ЛЮДИ И СУДЬБЫ

Дмитрий Травин

Мой любимый конформист

Мне много лет уже хочется написать о своем Учителе. О человеке, который не только ввел меня в науку, не только заботился о моих курсовых, дипломе, кандидатской, не только разъяснил, что важно, а что неважно в той странной смеси французского с нижегородским, которая называлась советскими социальными науками, но и был моральным авторитетом, образцом верно прожитой жизни, мудрым наставником, показывающим, как пройти в тоталитарной системе между равно губительными Сциллой презренного конформизма и Харибдой безбашенного нонконформизма. Мне хочется написать восторженный комплиментарный текст о нем. Но вот беда. У меня никогда не было такого Учителя. И никто из профессоров, коллег или случайных собеседников даже приблизиться не мог к тому идеальному представлению, которое сидело с юности в моей голове.

Поэтому никакого текста о Великом Учителе не будет. А будет совершенно некомплиментарный аналитический текст о человеке, которого я знал 22 года: со дня первой лекции, которую он в сентябре 1979 года прочел у нас на втором курсе о современном капитализме (или, точнее, о ленинской теории империализма), до дня его кончины в 2011 году. Андрей Андреевич Демин был моим научным руководителем по дипломной работе и кандидатской диссертации. Когда я с ним познакомился, он был твердым апологетом марксистско-ленинской политэкономии и жестким критиком монополистического капитализма. Когда мы его провожали в последний путь, Андрей Андреевич мог считаться уже большим поклонником крупного капиталистического бизнеса и одним из немногих профессоров-экономистов старшего поколения, кто принял рыночную экономику без всяких оговорок и социалистических «оболочек».

Этим он мне и интересен. Жизненный путь Демина — это путь советского обществоведа-конформиста, обладавшего здравым смыслом и реальными (пусть незначительными) знаниями, которых не было у 90% его коллег, воспринимавших философию, политэкономию, историю КПСС и научный коммунизм либо как способ карьерного восхождения и зарабатывания денег, либо как способ занимательной схоластической демагогии, казавшейся им настоящей наукой. Вначале, когда я был глуп и необразован, Андрей Андреевич представлялся мне высшим научным авторитетом. К моменту защиты кандидатской он авторитетом для меня уже не являлся. Еще лет через десять я стал иронично относиться к его былым научным заслугам. А сейчас стараюсь «вычистить» все личное из нашего былого общения и посмотреть на биографию Демина как на материал, позволяющий лучше понять ту давно ушедшую эпоху, когда советская идеология еще производила впечатление мощи, но производить новые поколения своих приверженцев уже не могла.

Мне представляется, что не диссиденты и не охранители, не пьяницы и не партократы, не затаившиеся молчуны и не говорливые трепачи были отражением той эпохи, а именно такие люди, как мой Андрей Андреевич. Никогда раньше не думал, что буду писать о нем, но с годами созрело новое понимание этой фигуры. 2 декабря 2025 года ему могло бы исполниться сто лет. Попробую отметить эту дату не панегириком, а аналитическими размышлениями, и надеюсь, что читатели этой статьи воспримут ее не как стремление хвалить или ругать человека, а как попытку понять ушедшую от нас сложную эпоху через профессора, который был мне близок.

«Спецзнания из спецхранов»

В тот осенний семестр 1979—1980 учебного года, когда я слушал лекции Демина, он поразил меня дважды. Первый раз, когда назвал предателем Брегеля, второй — когда резко отозвался о роли Трапезникова в управлении советской наукой. Брегель был известным московским экономистом, эмигрировавшим в 1974 году в Израиль. Трапезников — крупным партократом, заведующим отделом науки ЦК КПСС именно в то время, когда Демин позволил себе открыто по нему проехаться. Как тот, так и другой выпад не вызывались необходимостью. Осторожные советские профессора подобного почти никогда себе не позволяли. Ругали обычно абстрактную буржуазную науку, а не вчерашних коллег и уж точно не высокопоставленных лиц, способных, получив донос, испортить тебе карьеру. Но Демин, как фронтовик, кажется, был искренним патриотом (точно не знаю, поскольку на тему патриотизма мы с ним никогда не говорили) и очень высоко ценил науку (это в его словах и действиях проявлялось постоянно). Среди тех, кто ценил науку, мракобес Трапезников был на плохом счету, и Демин, похоже, примыкал в этом смысле к прогрессивному крылу.

