ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

МАРИНА МАХОРТОВА

«Родовой замок» Даниила Хармса

Родословная Даниила Хармса изучена исследователями его творчества, но изучена несколько однобоко.

У Даниила Хармса старательно ищут признаки сходства поэта с его отцом Иваном Павловичем Ювачёвым. Это справедливо, так как Иван Ювачёв — человек с весьма необычной биографией. Он народоволец, каторжанин, религиозный писатель и путешественник. Огромное влияние личности Ивана Павловича на сына признают все биографы Хармса.

Однако каждый из нас наследует черты характера, склонности, таланты и даже привычки представителей обеих родственных семей, отца и матери. Рассказать о предках Хармса по материнской линии мне кажется не менее интересно, тем более что сам Даниил Иванович о своих предках по матери знал и некоторых из них очень ценил.

В воспоминаниях Всеволода Петрова есть интересная деталь, малопонятная непосвященным. Всеволод Петров — искусствовед, писатель и друг Даниила Хармса. Не приятель, не случайный знакомый, а «последний друг», как он сам себя называл. Этот факт придает воспоминаниям Петрова ценность, ведь дружба, как и любовь, требует особого таланта. Из всех авторов, оставивших воспоминания о Хармсе, только Всеволод Петров обратил внимание на деталь, о которой речь пойдет ниже. В. Петров пишет: «Я был уже очень наслышан о комнате Хармса. Рассказывали, что вся она с полу до потолка изрисована и исписана стихами и афоризмами, из которых всегда цитировали один: „Мы не пироги“. Но, должно быть, эти сведения относились к какому-то более раннему периоду: я ничего подобного не застал. Только был приколот к стене листочек клетчатой бумаги, вырванный из тетрадки, со списком людей, „особенно уважаемых в этом доме“ (из них я помню Баха, Гоголя, Глинку и Кнута Гамсуна), и висели на гвоздике серебряные карманные часы с приклеенной под ними надписью: „Эти часы имеют особое сверхлогическое значение“. Между окон стояла фисгармония, а на стенах я заметил отличный портрет Хармса, написанный Мансуровым, старинную литографию, изображающую усатого полковника времен Николая I, и беспредметную картину в духе Малевича, черную с красным, про которую Хармс говорил, что она выражает суть жизни».^[1]

Среди вещей, описанных Петровым в комнате Хармса и вполне соответствующих интересам и вкусам хозяина, выделяется портрет полковника николаевских времен. Заметить его, запомнить и описать мог только Всеволод Петров, который сам принадлежал к старинному дворянскому роду. У самого Петрова не возникал вопрос: «Зачем Хармсу на стене усатый полковник?» Ведь в его собственной семье портретами предков никого не удивишь. На литографии, которую повесил у себя Хармс, изображен его прадед — Василий Иванович Колюбакин. Чем этот далекий родственник заинтересовал Хармса, что знал Хармс о жизни прадеда, что в ней восхищало Хармса или вызывало его гордость? Мы не можем спросить об этом самого Даниила Ивановича, но можем обратиться к архивам.

Вася, Васенька, Василий Иванович — первый ребенок во втором браке майора Ивана Колюбакина, обосновавшегося во второй половине XVIII века в Дворянской Терешке. Женившись уже в зрелых годах на молоденькой черноглазой девице Александре из рода Чуфаровых, Иван Васильевич после отставки осел у себя в имении. Зе´мли в Терешке были плодородные, и земли было много — 10 000 десятин. Здесь старый майор занялся хозяйством, высаживая диковинные, редкие растения у себя в усадьбе, служил не за страх, а за совесть на важных штатских должностях Симбирского наместничества, вел дела по доставке в Симбирск книг, издаваемых Н. И. Новиковым, и воспитывал год от года прибавляющихся отпрысков. Как-то незаметно в семье майора Колюбакина родились семь детей. Будущее своих сыновей отец связывал только с армией. Самого Ивана Васильевича определили на службу в 16 лет. Старшего мальчика Васю, как ни противилась этому мать его, отправили в армию в 1807 году, всего 13 лет от роду, унтер-офицером в 6-й карабинерный полк. В этом же году Василий с полком участвовал в походе в Молдавию и Валахию.

