Александр Петряков

Варьете

Едва написал название, так тотчас вспомнил бездну романов, фильмов, спектаклей и картин на эту тему. В основном это произведения западных авторов. У нас в советское время таковых заведений практически не было, они считались одной из форм буржуазного разложения. Однако советские партработники, приезжавшие по делам, скажем, в Париж, непременно посещали «Фоли-Бержер».

Но после того, как в нашей стране появились отели специально для иностранцев под эгидой «Интуриста», гости стали жаловаться на скудный, с их точки зрения, круг развлечений. Кроме валютных проституток, музеев и экскурсий, советская власть предложить ничего не могла. Поэтому, когда на берегу Невы напротив легендарной «Авроры» построили новую гостиницу под названием «Ленинград», было решено устроить в ее огромном ресторане варьете. Кому в голову пришла такая идея, трудно сказать. Основатель первого в нашем городе варьете Иосиф Владимирович Вайнштейн утверждал, что именно он предложил это руководству «Ленконцерта», а те, в свою очередь, партийному начальству города. Так или иначе, решение было принято.

Вайнштейн руководил джаз-оркестром, коллектив этот был в структуре «Ленконцерта» и, как водится, колесил по всей стране. Но когда Джозефу, как его прозвали оркестранты, стукнуло шестьдесят и его все сильнее мучила болезнь сердца, гастрольная жизнь стала ему в тягость. Это и было, пожалуй, причиной, породившей идею варьете.

В то время мы были очень дружны с Сашей Калле, а он тогда служил как раз в «Ленконцерте» в качестве звукооператора. И именно у Вайнштейна, с кем на долгих гастролях вроде как подружился. Во всяком случае, он считал этого человека незаурядной личностью и все такое. Рассказывал забавные байки о его экстравагантных поступках и своеобразном остроумии. Вообще гастрольная жизнь в советское время изобиловала множеством курьезных случаев. Особенно сильно допекал быт в плохо обустроенных гостиницах, где к тому же существовали драконовские правила для клиентов.

После десяти вечера в номерах не должно было оставаться посторонних, а чаще всего это были поклонницы артистов, которым приходилось по три-четыре месяца кряду не бывать дома, так что волей-неволей приходилось пользоваться услугами местных очаровашек, каковые с радостью знакомились и дарили свои ласки питерским музыкантам. Однако, как известно, концерты заканчивались после десяти, поэтому девушки проникали в номера разными способами: через окно (если это был первый этаж), по пожарной лестнице, через чердак и так далее. Бдительные дежурные на этажах, обычно это были дамы старше сорока, яростно против этого боролись, и, понятное дело, возникало немало скандалов и забавных случаев. Вайнштейну не раз приходилось улаживать эти ситуации.

Так вот Саша Калле и познакомил меня с Иосифом Вайнштейном, когда тот задумал организовать варьете. Представил меня как талантливого художника, знакомого с театром. И это было отчасти правдой. Некоторое время я подвизался в качестве живописца по декорациям в Театре имени Пушкина (теперь, как и до революции, Александринский). Иной раз меня приглашали принять участие в конкурсе на оформление того или иного спектакля, но это бывало крайне редко. Обычно режиссеры приглашали своих знакомых художников, с кем уже раньше имели дело.

Вайнштейн рассказал мне в общих чертах свой замысел. А он был незатейлив. Программа предполагалась такая: вначале джазовое ассорти с кордебалетом, затем выступление одной из певиц, а ее сменял артист иного жанра. В нашем случае это был банальный номер. Здоровый, одетый факиром, мужик приносил на спине мешок, откуда выползала гибкая девушка, как бы изображавшая змею, которая под дудочку факира делала свою незамысловатую хореографию. Публике, кстати, номер очень нравился. Далее вновь кордебалет с вокалистом, и в завершение — «Калинка».

Я сказал шефу, что это просто концерт, а не шоу-представление, как в классическом варьете. Маловато тут драматургии и так далее. Вайнштейн был типичным сангвиником. Он вскочил со стула, всплеснул руками, вытер губы указательным пальцем (была у него такая привычка) и выпалил:

— Я что? Еще и драматурга должен нанимать? А вы на что? Вот вам поручено, вы и драматизируйте, как хотите. Имейте в виду: я даю вам полный карт-бланш. Творите, как говорится, и дерзайте. Напишите сценарий, как вы все это видите, имея в виду тех артистов и танцорок, какие у нас есть. И продумайте освещение и все прочее. Даю вам три дня.

И вышел. Я был в полном недоумении. Не зная репертуара артистов и оркестра, трудно, как выразился шеф, «драматизировать». О чем ему и сказал вечером по телефону. Он ответил, чтобы я приходил завтра на репетицию оркестра. И бросил трубку. Где и во сколько будет репетиция, не сказал. Пришлось звонить одному из музыкантов.

Репетиция началась с активной перебранки шефа с артистами. Позже узнал, что таким образом Вайнштейн настраивает их на драйв. Не буду здесь говорить о репертуаре, это были в основном знакомые классические композиции. Шеф был маленького роста, широк в плечах и с короткими руками, и было забавно смотреть, как он ими дирижировал. В то же время разговаривал с певицами, Тиной Гайдуковой или Валей Удре. Первая была дамой лет сорока с хвостиком. На ней было короткое цветастое платьице с декольте, и ее большая грудь, когда певица двигалась, стремилась наружу. Спору нет, сексуальная была женщина. И очень, как говорили, любвеобильная. Но об этом ниже. Вторая, Валя, молодая, стройная и очень симпатичная блондинка, была эстонкой. Позже мы с ней подружились. Славная была женщина.

После окончания репетиции я подошел к шефу и спросил, где танцовщицы. Он ответил, что еще не договорился, но ему дают только шесть девочек. И спросил, что думаю по свету, где и какие приборы намерен разместить. И просил составить список. Я кивнул и сказал, что репертуар хорошо бы поменять. Он уставился на меня с удивлением и спросил:

— А это еще зачем?

— Суть в том, что иностранцы сюда приезжают не затем, чтобы слушать джаз, чего у них и дома в избытке. Необходим русский репертуар. Тем более некоторые произведения на цыганские темы есть и у американцев. Можно и их использовать.

Он поморгал глазками, открыл рот, чтобы возразить, но передумал, вытер по привычке губы, помотал головой и сказал:

— Это можно. Подумаю. Вы тоже вносите свои предложения. Послезавтра жду вас со сценарием и списком по свету, бутафории и костюмам.

— Костюмам?

