ИСТОРИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ

Александр Пученков

Крым в огне Гражданской войны (1917—1920)

 

22 марта (4 апреля) 1920 года в командовании Вооруженными силами на юге России произошла кардинальная перемена. На место генерала А. И. Деникина, сменившего весной 1918 года убитого под Екатеринодаром генерала Л. Г. Корнилова и доведшего Белую армию до Орла, но не сумевшего удержать удачу и откатившегося со своей разбитой армией до Крыма, заступил герой взятия Царицына генерал П. Н. Врангель. В тот день, после завершения работы проходившего в Севастополе Военного совета, генерал Деникин передал свои полномочия барону Врангелю и навсегда оставил Россию. С отставкой генерала Деникина начиналась крымская эпопея Петра Николаевича Врангеля — завершающий этап белой борьбы на Юге России.

Борьба за власть Врангеля и Деникина, которую последний назвал «русским позорищем»^[1], не является украшением истории Белого движения. Можно сколь угодно долго говорить о том, готовил ли Врангель заговор против Деникина с целью его смещения, или же он был в этом отношении безупречен и чист, важно другое: в сознании Антона Ивановича барон воспринимался как интриган, метивший на его место.^[2] Об «интриганстве» Врангеля пишет и крупный московский историк А. В. Ганин.^[3] Alter ego Врангеля, генерал П. Н. Шатилов в своих воспоминаниях подробно остановился на этом вопросе. «У Врангеля и в мыслях не было стремиться к заместительству Деникина <…> Можно ли <…> серьезно подозревать Петра Николаевича в ведении интриги за насильственное устранение ген. Деникина от Главного командования? — вопрошал Шатилов. — Нет сомнения в том, — писал Шатилов, — что в замене ген. Деникина Врангелем многие видели выход из трагического положения. Разговоры об этом шли, но если они доходили до самого Петра Николаевича, то он неизменно указывал о необходимости поддерживать Деникина, смена которого была бы в то время гибельной для положения на Юге России. Он мне не раз говорил в то время, что, если бы даже ген. Деникин сам сложил бы с себя Главное командование, то, не разделяя крайней его уступчивости по казачьим вопросам, и взять не будучи в состоянии назад то, что дано Деникиным, он никогда бы не согласился на его замещение. Но Ставка думала иначе… Генералу Деникину всюду чудилась крамола и интриги, причем генерал Врангель представлялся лицом, готовым использовать все пути, чтобы добиться замены собой Деникина. Будучи не только сотрудником Петра Николаевича, но и близким его другом, я категорически утверждаю, что никакого желания у Врангеля заместить генерала Деникина не было».^[4] В свою очередь, «пострадавший» от Антона Ивановича в конце «деникинского» этапа своей карьеры генерал А. С. Лукомский писал о том, что «создавалось определенное впечатление, что Врангель не только будирует против Деникина, но ведет определенную против последнего интригу, выдвигая себя ему на смену».^[5] Врангель, напротив, заявлял Лукомскому о своей полной непричастности к каким-то интригам против Деникина. «Я был вне всякой политики и не имел дела с политическими деятелями. И несмотря на это, когда у Деникина все рухнуло и он принужден был уйти, я был обвинен в каких-то интригах…»^[6] Несомненно, что в своих высказываниях и записках Врангель лукавит. Известно, что у генерала существовала неприязнь и к Деникину, которого он считал «мелким заурядным „плебеем”^[7], и к генералу И. П. Романовскому, начальнику штаба Главнокомандующего ВСЮР. В истории противостояния Врангеля и Деникина важным значением обладал и личный момент, иначе говоря, личная неприязнь Врангеля к Деникину, обида на штаб армии и, персонально, на генерала И. П. Романовского, плюс, естественно, как и бывает в таких случаях, существовавшее у Петра Николаевича представление о собственном исключительном военном даровании, большем, чем у Главкома ВСЮР — Деникина. Думается, что Врангель, по самой своей психологии, был способен оставаться абсолютно лояльным только к монарху, после же падения царской власти Петр Николаевич готов был повиноваться любому вышестоящему военному начальству лишь исходя из чувства целесообразности. Присущая ему от природы исключительная амбициозность обрела теперь совершенно иные масштабы, а честолюбие генерала уже не знало никаких границ: возможно, что он грезил о славе, сродни наполеоновской.

Вряд ли знаменитые письма-памфлеты Врангеля к Деникину, в которых содержалась жесткая и во многом тенденциозная критика политики Главкома, укладываются в рамки привычной армейской субординации. Фигура Врангеля в ту пору выступала в качестве естественного противовеса Деникину, в нем многие видели альтернативу Главкому, вокруг барона сложился круг генералов и адмиралов-единомышленников, оппозиционно настроенных по отношению к Деникину. Петр Николаевич как вождь оппозиции обладал и идеологической подпоркой — Струве и Кривошеин сочувствовали стремлению барона возглавить южнорусское Белое движение, а значит, вполне по-революционному фрондировали против Деникина. Как бы то ни было, но в борьбе за власть на белом Юге Врангель «пустился в откровенные интриги» против Деникина.^[8]

