли на своих писклявых скрипках.

Из-за туч вышла луна и, улыбаясь, поплыла по небу.

„Ммм-у!..“ — вздохнула корова за рекой…

Залаяла собака…

И сорок лунных зайцев побежали по дорожке».

Как вкралось ко мне? Как обезоружило охрану? Как подошло к дверям незамеченным? Ведь сколько ни завораживала елка у Штальбаумов, я перед ней не терялся, не забывал себя насовсем. А тут…

Подозреваю, читал автор. Я видел его однажды в Рижском ТЮЗе. Он вышел на сцену в сапогах. У него был голос отважного человека.

Туман этот, в котором, интересно, захлебнется ли лошадь, действовал буквально как эфир через маску. Ни шарфа, ни табакерки я уже не почувствовал.

«Ежик сидел на горке под сосной и смотрел на освещенную лунным светом долину, затопленную туманом.

Красиво было так, что он время от времени вздрагивал: не снится ли ему все это?

А комарики не уставали играть на своих скрипочках, лунные зайцы плясали, а собака выла.

„Расскажу — не поверят“, — подумал Ежик и стал смотреть еще внимательнее, чтобы запомнить до последней травинки всю красоту».

Это и сейчас со мной. Не цитировал никто из моих друзей. Наедине с собой. Всегда приключаются такие истории, которым не поверят.

Нет, не истории. Образы. Нет, не образы, они все утонули в тумане. В мультике хоть видно самого ежика. Слушая пластинку, не видел я и его, потому что был им сам. Только туман и музыка. И сквозь них — контуры луны и лошади, следы от комариков и зайцев.

Позже мне попалось об этом еще кое-что, и этому тоже нелегко было поверить посторонним:

Начертания ветхой триоди

Нежным шепотом будит аллея,

И, над сердцем усталым алея,

Загораются тени мелодий.

Их волшебный полет ощутив,

Сердце мечется в узах обмана,

Но навстречу ему из тумана

Выплывает банальный мотив.

Мотив, выплывший к Ежику, когда он свалился в реку, был такой:

«Вдруг кто-то дотронулся до его задней лапы.

— Извините, — беззвучно сказал кто-то (низким и таинственным голосом), — кто вы и как сюда попали?

— Я — Ежик. Я упал в реку.

— Тогда садитесь ко мне на спину, — беззвучно проговорил кто-то. — Я отвезу вас на берег. <...>

— Спасибо!

— Не за что! — беззвучно выговорил кто-то, кого Ежик даже не видел, и пропал в волнах.

„Вот так история… Разве кто поверит?!“»

И все. Сюжет мультика с «психом» филином, медвежонком, страхами, ветками — гораздо богаче. Тут не было почти ничего. Не было ни триоди (господи, причем тут триодь?), ни аллеи, ни «тумана-обмана», но что-то такое все же было. Осенняя музыка, негромкие голоса, очертания, изредка показывающиеся из тумана.

«Ежик в тумане» (кстати, не помню, что было на другой стороне) был первым в моей жизни романсом без слов. Это он открыл слуховое окошко на моем чердаке для всякого рода безумств.

И безумства явились.

Их сочинил Высоцкий. Да, тот самый Высоцкий, которого я позже так не любил за «Если друг оказался вдруг» и за «Чуть помедленнее, кони», и за «Вор должен сидеть в тюрьме», и за «Страна Любви — великая страна!» и прочие, как мне представлялось, бестактности. А песни той пластинки про Алису я не знал, что сочинил Высоцкий. Я думал, он только про Попугая-пирата морей (ведь он сам это поет).

А оказалось, что он — все. И со, скажем, восьмой секунды пластинки начинается то, что и не забыть, и не рассказать (опять же не поверят). Уже не наркоз, не лирическая нирвана, не беззаконное веселье, не аристотелевские ужас-сострадание, а игры, в которые и сам играешь, и смотришь на них и на себя в них из зрительного зала:

(Задумчиво): Этот рассказ мы с загадки начнем —

Даже Алиса ответит едва ли:

Что остается от сказки потом —

После того, как ее рассказали?

Все это запомнили. А что это было? Ну хорошо, еще одно чужестранное имя. А дальше-то что?

Олег Герасимов (автор сценария и режиссер) рассказал потом, что, мол, однажды, когда они обсуждали с Высоцким, какие нужны песни для «Алисы», за окном проходила какая-то пьяная компания, распевая «Катюшу». Потом они свернули за угол, и песня оборвалась на полуслове. И он, Олег Георгиевич, вроде бы задумчиво произнес что-то типа: «Вот только что была песня и вдруг ничего от нее не осталось». А Владимир Семенович в ответ: «А что остается от сказки?» — «Когда?» — «Ну, после того, как она закончилась?»

Вопрос дельный, потом уже думал я. О времени, смерти, о том, как же понимать арс лонга — вита бревис. Я и не подозревал, что так можно в детской пластинке. Но тогда, давно, я лишь следовал за мелодией, за девочкой — в кроличью пору. Нет, не я за ней, а она за мной.

Потому что услышал ее голос:

Почитать? — Я сажусь и играю,

Поиграть? — Ну, я с кошкой читаю, —

Все равно я скучать ужасаю!

Сэр! Возьмите Алису с собой!

Я почему-то думал, что «сэр!» — это я. Я был Льюисом Кэрроллом, я был ископаемой птицей Додо. И все это будто значило, что это меня новейшая Мари Штальбаум просит подарить ей приключение или хотя бы развеять ее тоску, как тоску Малыша.

А потом я, продолжая тему времени, был Белым Кроликом с часами в кармане жилета.