Род войск, в которых начал службу Василий Иванович Колюбакин, был выбран отцом. При Александре I карабинеры — это уже новое обозначение для солдат гренадерских егерских полков. Война 1812 года и Заграничный поход 1814 года сделали из Василия настоящего мужчину и офицера. За боевые заслуги он был награжден орденами Св. Анны 4-й степени, Св. Анны 2-й степени, Св. Владимира с бантом за дела под Лейпцигом, прусским орденом «За заслуги», стал кавалером Мальтийского креста.^[2]

В 29 лет Василий Колюбакин — полковник. Он гордость семьи, завидный жених и красавец, чьи роскошные усы разбили, видимо, немало девичьих сердец. Именно таким Василий изображен на упомянутом портрете.

Обаяние личности и эпохи имеет огромную силу воздействия на воображение. Давно прошедшие события становятся для поэта частью его судьбы.

Думаю, портрет прадеда на стене в комнате Хармса — не случайность, не вызов новому времени, не озорство или стремление выделиться. Для Хармса вопрос: «Кто я и зачем?» — являлся очень серьезным. Потому поиск имени для Хармса — не просто юношеская забава по выбору псевдонима, это поиск самого себя. О себе он говорил мало и не с каждым.

Удивительно, что Николаю Чуковскому, который не был Хармсу другом, поэт рассказал о своей родословной. Но Николай Чуковский ему не поверил, хотя эти рассказы запомнил и записал:

«Его звали Даниил Иванович Ювачев. Хармс — его литературный псевдоним. Но он почему-то скрывал от знакомых свою настоящую фамилию, словно стыдился ее. Помню, один раз он уверял меня, что настоящая его фамилия — Карме; в другой раз он назвал какую-то двойную польскую фамилию, звучавшую очень изысканно, и утверждал, что род его происходит от крестоносцев, завоевавших Иерусалим. На галстуке он носил странного вида заколку, изображавшую город с башнями; разумеется, он уверял, что это родовой замок его предков. Возможно, ему так хотелось быть аристократом, потому что он был женат на княжне Голицыной».^[3]

Полагаю, что многие читатели этих воспоминаний отнеслись к словам Хармса с тем же недоверием, что и мемуарист. Все это действительно кажется сказочным: какие-то поляки, крестоносцы, замки и, наконец, княжна Голицына.

Определенно здесь кто-то вводит читателя в заблуждение. Или скажем мягче, фантазирует. Николаю Чуковскому это вроде бы ни к чему. А вот Хармс! Конечно, он все выдумывает! Чего еще ждать от великого абсурдиста? Тем более что имена деда и прадеда Хармса являются совершенно русскими, а, значит, никаких заграничных предков у него и в помине нет. Но, может, стоит поискать ответ на загадку о рыцарях и замках в более давних временах?

В литературе, посвященной истории дворянских родов, можно обнаружить интересную информацию о вероятном прародителе рода Колюбакиных. В одних источниках его будут звать граф Францбек, сын флорентийского владетеля, в других — Юрий Фаренсбах, ливонский рыцарь. Если о сыне флорентийского владетеля достоверных сведений немного, то ливонский рыцарь Фаренсбах — персона достаточно известная. Как пишет исследователь и потомок рода Колюбакиных Михаил Маров, этот рыцарь неоднократно упоминается в трудах С. М. Соловьева и Н. М. Карамзина.^[4]

Род Фаренсбахов (Францбеков) ведет свое начало от фамильного имения в Вуппертале в Германии. Есть свидетельства, что первым представителем фамилии был Гизо де Фарнестбеке (Giso de Varnestbeke), упомянутый под 1229 годом как вассал Генриха IV, герцога Лимбурга.

В 1385 году его потомок Вильгельм переселился в Эстонию, где стал рыцарем. Следующий знаменитый Фаренсбах (1551—1602; звался Юрген, или Юрий, Францбек, так его окрестили русские) — ливонский дворянин, служил наемником в армиях Швеции, Франции, Австрии, Голландии, Германии и России. Он принимал участие в историческом сражении с крымской ордой Девлет-Гирея при Молодях.

Невероятно, но в современной Германии даже можно отыскать остатки фамильного имения семьи Фаренсбахов, практически того самого замка, заколку с изображением которого носил Даниил Хармс.

Усадьба Фарресбек — бывшая дворянская резиденция лордов Фарресбек находится в Вуппертале-Эльберфельде. Первое упоминание о поместье относится к 1402 году. Последнее сохранившееся здание древней усадьбы представляло собой фахверковый дом с шатровыми фронтонами XVI века. В XX веке его пришлось из-за расширения дороги перенести в поместье Хунгенбах и значительно перестроить. Старая дубовая отделка дома не выдержала испытания столетиями, сберечь ее не удалось. Однако крепкая каменная кладка стен пережила века и хранит память о своих владельцах.