В итоге под воздействием целого ряда факторов, не последним из которых была его эмоциональная усталость от интриг, которые вел не только Врангель, но и такие генералы, как А. П. Кутепов, Я. А. Слащов и другие, сломленный морально, Деникин принял решение оставить свой пост и предписал высшим начальникам армии высказаться о том, кого они видят его преемником на посту Главнокомандующего. 21 марта, в субботу, к вечеру все приглашенные собрались на Военный совет во дворце командующего флотом. Любопытно, что в тот день в севастопольской газете «Вечернее слово» была опубликована заметка с характерным названием «Преемник», оповещавшая читателя о решении генерала Деникина уйти в отставку и о назначении им Военного совета для избрания своего заместителя. «Созыв военного совета — акт и большой мудрости и полной своевременности. Этого потребовало и состояние армии, и ее исключительно трудные задачи в данное время. Необходимо совершить чудо — преодолеть разруху и выйти из ворот Крыма снова на подвиг восстановления России. <…> Генерал Врангель — вот то имя, которое не требует никакой агитации, которое не сходит с уст добровольцев, которое встает всякий раз, как только заходит речь о преодолении разрухи, о необходимости исключительной воли для создания порядка и воодушевления. Если бы вопрос шел о доблести, о военном таланте — можно бы указать и другие достойные имена, окруженные доверием и любовью армии, но вопрос идет о преемнике — о хранителе заветов, духа и силы армии, и тут нет выбора, тут голос необходимости, голос суровой и неприглядной правды сразу же называет имя генерала Врангеля. Потому он и только он, что нужен его цельный характер. Его, „Врангеля”, требует самое состояние Добровольческой армии. Катастрофа, упавшая на ее плечи, не могла не надломить ее морально. Этот моральный надлом самое страшное, что стоит на ее тернистом пути. Страшит не потеря территории, не понесенный материальный урон, не физическое утомление армии после длительного отхода, не военные стороны катастрофы — угроза в другом — в моральном разложении армии, в упадке ее духа, в той мути нигилизма, которая подымается в душе добровольца, в той „совдепской психологии”, которая начинает разъедать наши воинские части. Этот распад можно преодолеть, только применив исключительный волевой нажим, только поставив рядом с мудростью ген. Деникина силу ген. Врангеля».^[9] Как видим, автор, благоразумно не подписавший свою заметку, на редкость объективно написал о том сильнейшем кризисе, который переживали белогвардейцы; примечательна и та уверенность, с которой публицист «Вечернего слова» предрешал решение Военного совета в пользу генерала Врангеля.

В действительности все обстояло гораздо сложнее, чем представлялось автору приведенной статьи, и решение Совета высших начальников могло быть и иным — эта история заслуживает отдельного рассказа.^[10] Чаша весов во время выборов преемника Главнокомандующего колебалась то в одну, то в другую сторону; решающая роль принадлежала абсолютно сломленному Деникину, который посчитал необходимым во что бы то ни стало оставить свой пост. Даже несмотря на явно выраженное желание Главнокомандующего ВСЮР генерала Деникина отказаться от власти, «многие принципиально протестовали против „выбора” Главнокомандующего, находя недопустимым и несогласным с военной этикой подобный поступок», — вспоминал участник совещания генерал Н. Н. Шиллинг.^[11] После долгих пререканий было решено составить два совещания — одно из старших начальников, другое из всех остальных. Первое должно было наметить преемника, второе поддержать или отвергнуть выборное лицо.^[12] К тому моменту в Севастополь прибыл из Константинополя генерал Врангель. Как оказалось, барон прибыл с текстом английского ультиматума, адресованного Деникину, но врученного Врангелю 20 марта в Константинополе. В ультиматуме великобританское правительство предлагало белогвардейцам прекратить неравную борьбу и предлагало свое посредничество при переговорах с Советской властью. В противном случае Англия снимала с себя ответственность и угрожала прекратить какую-нибудь помощь. «Ознакомившись с ультиматумом, — рассказывал Врангель журналисту Г. Раковскому, — я счел для себя обязательным откликнуться на призыв прибыть к находящейся почти в безвыходном положении армии».^[13]

В конце концов после ряда колебаний и безрезультатного коллективного обращения генералов к Деникину с просьбой не оставлять свой пост участники совета высказались за кандидатуру П. Н. Врангеля, огласившего на заседании совета текст британского ультиматума командованию ВСЮР. Этот ультиматум сделал военное положение ВСЮР еще более двусмысленным, а миссию Врангеля еще более трудной.

В высшей степени достоверное описание закулисной стороны Военного совета содержится в воспоминаниях капитана П. М. Трофимова, служившего в рядах остававшейся верной генералу Деникину Дроздовской стрелковой дивизии. Из записок Трофимова можно понять весь драматизм происходивших в те дни в Севастополе событий: «21 марта [1920 г.] был назначен высший совет, на котором должны были присутствовать начдивы и часть командиров полков. Стало известно, что целью совета является избрание нового Главнокомандующего. Все это крайне взбудоражило и взвинтило настроения. Кроме принципиального отрицания выборного начала, части не имели в чем упрекнуть своего Главнокомандующего. Его авторитет стоял высоко. Патриотизм, кристальная чистота и искренность генерала Деникина были вне сомнений. Та прямота, с которой он прошел без единого пятнышка через водоворот 1917 года, бои, в которых мы видели своего Главнокомандующего среди нас, все его поведение, в котором он являл идеал для русского офицера, глубоко утвердили его авторитет. С первого момента прибытия в Крым кругом чувствовалась интрига, и в Военном совете мы увидели происки тех же кругов. Командиры частей нашей дивизии категорически решили не допускать выборов и всячески протестовать против них. [Политическая атмосфера была такова, что можно было ожидать резких выступлений против Главнокомандующего и даже узурпации власти со стороны оппозиционных кругов. В случае такого оборота событий начальник дивизии В. К. Витковский на совещании с командирами полков и артиллерийской бригады решил арестовать совет. — Примеч. П. М. Трофимова.] Вечером для охраны дворца, где происходило заседание, была наряжена офицерская рота 1-го стрелкового [Дроздовского] полка с пулеметами. [Генералу А. М. Драгомирову, председательствующему на Военном совете, на его вопрос, чьим распоряжением и для чего прислана рота, было доложено, что необходимо охранять собрание, на котором присутствуют главные деятели Белого движения. — Примеч. П. М. Трофимова.] Заседание Военного совета происходило под председательством генерала [А. М.] Драгомирова. Представители дивизии совместно со всеми представителями Добровольческого корпуса, поддержанные генералами [С. М.] Топорковым, [И. Г.] Барбовичем и [С. Г.] Улагаем, горячо протестовали против выборов и категорически отказались даже принять раздаваемые в начале заседания листки для подачи голосов. На совете с большим воодушевлением устроена манифестация в честь генерала Деникина и было предъявлено требование послать горячее приветствие Главнокомандующему. Идея выборов окончательно провалена. Совет разошелся с целью собраться на следующий день, так как генерал Врангель не успел прибыть из Константинополя. Командиры частей дивизий после совета с большим трудом добились прямого провода с Феодосией и передали приветственную телеграмму Главнокомандующему от своего имени. На следующий день для охраны Военного совета была выслана офицерская рота 2-го стрелкового [Дроздовского] полка. Военный совет собрался на сей раз в присутствии прибывшего генерала [П. Н.] Врангеля. Председательствующий генерал Драгомиров поставил собравшихся перед уже свершившимся фактом и объявил о приказе главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России генерал-лейтенанта Деникина об его уходе и назначении его преемником генерала барона Врангеля…»^[14]