Но говорят, он в детстве не был белый,

Он опоздать боялся — и от страха поседел.

А потом вместе с Алисой падал в черную бездонность еще одного пластиночного водоворота, путешествуя вместе с иголкой звукоснимателя «от окраины к центру»:

Догонит ли в воздухе — или шалишь! —

Летучая кошка летучую мышь,

Собака летучая кошку летучую?

Зачем я себя этой глупостью мучаю!

И сколько еще всего было. И «очень странное место», и «Хочу в са-ад, в са-ад хочу», и «что это за море? — Девочкины слезки», и водоплавающая мышь, что «читала, мечтала и ела пюре», и орленок Эд, напоминавший о сыновьях несчастного Глостера в «Короле Лире», и Попугай («он начал на бедного папу кричать, а папа! Фернанде! не мог! отвечать»), и «ленивейшая в целом мире Мэри», и «Дорогие вы мои, планы выполнимые» и «даже самый милый поросенок превратится в будущем в свинью!», и незабвенные лягушонок Джимми и тритон Билли:

И Джимми и Билли, конечно, решили —

Закапывать яблоки в поте лица.

Многоцветная сюита-феерия, театральная, смешная, местами тревожная и жуткая, с невероятной музыкой, словами, звуковыми эффектами, в которой я делался то филармоническим зрителем, то наблюдателем за солнечными часами, то случайным свидетелем таинств, то автором и богом, то актером на третьих ролях, — можно себе представить, что пластинка вышла не в СССР в 1976 году, а в Англии в 1967-м. Наша Алиса была как бы младшей сестрой «Сержанта Пеппера» и старшей — «Волынщика у врат рассвета».

Формат детской пластинки — формат музыкального альбома: две стороны по двадцать с чем-то минут каждая. С «Алисой» я глупо и незаметно для себя повзрослел. Пластинки моего детства уступили место кассетам и пиратским дискам, созданным под водительством славного Андрея Тропилло: битлы, «Пинк Флойд», троица на «дж»: «Дженезис», «Джетро Талл», «Джентл джиайнт», «ЭЛП», «Прокол Харум», «Кинг Кримзон» и проч.

Последний привет из до-рокенролльных времен я услышал в девятом классе, весной. Была алгебра. Учитель Пиночет в толстых очках что-то саркастически объяснял Юле Шляндиной, переступающей с ноги на ногу у доски. Я поглядывал в окно на баржи, краны, памятник Крузенштерну, огромные буквы «ТИХИЙ ХОД» на той стороне Невы (а может быть, если в другом кабинете, то на помойку и брандмауэр). И вдруг за спиной у меня кто-то тихо запел:

Летний день и чист и светел,

Путь-дорога далека!

Гонит вдаль попутный ветер!

Гонит вдаль попутный ветер!

Надо мною облака.

Это было начало пластинки «Джек и волшебные башмаки», которую я давным-давно позабыл. Не знаю, что со мной сделалось. Вертиж, радужные круги в глазах, может, блик какой-то слишком ярко? Может засыпать начал, пригревшись, а тут разбудили? Или, наоборот, все это был сон? Я будто вернулся туда, куда нет возврата, будто услышал чуть ли не то самое, «что остается от сказки потом»… Стоит ли описывать новейшую Мари Штальбаум и Алису Лидделл, которая спела мне это? И рассказывать историю про нее и меня, давно уже разыгранную и оставленную? Вряд ли, потому что больше, чем эта песня, я все равно не скажу:

Вслед за ними в путь иду я

И найду я счастье в срок,

Ведь недаром в спину дует

Ведь недаром в спину дует

Мне попутный ветерок.

И вот я нынешний. И то прошло, и это, что-то запомнилось, а больше — забылось. Склонен к сантиментам. Нет ни того двора, ни той карусели, ни того проигрывателя. Как говорится, «утрат не перечесть». Но все чаще по ночам стучится вперемешку с помехами в мое слуховое окно:

— Бочка полна! Ложь льется через край… — Ваше величество, поцелуйте эту лошадь… — Ути, ути, все за мной! Мы плывем к себе домой… — Паук! Паук!.. — Кто тебя тронет, будет иметь дело со мной, знаменитым утенком Тимом… — Послушай, дядька павиан! Сорви мне хоть один банан!.. — Что ты ел на завтрак? Клю-кву и брюк-ву. С бул-кой. Вот видите, он такой у нас развитой!.. — Жирный кот от нас умчался, тра-ля-ля, тра-ля-ля. Он слоненка испугался… — Индия, о, высокочтимый мой учитель, находится на самом краю земного диска… — Итак, Уотсон, вы не собираетесь вкладывать деньги в южноафриканские ценные бумаги… — Илси, готовься к смерти… — Сегодня в гостинице «Зеленый орел» — ученый Грильдрик!.. — А на центральной площади стоит памятник моему деду. Он был знаменитый художник!..

Голоса ста тысяч островов, улетев с черных орбит, просятся под свод моего черепа.

К чему бы?

Как возникает пыль из ничего,

и нет ее, и вдруг с какой-то целью

пустынным утром забивает щели

и, значит, превратилась в вещество, —

вот так они возникли в некий миг

бог знает из чего перед тобою.

Ты шел куда-то мокрой мостовою

и что-то неопознанное в них

к тебе рвалось. Иль вовсе не к тебе?

Был голос, как тогда, он плыл из тьмы,

и пел, и все ж заплакал в завершенье.

Была рука, как взятая взаймы,

и все же не было прикосновенья.

Что ищут все они в твоей судьбе?