При этом, как ни парадоксально, его лекции и книги вряд ли можно было назвать настоящей наукой. Студенты и читатели получали от него сильно приправленное марксизмом-ленинизмом реферативное изложение основ функционирования капиталистической экономики. Это было для нас тогдашних совсем небесполезно. На фоне той откровенной ерунды, которую нам втюхивали при чтении основной массы лекционных курсов другие преподаватели, курс Демина некоторые знания давал. Хотя через несколько лет я понял, насколько его «провинциальное» научное творчество уступало многим книгам, которые в те годы писали лучшие московские академические ученые из Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО), а также из Института США и Канады.

Подчеркну, в любом случае эти книги, статьи и лекции представляли собой не науку, а реферативное изложение практически недоступных студентам зарубежных книг и статей, описывающих реальное функционирование рынка в разных западных странах. Я сам был тогда ничуть не лучше других: в 1990 году защитил кандидатскую, которая представляла собой, по сути, не более чем добросовестно сделанный реферат, рассказывающий читателю о реальном функционировании одной из отраслей американской экономики. Но Демин подобную просветительскую деятельность считал реальной наукой. Гордился этой наукой. И постоянно подчеркивал, что в университете всему можно научиться, если есть, конечно, ум, желание и трудолюбие. Думаю, что к схоластической политэкономии социализма, создаваемой полуобразованными профессорами, не знающими никаких иностранных языков, он относился с некоторым презрением. Но как умудренный жизненным опытом конформист никогда этого открыто не показывал.

Думаю также, что он хорошо представлял себе отставание ленинградской науки от московской. Большой заслугой Андрея Андреевича была организация ежегодных преддипломных стажировок пятикурсников в ИМЭМО. Примерно десяток студентов, специализировавшихся на экономике зарубежных стран, получали возможность три месяца прожить в Москве (в общежитии МГУ), обрести научного руководителя стажировки из числа ведущих московских ученых и спокойно поработать в лучших московских библиотеках (включая закрытые для обычного читателя «спецхраны» — отделы специального хранения). Демин тщательно следил, чтобы, отправляясь на практику, мы получили от деканата все нужные ходатайства о допуске в библиотеки и спецхраны. Вообще-то советская идеологическая система «защищала» народ от лишних знаний, следя, чтобы «спецзнания в спецхранах» выдавались лишь по узкой теме исследования, но Андрей Андреевич не боялся, что мы «прихватим лишнего».

Свою дозу марксизма-ленинизма студент мог получить, конечно, и не выезжая в Москву и не заглядывая в библиотеки с хорошим подбором литературы на иностранных языках. Но ленинизм — ленинизмом, а наука — наукой. Хотя в книгах и лекциях Демина идеология лилась на читателя широким потоком, он, кажется, понимал, что новые поколения «экономистов-капиталистов» (то есть студентов и аспирантов, специализирующихся на изучении зарубежной экономики) должны в первую очередь читать на иностранных языках без всякой цензуры, а затем уже решать, в какой степени приправлять свои работы конформизмом, выражавшимся в цитировании классиков марксизма и трудов Леонида Ильича Брежнева. Кажется, Демин хорошо понимал, что новые поколения будут лучше знать капитализм, чем он, и очень гордился своими многочисленными учениками: особенно (в 2000-е годы) Андреем Илларионовым^[1], получившим пост экономического советника президента России, Ильей Южановым, ставшим министром по антимонопольной политике, и Валерием Катькало, создавшим в СПбГУ Высшую школу менеджмента.

В организационном плане Демин делал для юных «капиталистов» больше, чем кто-либо делал для своих студентов на экономическом факультете университета. Невозможно переоценить значение тех трех московских месяцев, которые стали для меня преддипломной практикой, хотя воспользовался я ими по дурости и молодости гораздо хуже, чем мог бы, наверное, если бы понимал, что следует в первую очередь читать и с кем из москвичей следует обязательно познакомиться.