— Ну да. Вы ж художник. Нарисуете, обсудим и потом закажем.

— Но я не художник по костюмам, это, сами знаете, отдельная тема.

— А у меня нет для этого отдельных денег. Нарисуйте, а там посмотрим. Значит, шесть девиц, как вы предложили, будут в русских нарядах с кокошниками, ну и еще там две-три вариации на тему уже репертуара. Ну а Тина с Валей пусть сами думают. Обсудим.

И ушел. Я покачал головой и подумал, что напрасно ввязался в это дело. Вечером позвонил приятелю и посетовал, что он втянул меня в эту историю. Саша рассмеялся и сказал, что чем может — поможет. И добавил, что шеф все равно с меня не слезет. Так что тут выбор такой: или работать, или увольняться.

Увольняться не хотелось. Да и заело меня: неужели не справлюсь с таким интересным делом? И засел за сценарий. Программа была рассчитана на один час, но я толком не знал длительности номеров как оркестра, так и вокалисток. А еще предполагались, как уже упоминал, цирковой номер, танцовщицы, а может, еще что. Тем не менее я вчерне набросал текст, а потом отправился с ним к Саше, чтобы его обсудить. Все же он гораздо лучше знал репертуар оркестра и все такое.

Приятель мою писанину раскритиковал и предложил все переделать. Работали мы, кажется, до пяти утра. А в полдень я пришел в гостиницу со сценарным планом шоу. После репетиции показал шефу. Тот надел очки и углубился в чтение. Собственно, там и читать-то особо нечего было. Всего два листа с наметками номеров, их очередности и так далее. Просмотрев, он сказал:

— Хорошо. Оставляю это у себя. Обдумаю, а завтра приходите вместе с Калле. Вижу, тут и его идейки. А пока займитесь светом. Наметьте, где что будет стоять и куда светить. А потом со списком ко мне. Да, и начинайте работать над эскизами костюмов.

Я пожал плечами и вышел. Зал ресторана был двухэтажным. А круглая площадка, где располагался оркестр и должно было идти шоу, нависала над нижним этажом, но от нее еще шла лесенка наверх, на второй этаж ресторана. Диаметр этой круглой, покрытой паркетом сцены был примерно метров тридцать. И вот это пространство следовало осветить с учетом сценарного плана и все такое. Я долго ходил вокруг, как говорится, да около и в конце концов наметил места для софитов, «пистолетов» и прочих источников света. Пульт управления наметил установить на лестничной площадке.

В тот же день отправился в Публичку, где просмотрел гору журналов и прочих изданий на тему варьете. Кое-какие мне приглянувшиеся костюмы я зарисовал, а вечером набросал эскизы в соответствии с темами номеров, какие мы с Сашей наметили в сценарном плане. Еще раз все обдумав, понял, что не хватает драматургического стержня, точнее, общей идеи. Позвонил Калле и предложил встретиться. Была уже ночь, но он пришел, выпил две чашки кофе и сказал, что у нас и вправду музыкального спектакля не получается. Сборный концерт, как он выразился, без концепта.

К утру мы с задачей справились. Саша долгое время работал с этим оркестром, поэтому хорошо знал его репертуар и возможности. Правда, мы пока ничего не знали о составе кордебалета, но тут долго ломать голову не следовало. «Станцуют, — сказал Саша, — что закажут. Это ж тебе не Большой театр, а ресторанные танцорки. Хоть тебе лезгинку, хоть менуэт спляшут. Так что все будет окей». Для нашего замысла не хватало двух-трех цирковых номеров, кроме факира со змеей. Но и тут было больше хореографии, нежели цирковых трюков, а нам именно этого и не хватало. Нужен был клоун типа скомороха и парочка силовых акробатов. Вот тогда, как мы и задумали, получился бы ярмарочный русский балаган.

Шеф, однако, замысел не одобрил. Точнее, сказал, что вряд ли руководство «Ленконцерта» даст нам артистов, которые приносят больше дохода на гастролях, нежели здесь. Вайнштейн, конечно, лукавил. По договору, как позже выяснилось, гостиница платила за это часовое представление большие деньги, каких на гастролях вряд ли можно было заработать. Однако сказал, что попробует надавить на начальство.

И буквально на второй день у нас на сцене объявился фокусник. Это был тощий мужик лет сорока пяти со скучной физиономией. Его сопровождала молодая красивая девушка с аппетитной попкой. Звали ее Рита, и она постоянно улыбалась. Профессия приучила. Оркестранты на нее откровенно пялились, но она, похоже, к этому привыкла и никак не реагировала. Они отправились в гримерку, откуда вскоре вышли в концертных костюмах. Он, как и положено, в смокинге с бабочкой и цилиндре, а она в плотно сидевших на ней белых колготках и белом же с блестками бюстгальтере. Рабочие вынесли на сцену маленький круглый столик и длинный ящик. Фокусник жонглировал апельсинами, показал несколько карточных фокусов, а потом вытащил из шляпы белого голубя. Затем Рита залезла в ящик с дырками по бокам, и тощий артист стал в них тыкать затупленной шпагой.

Мы с Сашей переглянулись. Было ясно, что скомороха этот тип вряд ли изобразит, а уж девица в нашем сценарии вообще отсутствовала. О чем мы шефу вполголоса и сообщили. А он нам ответил, что у него иных фокусников не имеется. Как у Сталина, как тот говорил, других писателей. И добавил, дескать, договаривайтесь с ним сами. Ставьте задачу и все такое прочее.

Артист после показанного номера сел на стульчик и равнодушно озирался по сторонам. Ассистентка подошла к оркестру и о чем-то болтала с музыкантами. Мы обратились к фокуснику и стали рассказывать сюжет сценария, по которому он должен развлекать публику на ярмарке, как скоморох. Он вздохнул и сказал, что нам нужен клоун, а он фокусник с таким вот номером. Если это нас не устраивает, то и говорить больше не о чем. Конечно, добавил он, мотаться по гастролям ему надоело, здесь бы лучше осесть, но…

Я сказал, что номер можно изменить. Тот лишь махнул рукой и повторил, что нам клоун нужен, и он знает хорошего артиста этого жанра, который в данный момент без работы. «По этой самой причине», — и он выразительно щелкнул себе по шее. Саша рассмеялся и сказал, что для алкаша ресторан — самое хорошее место. И добавил, что шеф не согласится.