Из письма Деникину прямодушного и честного генерала Абрама Михайловича Драгомирова, исполнявшего в дни «севастопольского совдепа» (определение генерала Я. А. Слащова) обязанности председателя Военного совета по избранию заместителя генерала Деникина на его посту Главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России, можно понять всю сложность обстановки, в которой происходило «избрание» генерала Врангеля: «Военный совет в Севастополе. Первый день заседания — (до 80 участников), без Врангеля, все время срывается на митинговые выступления <…> Кроме моряков, назвавших имя Врангеля, ни одного голоса за него не было дано <…> Тягостно-мучительные колебания большинства. Наконец, словесно, все соглашаются, что Врангель будет наиболее подходящим лицом для завершения возможно безболезненнее (выделено А. М. Драгомировым. — А. П.) нашей 2,5-годовой борьбы. Сообщаю Врангелю. Он соглашается. Я посылаю Вам телеграмму с просьбой о „назначении” Врангеля. Распускаю частное совещание до 5 часов вечера, когда должен был собраться Военный совет полного состава. В 5 часов я собираюсь огласить Вашу телеграмму-приказ, когда вдруг Врангель предъявляет требование, чтобы частное совещание, за подписью всех членов, выдало ему документ, что действительно на нем остановились для ликвидации (выделено А. М. Драгомировым. — А. П.) нашей борьбы. Ему он необходим, чтобы ликвидация не навредила его репутации в глазах потомства. (Сослался на своего сына.) Здесь я стал свидетелем человеческой подлости. Все, кто утром согласился на Врангеля на словах, отказались свидетельствовать свое мнение письменным документом. Гнусная сцена <…> А Врангель ставит вопрос ребром — либо я получу такой документ, либо не приму должность, невзирая на приказ г. Деникина. Пришлось спасать положение. Я сказал: „Господа, предваряю вас, что еще с самого начала существования Добровольческой армии не было столь серьезного положения, как то, которое создастся вашим отказом подписать приказ, редактированный генералом Врангелем. Старого Главнокомандующего уже нет (выделено А. М. Драгомировым. — А. П.), ибо уже опубликован приказ о назначении г. Врангеля. Генерал Врангель не примет должность, если не получит от вас требуемого документа. После вашего утреннего решения вы обязаны его подписать. Если вы этого не сделаете, то я сложу с себя председательствование в Военном совете и так как это председательствование было вручено генералом Деникиным лично мне (выделено А. М. Драгомировым. — А. П.), то никто другой не может быть моим заместителем. В итоге — армия останется без Главнокомандующего и без правомочного Военного совета. Я первый подписываю этот документ, а вы можете делать, что хотите…” Во время этих мучительных прений в зале Военного совета происходило невероятное волнение — чувствовалось, что творится что-то необычайное. Начальники дивизий требовали, чтобы и их допустили на частное совещание. Мне раза 3 приходилось выходить к ним и там усовещивать и не усложнять и без того нелегкого положения. Когда все было оформлено, я приказал всем собраться в большой зале дворца командующего Черноморским флотом и, когда собрались, вышел к ним с Врангелем к председательскому месту. Затем: „Господа, прошу стоя выслушать приказ генерала Деникина”. Все встали как один. Прочтя приказ, не без щемящей боли, я обратился к Врангелю: „Ваше превосходительство, моя роль председателя Военного совета окончена, вы вступаете в Главное Командование Вооруженными силами Юга России!” Никаких „ура” в честь нового Главнокомандующего, как писал Вам [генерал М. Н.] Ползиков (выделено А. М. Драгомировым. — А. П.), я, конечно, не провозглашал. На душе было не до этого. Ведь это были похороны (выделено мной. — А. П.) нашего белого дела, и так мы все на это и смотрели. Врангель сказал два слова и немедленно распустил совет, приказав всем разъезжаться по своим частям… Мои акушерские обязанности при этой работе были не из приятных…»^[15]

Лишь затем, после некоторых колебаний, все присутствующие подписали упомянутый в воспоминаниях генерала А. М. Драгомирова документ, Врангель согласился принять должность Главнокомандующего, приписав к тексту подписки слова: «Я делил с армией славу побед и не могу отказаться испить с нею чашу унижения. Черпая силы в поддержке моих старых соратников, я соглашаюсь принять должность Главнокомандующего».^[16] В то время, как подписывался акт, Драгомиров был вызван к аппарату генералом Деникиным. Справившись о том, известно ли Врангелю о произошедшем накануне изменении внешнеполитической обстановки^[17], и получив утвердительный ответ, Антон Иванович отдал свой последний приказ.

Приказом Деникина барон Врангель был назначен Главнокомандующим Вооруженными силами на Юге России. Завершался он словами: «Всем, честно шедшим со мною в тяжкой борьбе, низкий поклон. Господи, дай победу армии, спаси Россию».^[18] Огласив членам Военного совета последний приказ Деникина, председательствующий генерал А. М. Драгомиров провозгласил «ура!» генералу Врангелю. Не сразу, «без воодушевления и единогласия», но совет прокричал «ура!» новому Главкому, который обошел всех членов совета, пожав каждому руку. Так закончился «генеральский совдеп» в Севастополе, а уже вечером 22 марта 1920 года (ст. ст.) Деникин навсегда оставил Россию. Начиналась крымская эпопея барона Врангеля — завершающий этап белой борьбы на Юге России.