У Травина работа немарксистская

На защите диплома он просто меня спас. Работа моя, как сейчас понимаю, была довольно плоха. Я не умел еще отличать истинную науку от игры в дефиниции, а Демин правильному подходу к исследованиям, увы, научить не мог. В тот момент меня под тлетворным воздействием всяких «профессоров-социалистов» потянуло в схоластику, и текст, представленный к защите, был наполовину наполнен пустой наукообразной болтовней. Но он был, конечно, составлен по всем хорошо осознанным мной за пять лет учебы правилам конформизма и наукообразия, а потому вполне заслуживал отличной оценки. Отзыв научного руководителя оказался отличным, отзывы рецензентов тоже. Защиту я надеялся пройти как формальное мероприятие. Но вдруг встал другой «профессор-капиталист» (по неформальному рангу второй среди факультетских «капиталистов» после Демина) и заявил, что работа Травина немарксистская. Мой диплом он не читал, судил, видимо, по докладу на недавней студенческой конференции. Зачем ему нужно было меня топить, толком по сей день не пойму. Догматизмом этот профессор не отличался, а мой диплом совершенно точно не отличался немарксистским вольномыслием.

Я в момент этого грозного заявления от неожиданности даже не успел испугаться, хотя подобная характеристика грозила по тем временам провалом защиты и фактически крахом всей дальнейшей карьеры, поскольку я имел проблемы с «пятым пунктом» анкеты (национальность) и не имел влиятельных родственников или друзей, способных помочь мне с работой, а теперь еще получал ярлык опасного вольнодумца. Но встал Демин и резко сказал, что если работа Травина немарксистская, то, значит, и все работы его самого немарксистские. После этого вредный профессор мигом заткнулся, и я получил свою пятерку. Ясно, что Андрей Андреевич защищал не только меня, но и себя, поскольку немарксистский ученик портил уже его карьеру, а Демин тогда собирался создать и возглавить специальную кафедру современного капитализма (по сути, кафедру экономики зарубежных стран). Но, как бы то ни было, должен признать, что благодаря тому эпизоду я ему обязан больше, чем мог бы быть обязан настоящему Учителю, если бы таковой у меня был.

При распределении на работу, правда, он мне нисколько не помог. Из-за отсутствия нужных связей на ленинградских кафедрах я чуть было не отправился преподавать в Новгород и лишь в последний момент получил возможность остаться в родном городе, вблизи Публичной библиотеки, дававшей возможность заниматься наукой, вместо того чтобы тихо спиваться в «глубинке». Напомню, тогда еще до появления Интернета с его электронными библиотеками оставалось много лет, а советское подцензурное книгоиздание позволяло в лучшем случае лишь худо-бедно поддерживать уровень знаний в избранной сфере, но не разрабатывать в отрыве от иностранной научной литературы собственную тему.

Впрочем, что значит «не помог при распределении»? Он не мог, естественно, трудоустраивать каждого своего ученика, а я тогда, бесспорно, не отличался какими-то способностями, которые заставили бы уделить мне особое внимание. Демин, как правило, выбирал себе ежегодно двух-трех учеников по итогам работы со студентами-второкурсниками, слушавшими его лекции по ленинской теории империализма. Мне с Илларионовым и Александром Находкиным (выросшим в Швейцарии, в семье советского дипломата, а потому свободно говорившим по-французски и по-английски, что в те времена было редкостью) повезло оказаться «избранными». Я действительно считаю, что повезло, поскольку при моей тогдашней инфантильности, сопровождающейся отсутствием знаний и общего видения перспектив науки, можно было запросто оказаться среди «студентов-социалистов». А это означало бы потерю даже того времени, которое все же можно было худо-бедно истратить с пользой при вынужденном изучении идеологизированных дисциплин. Андрей Андреевич ничему конкретно меня не учил вплоть до защиты диссертации, а просто выставлял положительные оценки, проверяя, достаточно ли я прочел важных книг. Но то, что я благодаря деминскому выбору оказался среди «капиталистов» и тратил время на изучение настоящей рыночной экономики, а не на схоластические умствования «социалистов», было большой удачей.