Вайнштейн в это время говорил оркестрантам по поводу изменения репертуара, зачитывая из нашего сценария названия музыкальных пьес. Те недовольно галдели. Оно и понятно. Им, привыкшим к определенному жанру с импровизациями, вовсе не хотелось, как они выражались, «гнать русскую пургу». Шеф, однако, возражений как будто и не слышал. Сказал одному из музыкантов, чтобы тот сделал аранжировки в самое ближайшее время.

Я подошел к шефу и сказал, что фокусник быть скоморохом не соглашается, но предлагает кандидатуру безработного клоуна. Вайнштейн ответил:

— Ну что вы ко мне с пустяками? Пусть приходит и посмотрим.

Я хотел было сообщить, что клоун пьющий, но решил промолчать. Подошел к фокуснику и спросил, где искать циркача. Тот сказал, что в гримерке найдет в записной книжке его телефон и позвонит. И в сопровождении постоянно улыбавшейся ассистентки удалился со сцены. Через пять минут девушка с сияющей улыбкой появилась на сцене и вручила мне клочок бумаги. Я пошел на кухню, где стоял на столике залапанный грязными руками телефон, и набрал номер. Долгое время никто не подходил, наконец хриплый женский голос осведомился, кто я и что мне нужно. Минут через пять столь же хриплый мужской баритон спросил то же самое. Я объяснил. Голос ответил, что завтра с утра он как огурчик приедет в гостиницу.

После обеда (надо отметить, что гостиничное начальство распорядилось кормить нас на кухне нехитрыми блюдами) я отправился по разным адресам, данным мне шефом, где надо было заказать световые приборы. Все эти лавочки находились на окраинах города, и мне пришлось провести целый день в метро и прочих видах общественного транспорта.

Вернувшись домой, тотчас заснул, разбудил меня назойливый звонок телефона. Снял трубку и услышал незнакомый женский голос:

— Вы режиссер варьете?

— Да нет, — тотчас отрекся я.

— Александр Михайлович?

— Да. Чем могу служить?

— Я хореограф из «Ленконцерта». Мне поручено поставить несколько танцев с кордебалетом. Мне бы ноты номеров, чтобы я могла просмотреть и подготовить…

— Но при чем здесь я? — перебил я ее. — Вы Вайнштейну звоните. Я всего лишь художник по свету.

— Ничего не понимаю. Мне именно Иосиф Владимирович и сказал, что вы автор и постановщик. Это какая-то ошибка? Не туда попала?

— В общем-то мне было поручено написать сценарий и подумать о свете и костюмах. Но режиссура… Это не моя профессия.

— Хорошо, я перезвоню Вайнштейну.

Буквально через три минуты вновь застрекотал телефон, и я услышал раздраженный голос шефа:

— Что вы людям голову морочите! Режиссер, мол, не режиссер. Кем скажу, тем и будете. Позвоните Кувайцеву и объясните ему, какие темы вы намерены использовать для танцев. С вокалистами сам разберусь.

И повесил трубку. Я позвонил Олегу Кувайцеву и объяснил задачу. Тот был человеком легким, подвижным, любил пошутить, но на этот раз долго молчал, а потом ответил:

— Знаете, вы меня достали! То шеф звонит, то хореограф, а теперь и вы. Что вы хотите конкретно? Какие музыкальные темы, кто авторы, длительность номеров и все такое прочее? Вот когда вы мне все это представите, тогда и поговорим. И сценария, кстати сказать, я в глаза не видел.

— Так его пока и в природе не существует, — ответил я. — Так, наметки.

— Ну понятно. Узнаю шефа. Ладно, приезжай завтра пораньше, часиков в десять, подумаем вместе.

На другой день, как было условлено, мы уединились с ним в одной из гримерок, под которые приспособили перегороженные складские помещения. Точнее сказать, это была скорее не гримерка, потому что трельяжей и прочего антуража тут не было, а просторная комната для отдыха оркестрантов. Несколько столов, стулья и полки, где обретались переплетенные в коричневый коленкор папки с нотами, а также трубы, кларнеты, саксофоны и прочие духовые музыкальные инструменты. Кувайцев сказал:

— Ну, выкладывайте основную идею, и начнем поиск и выбор.

Я ответил, что коль скоро это зрелище предназначено для иностранцев, то мы решили, что им интереснее будет русская тема, нежели европейские варианты варьете. И, конечно, добавил я, в джазовом исполнении родная нам музыка будет звучать экзотично. И привел в пример американских джазменов, использующих в своих импровизациях цыганские мотивы.

Олег пожал плечами и ответил, что, конечно, в их репертуаре есть нечто подобное, но ему надо видеть сценарий, чтобы выстроить музыкальные номера в соответствии, так сказать, с замыслом.

Тогда я со вздохом подал ему несколько листов, где был обрисован общий контур будущего представления.

И тут раздался стук в дверь, и на пороге появился небритый субъект в мятом спортивном костюме. Он улыбнулся, развел руками и хрипло сказал:

— А вот и я!

Кувайцев спросил:

— Это кто?

Я пожал плечами, потом догадался. Клоун! Как обещал, с утра и как огурчик. И сказал:

— Вы, как я понял, Слава.

— Ну да, — подтвердил он.

— Вы не могли бы подождать? Мы сейчас немного заняты.

Клоун посмотрел на часы и сказал:

— Так, пол-одиннадцатого. Приду через час. Хорошо?

Я кивнул, и он удалился.

Кувайцев тем временем просматривал текст, потом резко бросил листы на стол и сказал:

— Это ни о чем. Составьте хотя бы очередность музыкальных тем оркестра, номеров, тексты, ноты вокалистов и прочее, ну а уж потом…

Он не договорил, потому что появился шеф. Отдуваясь и переваливаясь с ноги на ногу, дошел до кресла у большого стола, уселся, вытер губы и спросил:

— Ну что?

Кувайцев пожал плечами, а я пересказал Вайнштейну наш разговор. И добавил, что через час явится клоун. Шеф неожиданно рассердился:

— Сами вы тут клоуны! Олег, ну неужели не ясна задача? Выгреби все, что у нас есть по русской теме, разберись, предложи. Если еще что понадобится, так аранжируй Глинку, к примеру, или еще какого-нибудь Римского-Корсакова. А вы, Александр Михайлович, режиссер вы там или нет, а извольте к завтрашнему дню создать черновой сценарий длительностью на час со всеми номерами.

В это время на утреннюю репетицию стали подходить оркестранты, и Вайнштейн тотчас переключился на них.