Сменивший Деникина на посту главнокомандующего генерал Петр Николаевич Врангель находился в чрезвычайно трудном, практически безнадежном положении. Врангель признавался: «…войска знали, что я никогда не скрывал от них правды, и, зная это, верили мне. Я и теперь не мог сулить им несбыточные надежды. Я мог обещать лишь выполнить свой долг и, дав пример, потребовать от них того же».^[19] Приказ Врангеля, написанный четким, по-военному ясным слогом, произвел на армию сильное впечатление. Армия увидела, что новый вождь не скрывает от нее тяжести сложившегося положения.

 

«ПРИКАЗ

Главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России. № 2900Г. Севастополь. 22 марта 1920 года.

Приказом от 22 марта за № 2899 я назначен генералом Деникиным его преемником. В глубоком сознании ответственности перед родиной я становлюсь во главе Вооруженных сил на Юге России. Я сделаю все, чтобы вывести армию и флот с честью (выделено нами. — А. П.) из создавшегося тяжелого положения. Призываю верных сынов России напрячь все силы, помогая мне выполнить мой долг. Зная доблестные войска и флот, с которыми я делил победы и часы невзгоды, я уверен, что армия грудью своей защитит подступы к Крыму, а флот надежно обеспечит побережье. В этом залог нашего успеха. С верой в помощь Божью приступим к работе.

Генерал-лейтенант барон Врангель».^[20]

 

Самым поразительным в приведенном приказе было то, что новый Главком не обещал армии победу, а обещал лишь «с честью» закончить борьбу, иначе говоря, называя вещи своими именами — достойное поражение. Тем удивительнее было, что Врангель, честно оповестивший армию о предопределенности ее грядущего краха, сумел не только получить у ее чинов беспрецедентный кредит доверия, но и — главное — сохранить его даже
после поражения белых и их исхода на чужбину. Один этот факт говорит о том, сколь крупной фигурой и ярким лидером был генерал Врангель — вождь, действительно обладавший даром привлекать сердца. Короткое время его правления стало яркой и красивой страницей белой борьбы, в Крыму Белому движению удалось воскресить свои «былинные заветы» времен Корнилова и забыть о том моральном опустошении, которое многие в армии связывали с печальным финалом деникинщины.

Как военный человек, П. Н. Врангель рассматривал вверенную ему территорию как осажденную крепость^[21], для наведения порядка в которой нужна абсолютная власть. Он совместил в своем лице посты Главнокомандующего и Правителя Юга России. Провал похода на Москву привел к тому, что очень многие из белогвардейцев были убеждены в дальнейшей бесплодности борьбы. Новому главнокомандующему предстояло решить большое количество проблем, оставшихся по наследству от Деникина, а главное — вернуть армии веру в победу. Работа Врангелю предстояла огромная, и он взялся за нее с характерной для него решительностью и энергией. Даже по признанию советского военачальника М. В. Фрунзе, осенью 1920 года командующего Южным фронтом, действовавшим против армии Врангеля, «барон Врангель, начиная с апреля месяца (1920 года, н. ст. — А. П.), развертывает в Крыму колоссальнейшую работу».^[22]

Позднее Врангель вспоминал: «Первый месяц моего управления всюду был такой хаос, такой всеобщий развал, такое озлобление против главного командования, что, отбросив все остальные вопросы, я свою энергию направил исключительно на приведение в порядок всего разрушенного, на поднятие престижа главного командования».^[23] Весной 1920 года под контролем Врангеля находился только Крымский полуостров, а под властью большевиков — вся Россия. В связи с этим политическая программа Врангеля сводилась к тому, чтобы выиграть время, в надежде на изменение обстановки в материковой части России в пользу белогвардейцев. Врангель говорил: «Я не задаюсь широкими планами… Я считаю, что мне необходимо выиграть время… Я отлично понимаю, что без помощи русского населения нельзя ничего сделать… Я добиваюсь, чтобы в Крыму, чтобы хоть на этом клочке, сделать жизнь возможной… Ну, словом, чтобы, так сказать, показать остальной России… вот у вас там коммунизм, то есть голод и чрезвычайка, а здесь: идет земельная реформа, вводится волостное земство, заводится порядок и возможная свобода… Никто тебя не душит, никто тебя не мучает — живи, как жилось… Ну, словом, опытное поле… И так мне надо выиграть время… чтобы, так сказать, слава пошла: что вот в Крыму можно жить. Тогда можно будет двигаться вперед, — медленно, не так, как мы шли при Деникине, медленно, закрепляя за собой захваченное. Тогда отнятые у большевиков губернии будут источником нашей силы, а не слабости, как было раньше… Втягивать их надо в борьбу по существу… чтобы они тоже боролись, чтобы им было за что бороться».^[24]

Представляется, что в глазах добровольцев Врангель в большей степени, чем Деникин, воспринимаемый белогвардейцами как «генерал-воин»^[25], производил впечатление вождя. Так, доброволец В. В. Саханев вспоминал: «Доходили до нас слухи и о распре Деникина с Врангелем. К Деникину никто никогда не питал особенно нежных чувств. Им восторгались, как прекрасным оратором, помнили о его речах на Московском совещании, ценили его верность Корнилову, но он ни в ком не вызывал чувства восхищения, как вождь и военачальник. Политические его тенденции для большинства были непонятны, как непонятна была и его нерешительность в важных политических вопросах… После крушения фронта и быстрого отката от уже, казалось, столь близкой Москвы, весь ореол Деникина растаял, вера в него окончательно погасла и открыто обсуждался вопрос о том, кто должен явиться его преемником. Вопрос этот обсуждался уже тогда, когда Деникин находился еще на Кубани и ничего не было известно о его намерении отказаться от командования…»^[26] По словам Саханева, «К армии Врангель стоял во всяком случае ближе, чем к обществу и там его больше понимали. Его ценили как блестящего военачальника и ждали от него блестящих военных дел. В обществе больше интересовались тем политическим курсом, который возьмет Врангель. А он давал ответ только армии — ездил по всем частям и лично наблюдал за приведением их в порядок, но ответа обществу не давал никакого, так с никакими декларациями и речами не выступил…»^[27]