Один из внуков легендарного Францбека, или Фаренсбаха, — Дмитрий — приехал в 1253 году на службу в Великий Новгород к князю Василию Александровичу, старшему сыну князя Александра Невского, и получил за выезд во владение города Дмитров и Рузу. Именно он стал родоначальником фамилии Колюбакиных, приняв русское имя Дмитрий Федорович Колюбака.^[5]

Так что выдумщик и фантазер Даниил Хармс не пытался быть в чужих глазах аристократом из пустого тщеславия. Он не выдумывал про себя сказочные истории, как полагал Николай Чуковский. Хармс просто помнил древние семейные легенды и очень дорожил ими. Они погружали его в иные фантастические миры. И об этом свидетельствуют его записи:

«Лахта. 27 июня 1930 года. Видел в черном пруду отражение замка графа Стейнбок-Фермора. Над замком башня. На башне никого. А в пруду на башне стоят два человека, один в шляпе, другой без шляпы. А из окон замка смотрят большие рыбы».^[6]

Эти фантастические миры, думаю, казались Даниилу более реальными, чем та действительность, которая его окружала.

Но вернемся к роду Колюбакиных. У дворянского рода обыкновенно имелся герб. Он представляет собой геральдическое изображение, которое включает в себя различные элементы, символизирующие род, его достижения и ценности. Герб Колюбакиных выглядел так: щит разделен перпендикулярно надвое, в правом голубом поле изображены две золотые трубы, под ними золотой рог и серебряный зуб. В левом серебряном поле — знамя и возле него положены крестообразно три стрелы, обращенные остриями вверх. На щите дворянский коронованный шлем. Нашлемник: три страусовых пера. Намет на щите голубой, подложенный серебром. Все предметы, изображенные в гербе, имеют символическое значение и связаны с воинской доблестью представителей рода, их службой Отечеству.

Толкование слова «колюбака», давшего фамилию роду, имеет множество вариантов: от названия особого вида пирога с начинкой до обозначения человека с веснушчатым лицом. Вполне возможно, именно таким, «рыжим и конопатым», был первый русский Дмитрий Колюбакин. Его потомки (их имена известны) разделились на московскую и новгородскую ветви. Некоторые представители новгородской ветви Колюбакиных, к которой принадлежала мать Хармса, позднее осядут на Волге, в Саратовской губернии, Хвалынском уезде, в месте, которое когда-то называлось Дворянская Терешка (от тюрк. терек — «река»).

При Петре I земли в Саратовской губернии, как и в других регионах, в основном раздавались дворянам, военным и государственным служащим из русских, а отчасти и татарским мурзам. Эти земли служили вознаграждением за службу и стимулом для заселения и освоения новых территорий. Так возникла в первой половине XVIII века Дворянская Терешка — село владельческое при речке Терешка.

Одним из помещиков, получившим в приданое за женой Александрой Чуфаровой усадьбу и землю в Дворянской Терешке, был Иван Васильевич Колюбакин, прадед матери Даниила Хармса.

Дворянская Терешка — место, где природа потрясает степными просторами, яркой синевой высокого неба и великолепным ковром из цветущих диких пионов в мае. Это край с богатейшей историей, в которой отразилась история нашей страны. Именно здесь находились дворянские усадьбы Одоевских, Радищевых, Давыдовых и многих других.

Мне посчастливилось бывать в этих местах благодаря дружеским отношениям, завязавшимся с замечательным энтузиастом своего дела, знатоком родного края, краеведом и писателем Марией Александровной Качалиной.

Ее рассказы о прошлом поселка Радищево (так теперь называется Дворянская Терешка) и сохранившиеся фотографии усадьбы Колюбакиных 1913 года дают возможность представить картины старинной усадебной жизни.

Конечно, Радищево сейчас мало похоже на дворянское гнездо с парком, озером, домовой церковью и усыпальницей Колюбакиных.

Но чудесным образом сохранился помещичий дом — чудесным, потому что от многих дворянских усадеб и следа не осталось. А этот дом уцелел. Все потому, что в 1919 году дом Колюбакиных был передан единой трудовой школе и в советское время в нем размещались различные конторы.