Вскоре появился еще один незнакомый мне персонаж. Это был толстый человек лет тридцати с усами на широком лице. Он покрутил головой, увидел Вайнштейна и направился к нему. Тот, увидев его, сделал ему жест рукой в сторону, предлагая подождать. Толстяк подошел к нам с Олегом, и тот с ним поздоровался. Кувайцев сказал:

— Это наш звукооператор Лева, познакомьтесь. А это Александр Михайлович, не знаю, как вас представить. Режиссер?

— Вовсе нет. Я, в принципе, художник по свету, так я, во всяком случае, в «Ленконцерте» обозначен. Но шеф поручил мне написать сценарий.

— Ясно, — сказал звукооператор и пожал мне руку. — Не завидую тебе, старик, наш шеф теперь с тебя не слезет.

— И не заплатит, — рассмеялся Олег и ушел к оркестрантам.

Вскоре появились певицы. Сначала Валя, а пять минут спустя Тина. Она опоздала, поэтому влетела в комнату стремительно, при этом легкое ее короткое платье ничего почти, что выше колена, не скрывало. Это ее мало смущало. На ходу смотрелась в зеркальце и подкрашивала ресницы.

Шеф подошел к нам с Левой и поинтересовался у звукооператора, купил ли он пульт и где собирается его ставить. Лева ответил, что пока нет, обещали через день достать подешевле. А пульт, по его разумению, должен стоять на лестничной площадке, то есть там, где я уже наметил разместить свой пульт управления световыми приборами. О чем шефу и сказал. Тот пожал плечами и ответил:

— Ну вот и ставьте рядышком оба. Там места хватит.

Лева усмехнулся и сказал мне:

— Пойдем, старик, на кухню, дернем кофейку, поболтаем.

И мы пошли на кухню, где Лева попросил себе антрекот. Позавтракать, дескать, не успел. Позже узнал, что у Левы на дню как минимум два завтрака и три обеда, не считая перекусов. Когда мы пришли в репетиционную комнату, оркестр уже исполнял что-то популярное, и медь духовых инструментов заглушала все разговоры. Поэтому мы с пришедшим уже в подпитии клоуном вышли в зал ресторана и уселись за один из столиков.

Я попытался в двух словах объяснить, зачем нам понадобился скоморох, но собеседник сразу меня перебил и спросил возбужденно:

— Скоморох? Шикарно придумано. Это как у Тарковского в «Андрее Рублеве», где Быков задницу показывает?

Он был навеселе и поэтому рассмеялся, довольный своей шуткой. Я глянул в его карие мутноватые глаза и понял, что ничего путного с этим парнем не получится. Шеф вряд ли его возьмет. И все же спросил, может ли прямо сейчас что-нибудь показать из своего репертуара. Тот ответил, что затем и пришел. Костюм у него с собой, так что ему бы в гримерку, и через десять минут он будет готов. Я сказал, куда идти, а сам пошел в репетиционную комнату, где оркестр играл «Камаринскую», а шеф разговаривал с Тиной. Я сказал ему, что клоун пришел и готов показаться через десять минут. Тот посмотрел на часы и кивнул.

Пожалуй, пришло время рассказать о Вайнштейне. Он родился в городе Белая Церковь в 1918 году. В двадцатых годах семья из-за охватившего Украину голода перебралась в Москву, а затем в Ленинград. После службы в армии, где он подвизался в качестве матроса-трубача на крейсере «Аврора», поступил в училище имени Мусоргского и окончил его в 1941 году по классу трубы. Еще будучи студентом, создал в 1938 году первый свой джаз-оркестр, с которым работал в гостинице «Европейская». Во время войны служил капельмейстером военного оркестра в Кронштадте, а затем был назначен дирижером ансамбля песни и пляски Балтийского флота в Таллине.

После войны вернулся к прежней работе в «Европейской», но уже с другим составом оркестра. Из-за скандального конфликта с руководством гостиницы вновь оказался на военной службе в Эстонии, а затем стал дирижером оркестра Нахимовского училища, получив при этом звание майора.

В 1952 году Вайнштейна посадили. За что, мне неизвестно. В Википедии сказано, будто бы по сфабрикованному обвинению. Отсидел два с лишним года, а по выходе на свободу создал новый джаз-оркестр в лоне Ленгосэстрады. Оркестр выступал в основном в разных домах культуры. В этот период в нем появились такие известные музыканты, как Голощекин, Гольштейн, Канунников, Носов и другие.

В начале шестидесятых начались гонения на джаз. Досталось и Вайнштейну. Композитор Кабалевский опубликовал разгромную статью в газете «Правда», и оркестру пришлось прекратить концертную деятельность. Тем не менее он участвовал в джаз-фестивалях, а затем начались гастроли, за время которых коллектив посетил более сотни городов. Конец жизни Джозефа прошел в Канаде, где он и умер в 2001 году.

Итак, мы с клоуном направились в ресторан и присели на лестнице в ожидании шефа. Слава молча курил, и в мутных его глазах были пустота и грусть. Спустя пять минут появился Вайнштейн, вытер пальцем губы и махнул рукой в сторону круглой сцены. Клоун встрепенулся, на губах заиграла улыбка. Он смешными мелкими шажками вышел на площадку, остановился и почесал за ухом. Потом стукнул себя по лбу и сказал, что забыл кассету с музыкальным сопровождением. Шеф махнул рукой и сказал, что это неважно, пусть показывает без музыки.

Слава равнодушно пожал плечами и показал свой незамысловатый номер. Это было мини-шоу на тему воровства апельсинов. Фрукты были ненастоящие, из пластика, и клоун ловко рассовывал их в потаенных местах своего сценического костюма, а затем извлекал как бы из воздуха и жонглировал. Затем встал на четвереньки и показал собаку. Вайнштейн еще раз вытер губы и сказал мне на ухо, чтобы я и думать забыл про такого клоуна. «Уж лучше еще один канкан», — добавил он и ушел.

Я сказал Славе, что шеф, дескать, не одобрил. Он развел руками, сказал насчет Вайнштейна что-то нехорошее и тоже ушел. Сев на покрытую гладким паркетом ступеньку, я стал размышлять, как быть без клоуна, и решил, что вполне можно обойтись простым хороводом танцовщиц в русских костюмах и дуэтом Вали и Тины. Хорошо бы, конечно, еще и плясуна. Пошел искать шефа, но его уже в гостинице не оказалось. Столкнулся с Левой, который тоже собирался уходить. Сказал, что поедет по всяким лавочкам купить товару для ремонта пульта. На этих гастролях все поломалось, а тут лажа не сойдет, нужен хороший звук. Я спросил, не водятся ли в этих лавочках осветительные приборы, и звукооператор ответил, что там все водится, и предложил поехать вместе.