Врангель был прежде всего исключительно одаренный военный. «У него были способности настоящего вдохновенного полководца. Он мог поднять дух войск, люди шли за ним и верили ему», — писал о белом вожде доброволец Ю. К. Мейер.^[28] Основой врангелевского государства была армия. Приказом от 29 апреля (12 мая) Врангель объявил все находившиеся в Крыму войска Русской армией^[29], слово «Добровольческая» было изъято из обращения, хотя фактически процесс переименования Вооруженных сил на Юге России в Русскую армию растянулся до августа 1920 года. Положение, в котором находился Врангель весной 1920 года, делало реорганизацию ВСЮР безальтернативной.^[30] Главком был вынужден пойти на системную организационную перестройку армии. Отныне в строительстве вооруженных сил торжественно провозглашался приоритет «регулярства» над «добровольчеством»: части армии должны были комплектоваться не добровольцами, а лицами, призванными на военную службу по мобилизации.^[31] Начальником штаба Врангеля первое время был доставшийся ему «по наследству» от Деникина либерально настроенный генерал П. С. Махров, однако уже летом 1920 года его сменил ближайший друг и единомышленник Главнокомандующего, занимавший ранее пост его помощника, генерал П. Н. Шатилов.^[32] Примечательно, что еще в период врангелевского «похода на власть» об этой возможной комбинации Главнокомандующего и его начальника штаба как о нежелательной говорил приверженец Врангеля А. А. фон Лампе.^[33] «Я знаю недостатки Врангеля, но думаю, что его достоинства их покрывают, но я знаю недостатки Шатилова и знаю, что его достоинства их не покрывают», — писал в дневнике Лампе. Вероятно, что по уровню своей профессиональной подготовки Шатилов не соответствовал занимаемой должности; вместе с тем нельзя отрицать и того, что Врангель и Шатилов были единой командой, что не могло не служить пользе дела.

1-м генерал-квартирмейстером был Генерального штаба полковник Г. И. Коновалов, 2-м — Генштаба полковник П. Е. Дорман, дежурным генералом — генерал-майор С. М. Трухачев, прошедший с белой армией весь путь, начиная еще с периода «Алексеевской организации».^[34] К лету армия состояла из 1-го и 2-го армейских, Сводного и Донского корпусов.^[35]

Не сумел найти своего места в «команде» Врангеля талантливый и амбициозный Слащов. И Врангель, и Шатилов относились к нему со злой иронией и опаской, не стесняясь публично подвергать героя обороны Крыма едкой критике; под этим, думаем, скрывается и то, что барон, несомненно, усматривал в Слащове своего потенциального соперника. Между двумя самыми талантливыми в военном отношении в Русской армии генералами существовала и понятная профессиональная ревность к заслугам друг друга, равно как и стратегические расхождения по вопросу о путях развития наступления армии во время кампании 1920 года. Слащов ни во что не ставил штаб Врангеля, считая его «бездарным»^[36], да и с самим бароном поладить так и не сумел, попросившись летом 1920 года в отставку, которую Петр Николаевич, не раздумывая, принял.^[37] В короткий период своей эмиграции Слащов успел выпустить брошюру с красноречивым названием «Требую суда общества и гласности. (Оборона и сдача Крыма.) Мемуары и документы», в которой первая, удачная, оборона Крыма под руководством Слащова противопоставлялась второй — врангелевской, закончившейся катастрофой. Подтекст брошюры был ясен: Слащов сумел бы вновь отстоять Крым, а Врангель не сумел. Вместе с тем брошюра понравилась не всем, авторитет Врангеля даже после крымской катастрофы был очень велик, а героизм Слащова, видимо, многими уже был забыт.

Врангель избавился от недостаточно ему лояльных командующего Донской армией генерала В. И. Сидорина и его начальника штаба генерала А. К. Кельчевского, обвиненных, в частности, в том, что выходившая при штабе армии газета «Донской вестник» встала «в резко оппозиционное отношение к Главному командованию и Добровольческой армии» и была направлена «к возбуждению розни между казаками и добровольцами».^[38] В результате Сидорин и Кельчевский были отрешены от должностей и в начале мая 1920 года преданы военному суду, приговорившему их к четырем годам каторжных работ. Врангель утвердил приговор, но, «принимая во внимание заслуги казачества», заменил каторгу увольнением со службы без права ношения мундира.^[39] Процесс, несомненно, носил политический характер. Предполагаемый Врангелем перед началом процесса результат был достигнут: преемник Сидорина на его посту генерал Ф. Ф. Абрамов был абсолютно лоялен Врангелю и оставался с ним до конца.

Ключевой и абсолютно самодостаточной фигурой в высшем генералитете Русской армии в 1920 году был генерал А. П. Кутепов, которого, по словам генерала Б. А. Штейфона, можно рассматривать как «силу, основную в политических и военных расчетах крымского Главнокомандующего».^[40] При Врангеле его значение возросло даже в сравнении с деникинскими временами. Энергия и властность жесткого и требовательного Кутепова, в недалеком будущем — символа Галлиполи, знаменитого Кутеп-паши, в немалой степени способствовали успеху Врангеля в деле возрождения армии.