Когда-то в этом доме жила большая семья прапрадеда Хармса Ивана Васильевича. Построен он был в конце XVIII века. На фото 1913 года, сделанном одним из владельцев дома, Н. И. Колюбакиным, видно длинное одноэтажное строение с крыльцом и палисадником. В пояснениях к фотографии сказано, что это изображение дома со стороны кабинета Ивана Васильевича, а крыльцо в конце XVIII века было парадным. Здесь хозяин дома Иван Васильевич Колюбакин встречал гостей и соседей. Еще одна фотография дома была сделана с другой стороны, где был балкон Варвары Сергеевны (бабушки Даниила Хармса), которую в семье звали «мамашей». Перед домом на переднем плане круглая клумба, большая и красиво оформленная. О пребывании у бабушки имеются воспоминания внучки Елизаветы, сестры Хармса: «И вот только помню, как мы с Даней бегали. Бабушка играла на рояле, окна были раскрыты, под окнами клумба, и мы с Даней бегали вокруг этой клумбы и что-то сочиняли».^[7] Упоминание о бабушке Варваре Сергеевне важно. Это она до замужества носила ту самую двойную польскую фамилию Рознатовская-Богданович, о которой говорил Хармс. Так что и здесь Даниил Иванович ничего не придумал. Была в нем польская кровь, как, впрочем, были русская и татарская.

Бывший дом Колюбакиных сохранил свой силуэт, общие очертания, его можно узнать. Но палисадника, крыльца, балкона, клумбы — ничего этого не сохранилось. Внутри дома много раз все перестраивалось, приспосабливалось под разные нужды, но кое-где — в серых рассохшихся дверных наличниках, полах, просевших потолках — видна его благородная древность, к сожалению, исчезающая.

Фотографии усадьбы Колюбакиных, а также карта усадьбы, портреты Колюбакиных и комментарии к ним — это своеобразный путеводитель по прошлому Радищева. Огромный, по воспоминаниям сестры Хармса, парк не сохранился. Но тополя, когда-то росшие вдоль аллеи в парке Колюбакиных, изображенные на фотографии, стоят по-прежнему. Как рассказывают жители Радищева, еще в 70—80-е годы XX века этих огромных тополей с белыми стволами, напоминающими березовые, было много, и посажены они были именно так, как на фотографии: вдоль дорожки, аллеей. В другом месте обнаружилась небольшая роща из корабельных сосен. Такая сосна — не типичное дерево для этих мест и нигде в Радищеве больше не встречается, а ровная посадка деревьев вдоль одной линии говорит о том, что это тоже остатки старого парка.

В усадьбе имелось озеро. Озеро небольшое, но очень красивое, с прозрачной водой можно увидеть и сегодня. Оно обнесено изгородью, есть сторож, и поэтому оно изменилось за 100 лет очень мало. Только прогулочных лодочек, которые видны на старых фото, сегодня нет на глади охраняемого озера. Воду из бывшего колюбакинского озера — а она там очень чистая, так как озеро создано родниками, — жители брали и берут для питья.

Следы древней усыпальницы Колюбакиных отыскать было непросто. Домовая церковь, деревянная, однопрестольная, освященная в 1751 году в честь Дмитрия Солунского, была разобрана после революции. Не сохранилась и часовня с усыпальницей (склепом) дворян Колюбакиных, где лежат прадеды Даниила Хармса с XVIII века. Точное место захоронения смог указать старожил Радищева В. Д. Пичугин. Он рассказал о том, как во время войны был вскрыт склеп. История эта, жутковатая в своей обыденности, производит сильное впечатление. По рассказу Владимира Дмитриевича, зимой 1943/1944 года на месте разобранной церкви и уничтоженного кладбища (кресты сожгли в качестве дров) решено было строить мастерские. Стали копать землю под фундамент, и открылся склеп. Склеп был выложен красным кирпичом и разделен на три отсека. В нем семь гробов. «У одного из гробов стенка отошла, а там сапоги хорошие», — рассказывает Пичугин, бывший тогда мальчиком и слышавший дома, как об этом говорил его отец. Сапоги, как и гроб, полагаю, принадлежали Ивану Никитичу Колюбакину, деду Хармса, так как он был последним из похороненных в Дворянской Терешке Колюбакиных-мужчин. У других покойников сапоги вряд ли сохранились бы. «Ну вот, чтобы сапоги-то забрать, народ мослы повытряс из них, да и забрал сапоги… — добавил В. Д. Пичугин. И помолчав, как бы извиняясь, сказал: — Время такое было… А гробы тогда засыпали землей, и строить там не стали». Пока не стали. Прошло время, история эта забылась, и на месте церкви, усыпальницы, кладбища стали строить дома.