Мы сели в новенькие «жигули» вишневого цвета и покатили в сторону Финляндского вокзала. Лева был неутомимым болтуном и сплетником. Знал все и про всех и теперь, кажется, был рад свежему слушателю. Начал с того, что гастрольная жизнь ему опостылела, и теперь он счастлив, что каждый день видит жену и детей. Их у него двое. Девчонки. Одна уже ходит в школу, а со второй жена дома сидит, полтора ей годика всего. В ясли не хочет отдавать. Так что приходится крутиться. И здесь, в городе, у него, конечно, больше возможностей подзаработать. Да и все музыканты рады, что гастрольная жизнь закончилась. И стал рассказывать смешные эпизоды их жизни в поездках по стране. В основном, конечно, амурные истории.

Мы приехали на окраину города и остановились во дворе старого трехэтажного дома. Лева постучал в подвальное окно, и оттуда высунулась бритая физиономия с большим носом. Через несколько минут мы оказались в просторном подвале со столом посередине и полками на всех стенах, где громоздились коробки, ящики, всякие провода и радиодетали.

Толстый человек с венчиком темных волос вокруг лысины предложил присесть, и мы оказались за столом, где в хаосе смешались бутерброды, немытые стаканы, исписанные бумажки и прочее в том же роде.

Лева вынул список и передал хозяину подвала. Тот нацепил на нос очки и стал читать, отмечая огрызком карандаша те, видимо, детали, какие у него были. Потом отдал Леве и сказал:

— Это есть. Не отмеченные только через два-три дня, не раньше.

— Лады, — сказал Лева, — созвонимся. А теперь, — обратился он ко мне, — поедем в другую лавочку.

И мы двинулись дальше. Заехали в запущенный двор сталинской многоэтажки и зашли в подвал, где нас встретил очень жизнерадостный молодой человек.

— Лева! — воскликнул он. — Каким тебя ветром занесло?

— Попутным, — ответил тот. — Привет, Серега! Клиента тебе привез. Знакомься.

Мы пожали друг другу руки, и Серега махнул рукой в сторону стола. Я выложил список, молодой человек опустил голову так, что его длинные темные вьющиеся волосы упали на стол.

— У меня для тебя, братишка, можно сказать, и нет ничего. Фильтры только красные, софиты театральные тебе не подойдут, «пистолетов» нет, так что…

— Серега, — сказал Лева, — ты не блефуй. Парень, конечно, новый, но я за него ручаюсь. Ты ж дело срываешь. Вайнштейн тебе башку оторвет.

Длинноволосый кладовщик, или кто он там, почесал переносицу, пожал плечами и ответил:

— Иосифу Владимировичу я, сам знаешь, ни в чем не могу отказать. Но ведь у меня и вправду ничего нет. Зато знаю, где есть.

— Ну и чего кота за хвост тянешь?

— На Гражданке у Бероича имеется.

— У этого скряги? Но это такая скотина, что по безналу ничего не даст.

— Это точно. Фильтры брать будете?

Мы взяли фильтры и отправились на Гражданку. Бероич оказался пожилым грузным человеком с унылым лицом и длинной седой бородой. Узнав, что оборудование нужно Вайнштейну для первого в городе варьете, покачал головой и сказал, что очень обязан Джозефу и ни в чем не может ему отказать. И выдал нам все, что требовалось. Правда, пульт был выпуска годов, наверное, сороковых. Вместо кнопок на нем торчали металлические выключатели, которые щелкали при включении и выключении. Я покачал головой и засомневался: а вдруг эти звуки во время представления будут мешать музыкантам? Лева махнул рукой и сказал, что для джаз-оркестра это не помеха, да и выключатели можно поменять на кнопки, надо будет только в мастерскую отвезти. «А, впрочем, — добавил он, — могу тебе и сам поменять». Подумалось: с чего бы такое великодушие? Но я плохо знал Леву. Он всюду высматривал выгоду, если даже она была умозрительной. Вот и меня он потом, как говорится, использовал при необходимости. Но об этом позже.

Итак, мы загрузились и покатили в гостиницу. По дороге остановились у ресторана «Метрополь» на Садовой улице, где и пообедали комплексным, как его тогда называли, обедом. В дневное время во всех ресторанах и кафе города в то время подавались относительно дешевые обеды из трех блюд.

После четырех, когда мы приехали в «Ленинград», там уже никого не было. Мы попросили администратора открыть нам большую комнату с полками, куда и выгрузили привезенное оборудование. Лева снял пиджак, засучил рукава и стал монтировать большой пульт с обилием разноцветных кнопок. А я вышел в зал ресторана и стал думать, где и как повесить софиты. С этим была большая проблема, потому что в отделанных мрамором и дорогим деревом стенах необходимо будет высверливать дырки, чтобы повесить приборы, и у меня возникли определенные сомнения, пойдет ли на это руководство гостиницы. Позвонил шефу, сообщил, что привезли почти все, что нужно, и сказал насчет неизбежной порчи стен. Тот ответил, что это не моя проблема. «Отметь, — сказал он, — места, где надо будет вешать приборы. А утром вместе посоветуемся». И повесил трубку.

Конечно, как я и предполагал, завхоз гостиницы и слышать не хотел о том, чтобы калечить драгоценные стены. Пришлось устанавливать софиты на балюстраде, отделявшей оркестровую площадку от сценического паркетного круга, по краям которого сделали импровизированную рампу. «Пистолеты» с большим трудом повесили на оконных карнизах. Теперь гостиничные электрики должны были провести провода от осветительных приборов к пульту и все такое. На это ушла неделя.

Лева также трудился в поте лица, настраивая свой пульт. Когда наконец все было готово, шеф решил сделать черновую, как он выразился, репетицию. С танцовщицами, единственным пока вставным номером с девушкой-змеей и, конечно, джазовыми композициями на русские темы.

Предусмотренной в нашем сценарии последовательности он не придерживался. Вначале измотал оркестр, затем приступил к номерам с кордебалетом, при этом хореограф постоянно останавливала оркестр и объясняла девушкам всякие там тонкости. Шефу это надоело, и он сказал Кувайцеву, чтобы тот записал нужное для танцев музыкальное сопровождение на пленку. Пусть репетируют отдельно. Подозвал меня и сказал, что доволен, как я дирижирую светом. И предложил вечером устроить встречу для обсуждения сценария.