Петру Николаевичу удалось восстановить в армии дисциплину, боевой дух и веру в вождей. «В то время Врангель пользовался громадным авторитетом. С первых же дней своего управления он показал себя недюжинным властителем, как бы самой судьбой призванным для водворения порядка. После Деникина хаос и развал царили всюду — в верхах и в низах, но главным образом в верхах. Врангель сумел в короткий срок упорядочить все — и управление, и войска, и офицерство, и оборону Крыма, — эти важнейшие вопросы первых дней своего пребывания у власти. Его промахи и бестактности не замечали и прощали ввиду той громадной работы, которую он проявлял по восстановлению расшатанного аппарата власти. Блестящие победы на фронте снискали ему общее доверие в войсках; разумеется, у него были и недоброжелатели, но их было немного, и масса в общем шла за ним, как за признанным вождем», — вспоминал генерал В. А. Замбржицкий.^[41]

Армия, совершенно разложившаяся во время отступления от Орла к Новороссийску, снова стала армией в полном смысле этого слова: практически прекратились грабежи и, как следствие, жалобы населения на добровольцев. «В Крыму не было ни погромов, ни грабежей со стороны воинских частей, которые получали регулярно свое довольствие и не были вынуждены прибегать к самоснабжению, что было одной из наиболее вопиющих язв 1919 года. Совершенно невозможно было существование таких начальников, как Шкуро и Покровский, о грабежах коих слагались легенды. Даже казачьи части подтянулись, среди них царила строгая дисциплина, мораль окрепла», — вспоминал политик Н. В. Савич.^[42] Казалось, произошло какое-то чудо, в войска вернулись великолепное настроение и вера в успех предстоящего наступления, куда-то испарились апатия, разложение и индифферентность, характерные для последних месяцев деникинского правления.^[43]
Журналист Н. Литвин писал об удивительной метаморфозе, которая произошла в сознании сторонников белых после прихода Врангеля к власти. «Весь в розовом цвету зацветавший миндалем — поднялся в ту весну исторический Севастополь. Казалось, будто далекие тени ожили у бастионов Малахова кургана. Думалось, что отсюда, оттолкнувшись от упругих Крымских гор, потечет на север новая освободительная волна, и что с сумрачных вершин Чатырдага будут далеко и ясно видны русские просторы. Слащов удержал в минувшую зиму крымские позиции, и маленький полуостров сделался последним клочком русской земли, на котором снова вспыхнули блестящие весенние огни. В яркое солнечное утро, среди парада уцелевшим полкам, пред белыми колоннами Графской пристани, к пьедесталу старого Нахимова быстрыми шагами подошел высокий, на голову выше многих тысяч стоявших вокруг, прямой человек, с генеральскими погонами на темно-серой черкеске. Чудилась железная воля в глазах этого человека, и так высока и необычайна была вся его фигура, что в этот солнечный день ожила вера в тысячах измученных душ и одною общей мыслью была страстная, горячая мечта.

— Вот он, который пришел спасти нас!

Крепко уперлась рука в нахимовскую бронзу, а зубы медленно чеканили бодрые, зовущие слова. И единым ответом ему было ожившее „ура”. Прокатилось оно над севастопольскими валами и бастионами и поплыло над притихшим морем. Так, в весенний солнечный день, под звон севастопольских колоколов, принял остатки корниловского наследства новый вождь русской армии — генерал барон Петр Врангель. И был весь Крым в эти дни высокой генуэзской башней, а он, выпрямившийся перед лицом всего мира на этом скалистом лоскутке России, казался последним надежным стражем, который не проглядит рокового часа и „выведет с честью” — он обещал это — из цепкого осадного кольца».^[44]

«24 марта прибыл генерал Врангель в город Симферополь, где произвел смотр войскам на площади у железнодорожного вокзала. Энтузиазм был неописуем <…>, но в то же время каждый из нас сознавал, что это наша последняя ставка на „белую лошадь”. Своей речью, умением говорить — оживить даже мертвого, как говорили у нас после смотра, он оживил всех, влив в нас новые силы. Сколько уверенности, сколько энергии было в каждом его слове, в каждом жесте. Надо отдать должное генералу Врангелю — до последних дней его жизни его энергия, его заражающий пыл, умение владеть массой <…> не оставляли его. Это был человек, вождь природный, пусть даже авантюрист, как некоторые его называют, но это был человек рожденный для гражданской войны. Слыша, видя его, масса заряжалась, наэлектризовывалась и скажи он одно слово — „вперед” — ничто не могло бы остановить массу. Люди готовы были пойти на верную смерть, помня одно — это приказал генерал Врангель», — вспоминал служивший в Марковской дивизии капитан В. П. Стеценко.^[45]

Популярность барона в войсках была необычайно велика, несомненно, он действительно был вождем Божьей милостью, обладавшим исключительно сильной энергетикой. Человек сам по себе красивый и яркий, Врангель бессознательно привлекал к себе сердца, заставлял верить себе, убеждал соратников в скорой победе над большевиками. Безусловно, барон был крупной и незаурядной фигурой, он сумел подарить армии надежду и вернуть ей дух. Харизму Врангеля, его военные и административные способности, масштаб личности барона отмечают большинство мемуаристов.^[46] «Конечно, он был воин — с головы до пят. Конечно, он был настоящий военачальник. Но как не военный, как ученый в области наук государственных, я могу удостоверить, что этот воин был — прирожденный правитель. В нем и был тот естественный гипнотизм власти, который бывает присущ таким прирожденным правителям. Этот гипнотизм исходил и от обаятельной силы духа, и от исполински-повелительной фигуры Воина-Правителя», — писал П. Б. Струве.^[47] Во Врангеле не чувствовалось усталости от той огромной власти, которой он обладал: он хотел и желал власти прежде, получив ее, он стал лишь сильнее и мудрее; ни о какой тяжести от груза власти, каковая была, скажем у Деникина, применимо к Врангелю, говорить нельзя, он был природным властителем. Хорошо знавший Врангеля В. В. Шульгин писал: «Врангель был рожден для власти … [Отточия принадлежат В. В. Шульгину. — А. П.] Варяг-Врангель был на голову выше всего окружающего. Это — в буквальном и переносном смысле слова…»^[48] «Рюрик согласился „прийти и володеть” над Гостомыслом. Это психологический тип Врангеля. Когда Деникин просил его „княжити и володети” над Добровольческой армией, Врангель пришел и овладел положением. Деникин тяготился властью. Врангель был рожден для власти», — тонко заметил все тот же Шульгин.^[49] Врангель «сумел на полях Таврии из превращенной в бесформенную и безобразную толпу деникинских полчищ восстановить армию, сумел ее вывести и сумел ее сохранить [в эмиграции]», — с восхищением писал Василий Витальевич.^[50]