Из рассказа хозяина одного из домов известно несколько печальных деталей в истории родового склепа. Копая погреб, он наткнулся на старое захоронение. Сколько людей было похоронено, было непонятно. Среди остатков гроба, костей нашлись крестик, монеты времен Николая I и черевички. «Хорошие, крепкие черевички, такие женские кожаные башмачки, вышитые, богатые», — рассказал хозяин дома, что стоит сегодня на месте церкви Колюбакиных. Однако жить как-то надо было, останки засыпали, и над ними устроен погреб. Сегодня вся территория поблизости занята частными огородами, огороженными забором.

Как же сложились судьбы Колюбакиных после революции? Последними владельцами усадьбы были Иван Никитич и Варвара Сергеевна, дед и бабушка Хармса. Иван Никитич умер задолго до революции, его имя последний раз встречается в документах Хвалынского земства в 1904 году. Варвара Сергеевна, бабушка Хармса, неоднократно бывала в Петербурге, навещала своих дочерей Наталью, Надежду, Марию, которые остались жить в городе после окончания институтов благородных девиц. Наталья Колюбакина, старшая дочь, после окончания педагогических курсов возглавила Мариинскую женскую гимназию в Царском Селе. Она успешно занималась научной деятельностью под руководством академика Марра и была любимой тетушкой Даниила Хармса, строгой, но заботливой, опекавшей поэта после смерти его матери в 1929 году. Средняя дочь Надежда вышла замуж за народовольца, бывшего узника Шлиссельбургской крепости Ивана Павловича Ювачёва. Она стала заведовать Убежищем для женщин, вышедших из заключения в Петербурге. Надежда Ивановна Ювачёва — мать Даниила Хармса. Подробнее о моей прабабке я рассказала в недавней публикации («Звезда». 2025. № 8). Известно также, что Даня с Лизой приезжали несколько раз до революции на лето к бабушке в Дворянскую Терешку. После революции, когда в Петрограде царили голод и разруха, а от голодной дизентерии погибла Наташа, маленькая сестра Хармса, было решено ехать в деревню, в усадьбу, спасая детей. Однако в 1919 году дом и землю отобрали, поэтому семья отправилась в Саратов пережить тяжелые времена, где в Александровской больнице служил двоюродный брат Даниила и Лизы Сергей Леонидович Колюбакин. Варвара Сергеевна Колюбакина, последняя владелица Дворянской Терешки, умерла в 1919 году в Саратове.

Этот небольшой экскурс в историю семьи Ювачёвых — Колюбакиных еще раз подтверждает мысль, высказанную еще Ф. М. Достоевским: «Жизнь куда богаче всех наших выдумок».

P. S. Я ничего не сказала о княжне Голицыной, на которой якобы был женат Хармс. Речь идет о второй жене Хармса Марине Владимировне Малич. Она не была княжной Голицыной, однако родственная связь с князем Голицыным у Марины Малич действительно есть.

Двоюродная бабушка Марины Малич — Елизавета Григорьевна — была супругой князя Алексея Львовича Голицына (1857—1921). Таким образом, князь приходился жене Хармса Марине двоюродным дедом по жене, но не кровным родственником. Хармс никогда этого родства не утверждал. Так решил за него автор воспоминаний Николай Чуковский.

Ну а Хармс, если уж предположить, что ему захотелось похвастаться голубой кровью, вполне мог припомнить свою прабабку Татьяну Егоровну, мать Ивана Васильевича Колюбакина, урожденную княжну Мышецкую. К слову, Мышецкие — княжеский род из числа Рюриковичей, представители которого в XV веке, предположительно, владели землями по реке Мышеге. По летописным сведениям, род происходил из племени черниговского князя Михаила Всеволодовича.^[8]

1. Глоцер В. И. Вот какой Хармс! Взгляд современников. М., 2012. C. 205.

2. РГИА. Колюбакин В. И. Чин/титул: полковник. Биографические сведения. Ф. 1343. Оп. 51. Д. 656. Губ: Рязанская.

3. Глоцер В. И. Указ. соч. C. 176.

4. Маров М. Н. История рода Колюбакиных: материалы к родословию. СПб., 2008. С. 28.

5. Лихачев Н. П. Генеалогическая история одной помещичьей библиотеки. СПб., 1913. С. 10—11.

6. Хармс Д. Записные книжки. Дневник. В 2 кн. СПб., 2002. Кн. 1. С. 369.

7. Глоцер В. И. Указ. соч. C. 3.

8. Маров М. Н. Указ. соч. С. 57.