На эту встречу кроме меня пришли Саша Калле, хореограф и Лева. Как я и ожидал, задуманный мной сценарий шоу с сюжетным стержнем и осмысленной в этом контексте сменой номеров не был одобрен в первую очередь Джозефом. Он резонно дал понять, что всяких там скоморохов и прочих псевдоисторических персонажей нет и не будет. А поэтому получался, как ни крути, банальный эстрадный концерт.

Честно сказать, мне вся эта непривычная суета порядком надоела, поэтому я не стал долго спорить, зато Саша Калле стал доказывать шефу, что иностранцам, кому мы хотим потрафить, вряд ли такой винегрет придется по вкусу. Они привыкли наблюдать на сцене осмысленное шоу, и поэтому нужно добиться от начальства, чтобы нам дали еще циркачей ради замысла ярмарочного представления и так далее. Хореографу, похоже, было по барабану, а Лева тут был, что называется, на прицепе, поэтому они согласились с шефом. Оно и понятно: меньше мороки и хлопот.

Такой поворот меня эмоционально встряхнул, и я сказал, что увольняюсь. Встал и вышел, стараясь не грохнуть дверью. Утром следующего дня позвонил шеф и сказал, что нанимал меня художником по свету, так что посоветовал выкинуть из головы его поручение заняться сценарием и тому подобное. К тому времени я уже остыл и ответил, что подумаю. После позвонил Саша и сказал примерно то же самое. И обнадежил, что со временем можно все же добиться перемен и так далее.

Вечером я пришел на репетицию. Работал со светом и ни во что не вмешивался. Рядом с моим пультом, чуть сзади, стоял обитый малиновым бархатом диван, где сидели вокалистки в ожидании своего номера. Впрочем, что касается любвеобильной Тины, то она находила моменты, чтобы поболтать с музыкантами или подняться в один из буфетов на этажах, где флиртовала с иностранцами, насколько позволяло знание английского языка. Шеф, хоть и сердился, когда ее не оказывалось в нужное время, тем не менее относился к ней, что называется, с отеческой теплотой.

Другая вокалистка, Валя, обладала золотым характером. Она была замужем за руководителем популярного в то время ансамбля «Калинка». Мы с ней подружились. Беседовали на разные темы и, как водится, перемывали косточки шефу и музыкантам. Валя была обаятельной хитрой лисой с медоточивым голосом. Она даже шефа «приручила». Он никогда на нее не орал и спрашивал, что будет петь вне программы и так далее. Поясню, забегая вперед, что после часового шоу оркестр исполнял для публики танцевальные композиции, и, таким образом, певцы и оркестранты работали до полуночи. Лева также оставался за своим пультом, а я после шоу сразу уезжал домой. Моего художественного света уже не требовалось.

На другой день Джозеф назначил прогон шоу, и, когда все это началось и кончилось, мне вновь стало обидно, что все наши с Сашей творческие муки пропали даром. Вновь мелькнула мысль о том, чтобы уйти, но я прекрасно понимал, что другую такую синекуру, где занят всего часа два вечером, вряд ли найду.

Но до этого было еще далеко. После того, как «рухнул» наш сценарий, я сказал Вайнштейну, что более ничем, кроме света, заниматься не буду. Он пожал плечами и ничего не сказал. Но когда ему принесли эскизы костюмов, созданных художниками из «Ленконцерта», он вызвал меня, бросил на стол листы ватмана и сказал:

— Гляньте, Александр Михайлович, на эту мазню.

Я глянул. Действительно, это было то еще творчество. Я пожал плечами.

— Что скажете?

— Вы же сами видите, что это никуда не годится.

— Так, — сказал он, начиная закипать. — А кто мне обещал шоу в комплекте?

— Вы же сами отказались.

— Помолчите, — резко сказал он, — и слушайте. Даю вам неделю. Сюда можете не приходить, Лева вас заменит, когда потребуется. Всё.

И вышел. У меня еще раз возникло острое желание написать заявление об уходе, но подумалось, что коли взялся за гуж… Все же хотелось со временем сделать хорошее шоу.

Дома взялся за работу, предварительно просмотрев альбомы известных русских художников, работавших для театра. Сделал эскизы за три дня, а остальные проводил в прогулках с приятелем Гошей, большим любителем охоты на приятных дам. Ну, знаете, термин тогда такой был. На Невском и на набережной возле Эрмитажа было полно провинциальных девиц, с охотой «клевавших» на приманку показать им Ленинград. Ладно, это тема уже другого рассказа.

Итак, неделю спустя я принес папку с эскизами и показал шефу. Тот их просмотрел и сказал:

— Ну вот видите, можете, когда захотите. Сегодня отвезу в пошивочный цех.

Я равнодушно пожал плечами, хотя в душе был горд, что попал, как говорится, «в яблочко» с первого раза. Была в тот день репетиция кордебалета без оркестра, и я некоторое время наблюдал, как хореограф муштрует девиц под записанную на магнитофон музыку. Ну и про девочек. Как уже говорилось, их было шесть. Почти все уже выпали из памяти, но двух помню очень хорошо. Одна из них мне понравилась с первого взгляда. Невысокого роста брюнетка с хорошо развитыми формами, и казалось странноватым, что такая девушка работает в кордебалете. Как известно, балерины отличаются худобой и стройностью. Так было и здесь. Все, кроме аппетитной брюнетки, были типичными «селедками». И все же одна из них мне тоже приглянулась. Серьезная, русоволосая, с плавной походкой, словно русалка, тянула за собой мужские взгляды. И если брюнетка была веселой и лукавой, то эта редко улыбалась и на мужские подходы, шутки и приставания отвечала резко и недвусмысленно.

Я в тот день проторчал в гостинице с утра до вечера. Возился со светом, пил кофе, а потом вместе с Левой обедал. Оркестр репетировал во второй половине дня, и тут я увидел молодого человека, сидевшего на диване рядом с Тиной. Они о чем-то переговаривались, и я подумал, что это ее очередной ухажер. Но тут он встал, вышел на площадку перед оркестром, взял микрофон и запел. Ага, подумал я, стало быть, вместо «циркачей» шеф решил увеличить количество певцов. Спросил у Тины, кто такой, и та ответила, что это популярный композитор Коля Подгорнов, сам исполняющий свои песни. Джозеф решил его сегодня послушать.

Мне было в конце концов все равно, кто еще тут будет петь. Но когда после репетиции мы с Левой проходили мимо гримерок, увидели молодого человека в обществе той самой очаровательной брюнетки. Откуда она взялась? Ведь репетиция балета была утром. Но когда танцорка взяла композитора под руку и, встав на цыпочки, чмокнула в щеку, все стало понятно. Я очень огорчился, но и понадеялся, что со временем тоже найду местечко в сердце темноволосой красотки. Во всяком случае, попытаюсь.