От природы Врангель, по-видимому, был наделен и способностями политика: не обладая никаким опытом политической деятельности, барон смог достичь заметных успехов и в деле мирного строительства на территории Крыма, и на дипломатическом поприще. В июле—августе 1920 года ему удалось заручиться предварительным согласием правительства Великобритании на оказание помощи Русской армии, а также добиться признания Францией врангелевского правительства «фактическим правительством Южной России».^[51]

Врангель пришел на свой пост с полным осознанием необходимости не повторять тех ошибок, которые были сделаны Деникиным. Необходимо было иначе, чем Деникин, решить те вопросы, которые были главными: отношение правительства к аграрному вопросу и окраинным новообразованиям, отношение армии к населению.

Была ли у Врангеля готовая, хорошо продуманная программа дальнейших действий, программа, охватывающая все стороны жизни России? Думается, что Врангель видел очевидные ошибки Деникина, на которые он сам же прежде указывал ему в своих знаменитых письмах, а теперь, после отставки Антона Ивановича, придя к власти, пытался найти верное решение задачи.

Ключевой фигурой и мотором реформ в правительстве генерала Врангеля стал убежденный монархист А. В. Кривошеин, в свое время бывший ближайшим сотрудником П. А. Столыпина в деле проведения земельной реформы. Кривошеин был человеком прагматически настроенным, имевшим острый ум и огромный политический опыт. Можно утверждать, что он имел очень серьезное влияние на Главнокомандующего. В начале июня 1920 года Кривошеин был назначен помощником Врангеля, то есть фактически первым лицом в Крыму после самого барона.^[52] «По иронии судьбы, „постоянный кандидат” на премьерство Российской империи, отказавшись от него в дни ее могущества, принял эту должность, когда она свелась к управлению одной губернией», — с грустью заметил сын А. В. Кривошеина Кирилл в документальной книге, посвященной его отцу.^[53] Врангель и Кривошеин безусловно дополняли друг друга.^[54] Любопытный фрагмент, передающий впечатления от встречи с Кривошеиным летом 1920 года, можно найти на страницах воспоминаний В. В. Шульгина: «Когда меня призвали, я думал об одном: хотя бы клочок сохранить, хотя бы, чтобы кости мои закопали в русской земле, а не где-то там… Клочок для того, чтобы спасти физическую жизнь, спасти всех тех, кого не дорезали… Не скажу, чтобы я очень верил в то, что это удастся… Я бы и совсем не верил, если бы я не верил в чудеса… Но чудо случилось… мы не только удержались, мы что-то делаем, куда-то наступаем… то, что совершенно разложившейся армии вдруг на самом краешке моря удалось найти в себе силы для возрождения, — это чудо… И что бы ни случилось, я всегда буду считать это чудом…

Он стал нервничать. Я сказал:

— Это правда… ведь в России бывает… но что же дальше?

— Дальше… Прежде всего, вот что: одна губерния не может воевать с сорока девятью. Поэтому, прежде всего, не зарываться. Надо всегда иметь перед глазами судьбу наших предшественников. Деникин, помимо всяких других причин, прежде всего, не справился с территорией. Мы наступаем сейчас, но помним — memento Деникин.

— Если так, то где же предел наступления?

— Необходимо держать хлебные районы, то есть северные уезды Таврии.

— Мне кажется, что удержать эту линию не удастся… Ведь настоящего фронта нет. Это не то, что война с немцами. Поэтому нас непременно или увлекут на север, или сомнут к югу до естественной границы…

— Да, конечно… Но хлеб нам нужен… Рассматривайте это, как вылазку за хлебом… Ведь если большевики называют генерала Врангеля „крымским ханом”, то следует принять тактику крымского хана, который сидел в Крыму и делал набеги…

— Но зимовать в Крыму?

— Конечно… К этому надо быть готовым… Надо ждать…

— Ждать чего?

— Одно из двух… Или большевики после всевозможных эволюций перейдут на обыкновенный государственный строй — тогда, досидевшись в Крыму до тех пор, пока они, если можно так выразиться, не опохмелятся, — можно будет с ними разговаривать. Это один конец… Весьма маловероятный… Другой конец — это так, несомненно, и будет, — они, вследствие внутренних причин, ослабеют настолько, что можно будет вырвать у них из рук этот несчастный русский народ, который в их руках должен погибнуть от голода… Вот на этот случай мы должны быть, так сказать, наготове, чтобы броситься на помощь… Но для того, чтобы это сделать, прежде всего, что надо? Надо „врачу исцелися сам”. Это что значит? Это значит, что на этом клочке земли, в этом Крыму, надо устроить человеческое житье. Так, чтобы ясно было, что там вот, за чертой, красный кабак, а здесь, по сию сторону, — рай не рай, но так, чтобы люди могли жить. С этой точки зрения вопрос „о политике” приобретает огромное значение. Мы, так сказать, опытное поле, показательная станция. Надо, чтобы слава шла туда, в эти остальные губернии, — что вот там, в Крыму, у генерала Врангеля, людям живется хорошо. С этой точки зрения важны и земельная реформа, и волостное земство, а главное, приличный административный аппарат.

— Насколько это вам удается?