Черно-белая ворона

Общались мы с ним на удивление мало. Его все во мне устраивало, а я не знал, что можно спросить у «шефа» (как называли тогда Демина его ученики) помимо того, что обнаруживалось в его не слишком полезных для меня книгах. Так шел год за годом: сначала во время моего студенчества, затем в тот период, когда я потихоньку писал кандидатскую без отрыва от преподавательской деятельности, затем в аспирантуре на недавно созданной Деминым кафедре, а затем в девяностые, когда я ушел в журналистику и нас уже фактически ничего не связывало. Думалось, что нас теперь уже ничто никогда не свяжет, но с выходом на пенсию Андрей Андреевич сильно изменился. Раньше он был жестким, закрытым, немногословным человеком, которого я побаивался, несмотря на полное отсутствие оснований для страха. Но в старости он стал, как любой пожилой человек, нуждаться в общении. Кажется, формальное уважение, которое к нему питали в университете, постепенно переросло в безразличие. Старики редко кому нужны, если утратили возможность помогать молодым или наказывать их за непослушание. Андрей Андреевич жил с женой, Маргаритой Аркадьевной, в небольшой квартирке (но в престижном по советским меркам сталинском доме!) на Московской площади. Дачи, кажется, не имел. Машину не водил. На конференции не ездил. Со всеми своими книгами, статьями и научными заслугами он остался в советском прошлом и мало кого интересовал. Лучшие ученики блистали в московских коридорах власти, редко заглядывая в Питер.

А я тем временем стал широко известен в узких петербургских кругах, следивших за газетной экономической аналитикой. И хотя журналист Травин позиционировал себя абсолютным антимарксистом и «отмороженным либералом», Демину нравилось то, что я делаю. Порой он звонил мне, говорил о позитивном впечатлении, полученном от моей очередной статьи, и предлагал заглянуть к ним с Маргаритой Аркадьевной на чай. Я никогда не отказывался. Так открылся совершенно новый этап в нашем общении — этап, содержавший общение по-настоящему интеллектуальное. Впервые мы проявили искренний интерес друг к другу: он — к моему настоящему, я — к его прошлому. Впервые я сообразил, что, несмотря на свой очевидный конформизм и неочевидные научные заслуги, Демин был среди экономистов Ленгосуниверситета своеобразной черно-белой вороной — фигурой, не вполне вписывавшейся в общий круг. По крайней мере, в круг профессоров своего поколения.

Почти все ключевые фигуры экономического факультета эпохи моего студенчества были интеллигентами в первом поколении. Деревенскими по рождению. Тогда я этого не знал, но в последние годы просмотрел их биографии на университетском сайте. Некоторые выдвинулись в эпоху Ленинградского дела. Не потому, что участвовали в репрессиях (хотя был и такой персонаж), а потому что репрессии освободили на факультете, созданном Александром Вознесенским, — старшим братом главного объекта сталинской расправы Николая Вознесенского, — много преподавательских ставок. Политэкономия социализма была немудреной наукой, а потому это поколение, резко стартовав, быстро достигло профессорского уровня.

Демин родился в Москве в семье крупного инженера, который, как рассказывал мне Андрей Андреевич, был известен в узких профессиональных кругах разработкой собственного метода. Сразу после школы отправился в армию — сначала на годичные курсы радистов, а затем на фронт. После вой­ны не был демобилизован, а потому учиться в Ленинградский университет пошел уже после кончины Сталина.

В годы моей учебы он не производил впечатление рафинированного интеллигента и уж точно не был человеком, склонявшимся к демократизму в отношениях с нами (хотя всех студентов называл по имени-отчеству!). Но все же какое-то еле уловимое отличие от большинства других профессоров в облике Демина просматривалось. Возможно, это было связано не только с происхождением, но и с тем, что он успел немного пожить за границей (пусть лишь в качестве советского офицера!), выучить немецкий и ощутить специфику центральноевропейского образа жизни.