Итак, у нас появился еще один вокалист, вернее, композитор, исполнявший свои песни в разных коллективах, в том числе и в «Калинке». Кстати сказать, человек этот был сильно близорук и носил линзы. Песенки были серенькими однодневками про любовь, в то время, впрочем, популярными, но мне было непонятно, почему шеф пригласил его работать с джаз-оркестром.

Как позже выяснилось, ради того, чтобы поместить его фото на афишу рядом с оркестром и другими вокалистами и кордебалетом. То есть он взял певца на время из-за его известности. И вскоре уволил. По многим причинам. Во-первых, он совершенно не вписывался в репертуар оркестра, во-вторых, из-за шумных скандалов с темноволосой танцоркой, ревновавшей его ко всем. Ее он тоже хотел было спровадить, но передумал.

На другой вечер была назначена генеральная репетиция. Начальство подгоняло и требовало, чтобы через неделю варьете открылось. Шеф очень злился, понимая, что в программе много «сырости», то есть всяких мелких и крупных недоделок, так что всем от него доставалось по полной. Девчонки как загнанные лошади носились с площадки в гримерки, чтобы переодеться и вновь задирать ноги в канкане или плавно плыть по кругу в кокошниках под мелодию «Калинки». Это была, кстати, финальная сцена.

Репетиция затянулась почти до полуночи, и я рисковал опоздать на электричку, поэтому подошел к Джозефу и сказал об этом. Тот замахал руками и ответил, что в гостинице полно пустых номеров и он договорится.

Горячая неделя пролетела как мгновение, и настал день, когда прикатило высокое начальство. А это, помимо руководства «Ленконцерта», партийные функционеры из обкома, курирующие культуру. Они расселись за накрытыми столиками со всякой снедью и выпивкой.

У нас все было готово, и, когда шеф махнул рукой, я врубил свет, и представление началось. Все шло довольно гладко до финала, а это была, напоминаю, «Калинка». И перед самым концом сольную партию исполнял на кларнете Кувайцев. И тут случился конфуз. Соло вдруг прервалось, и девочки не знали, что делать: продолжать танцевать без музыки или уйти со сцены. Джозеф махнул им рукой, и они поклонились, а затем гуськом сошли с площадки.

Начальство особых эмоций по этому поводу не проявило. Конечно, концовка была странная, но так как большинство из них прямого касательства к музыке не имели, то не придали этому значения.

Пошушукавшись, начальство пригласило к себе Вайнштейна, и они долго о чем-то беседовали. Когда гости отбыли, шеф подошел к оркестру и обрушился на Кувайцева по поводу прерванного соло на кларнете. Тот сказал, что у инструмента запала клавиша, вот и все. И далее был, как сейчас помню, такой диалог.

— Клавиша запала? Так какого черта не следите за инструментом? И, кроме того, вот рядом с вами лежит флейта, могли бы продолжить на ней.

— Но, Иосиф Владимирович, — возразил Олег, — у флейты же строй другой.

И тут шеф произнес один из своих знаменитых афоризмов:

— Знаете, Кувайцев, у нас у всех один строй и песня одна — гимн Советского Союза.

Тина захохотала, оркестранты тоже рассмеялись. Затем он сообщил, что начальство, хоть и с оговорками, программу одобрило, так что начинаем работать буквально с завтрашнего дня.

И начались будни. Я вздохнул с облегчением. Весь день был свободен и мог заниматься своими делами. Программа начиналась в девять вечера и длилась ровно час.

После был небольшой перерыв, и мы с Левой поднимались на шестой этаж, в буфет, где за прилавком стояла тихая приветливая женщина. У нее было филологическое образование, и поэтому она хорошо знала литературу. Я часто с ней беседовал о классиках и модернистах и давал ей читать свои рассказы. Она наливала нам по рюмочке коньяка и чашке кофе, и мы, таким образом, отдыхали от суеты.

Лева к литературе был равнодушен, зато донимал меня своими заботами, как семейными, так и чисто личными. Он очень хотел сблизиться с Тиной, однако та, несмотря на свою любвеобильность, ему отказывала, и это очень его огорчало. Девчонки из кордебалета, когда он начинал намекать им на опять же тесные отношения, просто над ним потешались. Хлопали по брюху и спрашивали, когда он без зеркала в последний раз видел свое достоинство.

Так мы дожили до Нового, не помню теперь какого, года. Предстояло его встретить в гостинице после шоу, начало которого было в тот день, то есть 31 декабря, назначено на одиннадцать часов вечера. Также предполагалось, что оно будет продолжено и после полуночи. Так что волей-неволей мне пришлось встречать Новый год на работе.

У меня была в то время симпатичная соседка Галя, занимавшаяся фарцовкой. Современному читателю, вероятнее всего, такой термин малознаком. Так вот, фарцовщики покупали у иностранцев всякие вещи, в основном джинсы и прочую зарубежную одежду, а потом перепродавали ее втридорога. Впрочем, это касалось не только одежды. Так вот, соседка напросилась идти со мной в тот день в гостиницу, куда простым советским гражданам доступ был, скажем так, весьма ограничен. Я провел ее через служебный вход, и она пристроилась на диванчике за моим пультом. Одета Галя была весьма эффектно, и на шее сияло дорогое ожерелье. Музыканты, понятное дело, глазели на нее, а певицы, сидевшие на том же диванчике, рассматривали ее со специфическим женским пристрастием. Когда появился шеф, то тоже обратил на нее внимание и спросил у Левы, кто это. Тот отослал его вопрос ко мне, и Джозеф рассердился. Начальство предупредило его, чтобы посторонние не просачивались в гостиницу со служебного входа при помощи музыкантов. Он отозвал меня в сторонку, кивком головы указал на Галю, спросил, моя ли это знакомая, а затем с категоричной твердостью сказал, чтобы рядом с площадкой он ее больше не видел.

Я ей об этом сказал, и вскоре она уже сидела за одним из столиков в обществе дородного иностранца с лысиной до затылка.

С облегчением вздохнув, начал приготовления к новогоднему шоу. Зажег елку и гирлянды на окнах и сходил в гримерку к девочкам посмотреть, в порядке ли костюмы. И это тоже шеф вменил мне в обязанность. Впрочем, тут я на него не в обиде. Нравилось мне, как они, переодеваясь, взвизгивали, когда открывал дверь. Впрочем, через минуту девочки весело перекидывались шутками, совершенно меня не стесняясь.