Западный образ жизни, конечно, привлекал Андрея Андреевича, несмотря на все усилия по разоблачению «монополистического, загнивающего и паразитического империализма» (© В. И. Ленин), предпринятые в его лекциях, статьях и книгах, созданных на основе марксистско-ленинской теории. Помимо идеологизированных научных монографий Демин написал в соавторстве две научно-популярные книги о ФРГ, где стремился показать читателю, что же это за страна. Книги о Германии тоже, конечно, были пропитаны идеологией и сейчас уже не представляют интереса для молодого читателя, но в них очень чувствуется желание авторов одной лишь идеологией не ограничиться. Думаю, если бы в 1960-е годы Андрей Андреевич вместо догматического развития марксизма-ленинизма стал бы специализироваться на экономической истории Германии и, в частности, на истории немецкого большого бизнеса, он мог бы оставить после себя такие книги, которые переиздавали бы даже в наши дни. Хотя для того, чтобы рассказать о Германии так, как в то время рассказывали модные журналисты об Англии (Всеволод Овчинников) или Японии (Владимир Цветов), Демину наверняка не хватило бы знаний. Ведь советские ученые-международники в отличие от журналистов-международников почти не бывали лично в изучаемых странах и формировали представление о них по тем книгам и статьям, которые проникали к нам через железный занавес.

Демин любил большой бизнес, его захватывала история грюндерства, и это чувствовалось уже на лекциях для второкурсников. Но как советский человек, член КПСС и бывший офицер, прошедший Великую Отечественную, он хорошо понимал роль этого бизнеса в формировании нацистской Германии. Кажется, подобное сложное и тщательно прикрытое от посторонних глаз отношение к немецкой экономической истории было важнейшей чертой его личности.

Грюндер Теймураз Боллоев

К сожалению, я мало успел его расспросить о прошлом, когда мы пили чай с Андреем Андреевичем и Маргаритой Аркадьевной на их крохотной кухоньке. Речь чаще заходила о моих популярных тогда статьях, и мне приятно было внимание Демина к этим текстам. Он никогда не пытался осуждать меня за либерализм, хотя поначалу на таких чаепитиях я ждал, что так или иначе прорежется в разговоре старый советский профессор со своей ленинской теорией империализма. Младореформаторов он, правда, не жаловал и рад был, когда его ученик Андрей Илларионов стал жестко критиковать Егора Гайдара и Анатолия Чубайса. Не жаловал он и олигархов. Позитивной фигурой российской рыночной экономики был для него предприниматель, создавший промышленный бизнес, выросший вместе с ним и превративший отечественный завод в солидную международную компанию. Теймураз Боллоев и «Балтика» были для него гораздо интереснее всей той «олигархии», о которой часто говорила пресса. Ведь Боллоев в каком-то смысле напоминал старого грюндера, тогда как Борис Березовский или Алексей Миллер представляли собой совершенно чуждые ему фигуры.

Поговаривали, что Демин в послесталинскую эпоху был слишком консервативен. Точно не знаю. Я успел расспросить о нем крупного ученого-международника, одного из авторов нашей конституции Виктора Шейниса, работавшего на экономическом факультете Ленгосуниверситета до середины 1970-х годов и занимавшегося зарубежными странами до момента своего изгнания, случившегося чуть ли не по личному повелению Григория Романова — первого секретаря Ленинградского обкома КПСС. Виктор Леонидович Андрею Андреевичу явно не симпатизировал, но никаких конкретных деминских грехов не вспомнил. Думается все же, что Демин колебался вместе с генеральной линией партии, в то время как Шейнис стремился быть демократичнее и научнее, насколько возможно это было в сложную советскую эпоху.

Хотелось бы мне вновь оказаться на той крохотной кухоньке и расспросить Андрея Андреевича еще о многом. Сегодня все чаще хочется слушать других, а не говорить самому. Демина я тогда, увы, недослушал. Наверное, потому что он не был моим Учителем. Но в последнее время я все чаще вспоминаю о нем и понимаю, что мне очень не хватает этого человека.

1. Внесен в реестр иностранных агентов.