Спектакль начался за час до полуночи и длился минут сорок. После чего по залу стали активно шнырять официанты, разнося шампанское и праздничные закуски. Тем временем один из оркестрантов надевал наряд Деда Мороза и при этом матерился, потому что красный халат не сходился на животе, был короток, и из-под него торчали фалды смокинга. Снегурочкой выбрали одну из танцовщиц, Анечку. Она заплела в косу свои русые волосы и в голубом наряде с шапочкой на макушке выглядела очень привлекательно.

После поздравления Брежнева пробили куранты, и тотчас стали вылетать из бутылок пробки. Веселье началось. Из-под стоявшей в центре зала большой елки вышел Дед Мороз с трубой и заиграл какую-то новогоднюю мелодию, оркестр тотчас ее подхватил, и девочки в балетных юбочках вышли на сцену и станцевали в приглушенном голубом свете новогодний танец. А Лева в это время сыпал на них сверху белое, казавшееся снежинками, конфетти. Ну а потом все пошло по программе.

Когда представление закончилось, мы пошли в комнату оркестрантов, где уже был накрыт стол. Шеф предупредил всех, чтобы крепче шампанского ничего не пили. Но куда там! Музыканты исподтишка наливали в шампанское водку, и этот забористый ерш отнюдь не ухудшал праздничного настроения. Некоторые из девчонок тоже пили ерша, хохотали и расхватывали шоколадные конфеты. Мы с Левой выпили по два бокала этой смеси, и на душе стало вольготнее.

Перерыв был недолгим. Предполагалось, что через час девочки вновь появятся на сцене с новыми номерами. А пока оркестр вернулся на место, вокалистки пели, а публика танцевала. И тут случился конфуз. Тина вышла на сцену в очень тесном розовом платье. Крутые ее бедра выглядели при этом весьма аппетитно, и публике, конечно, это нравилось. Певица была дамой темпераментной и во время пения подтанцовывала. Кстати сказать, беспроводной микрофон был тогда редкостью, и в нашем оркестре вокалисты пользовались микрофоном со шнуром. И Тина этим самым проводом сумела сама себя обмотать, а когда стала освобождаться от этой длинной черной докуки, нервно дернула микрофон, отчего и без того туго натянутое тонкое платье треснуло сзади по шву, и зрители узрели светлые с красными сердечками трусики. Вожделевший Тину Лева зычно захохотал, а Вайнштейн всплеснул руками. Я тотчас вырубил свет на сценической площадке, но это мало помогло — весь огромный зал ресторана был ярко освещен. Оркестр по-прежнему вел мелодию, а Тина довольно быстро оценила обстановку, сдернула с шеи платок и обмотала его вокруг бедер. Перескочив через куплет, она быстро закончила песню и показала публике язык. Весь зал встал и долго аплодировал.

Тина сразу улизнула в гримерку, но через пять минут снова появилась в новом платье и плюхнулась на диван. К ней тотчас, семеня короткими ногами, быстро подошел Вайнштейн и сказал:

— Тина, я не знаю, как звали вашу мать, но она бы вашего поведения не одобрила. Сегодня вы показали публике задницу, потом язык. И что у вас есть показать на очереди дальше?

— Не беспокойтесь, Иосиф Владимирович, я без трусиков, как вы заметили, никогда на сцену не выхожу.

Шефу такой ответ не понравился, и он слегка побагровел:

— Имейте в виду, еще один такой фортель, и вы у меня больше не работаете.

И ушел. Тина показала ему вслед язык. Сидевший за своим большим пультом Лева обернулся и сказал Тине:

— Я в восторге! Твоя сердечная попка мне всю душу всполошила.

— И не надейся, — отрезала она. — И вообще, Лева, что за дела? Ты зачем усиливаешь звук меди, когда я пою?

— Так надо, — буркнул он и отвернулся.

Я знал, что он это делал намеренно, злясь на Тину за ее неподатливость. Она, как уже говорилось, отличалась любвеобильностью, однако пузатый звукооператор, как видим, надежд на это питать не мог и, понятное дело, обижался и даже, как признавался, втайне страдал. И говорил, что Джозеф тоже толстый и пузатый, и тем не менее… Но тут я Леву тормозил, потому что мало верил в сплетни о связи Тины с шефом.

На сцене тем временем пела уже Валя. В новогоднюю ночь на ней было длинное, в блестках, белое платье, и в свете софитов она казалась сказочной феей. Она мне очень нравилась как человек, но любовных поползновений к ней у меня не было. И не потому, что была замужем. С ней было очень приятно общаться — у нее было чувство юмора и в головке особой пустоты не наблюдалось. Любила литературу и живопись, здраво рассуждала о политике и так далее. Как-то раз она даже приехала ко мне в гости, чтобы посмотреть мои картины. Тот день мне хорошо запомнился, ибо ко мне зашел еще и мой приятель Георгий, кинооператор по профессии, со своей очередной подружкой. Так как он никогда не расставался с фотоаппаратом, у меня остались замечательные снимки с Валей. После ухода из варьете я никогда ее больше не видел. Прочел в Википедии, что она снялась в каком-то фильме и с 1999 года живет в США.

После Нового года отношение шефа ко мне стало меняться. Если раньше он был предупредительно вежлив, то затем стал относиться ко мне, как и ко всем прочим своим подчиненным. Порой покрикивал, давал неуместные указания и так далее. В сущности, сердиться на него было глупо, ибо он был таким вот по натуре человеком, но мне становилось все труднее это переносить, и я стал дерзить ему в ответ. Это, конечно же, ему страшно не понравилось.

Ближе к весне я прихворнул. Поднялась температура и все такое, поэтому позвонил шефу и сказал, что сегодня не приду. Он возмутился. Как это, дескать, не приду? А кто светить будет? Я ответил, что это не мое дело. Затем вызвал врача. Однако Вайнштейн после обеда позвонил мне снова и сказал, что, если не приду сегодня на работу, он меня уволит.

Температура под воздействием таблеток к вечеру снизилась, и я все же решил ехать в гостиницу. Там я всерьез разругался с Джозефом и по окончании программы написал заявление об уходе. Шеф его подмахнул и сказал, что две недели по закону он меня еще потерпит. Я ему ответил в том же духе.

Через неделю Вайнштейн оттаял и даже извинился. Сказал, чтобы я забрал заявление. Но я решил иначе. С тех пор минуло почти полвека, но память вернула мне вдруг те дни, и я не смог устоять против соблазна написать этот мемуарный очерк.