— Ах, удается весьма относительно… Дело в том, что ужасно трудно работать… просто нестерпимо… Ничего нет… Можете себе представить бедность материальную и духовную, в которой мы живем. Вот у меня на жилете эта пуговица приводит меня в бешенство, — я вторую неделю не могу ее пришить. Мне самому некогда, а больше некому… Это я, глава правительства, — в таких условиях. Что же остальные? Вы не смотрите, что со стороны более или менее прилично, и все как по-старому. На самом деле, под этим кроется нищета, и во всем так… Тришкин кафтан никак нельзя залатать. Это одна сторона. А духовная — такая же. Такая же бедность в людях!

Он опять стал очень нервничать. Да, положительно надломилось что-то в этом человеке. Выдержит ли? Кажется, не выдержит…

— Но все-таки как-то мы держимся и что-то мы делаем. Трагедия наша в том, что у нас невыносимые соотношения бюджетов военного и гражданского. Если бы мы не вели войны и были просто маленьким государством, под названием Таврия, то у нас концы сходились бы. Нормальные расходы у нас очень небольшие, жили бы. Нас истощает война. Армия, которую мы содержим, совершенно непосильна для этого клочка земли. И вот причина, почему надо периодически, хотя бы набегами, вырываться…

— Ах, лишь бы только не зарваться…

— Да, да, конечно… Я же вам сказал: „memento Деникин”».^[55]

Приведенные выше соображения Кривошеина, несомненно, совпадали и с расчетами и предположениями самого Врангеля. Известно несколько высказываний барона в отношении того, каким он хотел видеть свое государство — Крым. Одно из них запечатлел в своих воспоминаниях В. Патек, беседовавший с руководителем отдела печати и, одновременно, личным секретарем Врангеля, Г. В. Немировичем-Данченко: «Главное командование озабочено одним: снабжением продовольствием армии и населения Крыма. Выкачаем из Северной Таврии, из смежных уездов зерно, а на зиму — назад, за Перекопский вал. Крым будет неприступен: для удержания его г. Врангель считает армию вполне достаточной и боеспособной. Зимой будем отсиживаться в Крыму, а летом, если внутри России будут восстания, мы из Крыма пойдем на помощь. Так, вероятно, дело будет идти годами: зимой будем за Перекопом, а летом — в поход, как и говорится в красноармейской частушке: „лето — ваше, зима — наша: вы — на танках, мы — на санках”.

— А Крым?

— Крым Врангель предполагает превратить в маленькое самостоятельное образцовое государство: с разрешением в пользу обрабатывающих земельного вопроса, с истинными гражданскими свободами, с демократическими учреждениями, с университетами и прочими культурными учреждениями. Пусть там, за красной стеной, слышат о „Земном рае”, действительном не в Совдепии, а в белом Крыму. Пусть видят и идут к нам; всем идущим — наша поддержка и братский привет. Образцовое государство на носу у большевиков — лучший способ пропаганды к восстаниям. И притом к восстаниям не бесплодным: где-то на Юге есть база — Крым с признанным иностранцами правительством, с армией, с танками и боевыми припасами.

— Идея блестящая, а удержится ли Крым?

— В этом направлении г. Врангелем делается все возможное: Перекоп будет бетонирован и минирован, из Джанкоя уже проводится железная дорога к Перекопу. По всему перекопскому валу будут стоять дальнобойные и сильные морские орудия; будет создано три линии обороны, защищающие подступы к Крыму, Армия будет через каждые промежутки уходить из окопов на отдых в тыл, то есть одни полки будут сменяться другими. Словом, мы засядем надолго в Крымской крепости».^[56] Необходимо держаться в Крыму долго, насколько это возможно, в ожидании всенародного восстания против большевиков внутри материковой России — тогда-то, рассчитывал Врангель, народ вспомнит о белогвардейцах как о своих естественных властителях и сам призовет их. Возможно, что сейчас подобные расчеты кажутся наивными, наверное, кому-то они казались таковыми и в 1920 году, но надеяться на что-то Врангелю и его окружению было в той ситуации просто необходимо. „Ах, обмануть меня не трудно!..“»

Блестящий интеллектуал и человек П. Б. Струве, широко известный всей Европе, был назначен Врангелем начальником Управления иностранных сношений. Также заметную роль в правительстве Юга России играли С. Д. Тверской, Г. В. Глинка, М. В. Бернацкий, Н. В. Савич и Е. К. Климович.

Врангель, несомненно, был убежденным монархистом, но считал преждевременным выставление какого-либо партийного лозунга. Его политику нередко называют, вслед за П. Б. Струве, «левой политикой правыми руками», самому же Врангелю приписывают слова, характеризующие эту политику: «хоть с чертом, но против большевиков».^[57]

В том же духе было выдержано и известное политическое воззвание генерала Врангеля к населению, опубликованное 20 мая 1920 года:

«Слушайте, русские люди, за что мы боремся:

За поруганную веру и оскорбленные ее святыни.

За освобождение русского народа от ига коммунистов, бродяг и каторжников, вконец разоривших Святую Русь.

За прекращение междоусобной брани.

За то, чтобы крестьянин, приобретая в собственность обрабатываемую им землю, занялся бы мирным трудом.

За то, чтобы истинная свобода и право царили на Руси.

За то, чтобы русский народ сам выбрал бы себе Хозяина.

Помогите мне, русские люди, спасти Родину.

Генерал Врангель».^[58]

Употребление выражения «Хозяин» вызвало целый шквал критики: многие тут усматривали не только желание Врангеля реставрировать монархию, но и желание самому стать «Петром Четвертым». Разъясняя в прессе свое воззвание, Врангель заявил: «Хозяином я себя никоим образом не считаю, что признаю долгом засвидетельствовать самым решительным образом. Но я никак не могу признать „Хозяином” русской земли неведомо кем уполномоченный московский Совнарком, — бурьян, выросший из анархии, в которую погружена Россия. Хозяин — это сам русский народ. Как он захочет, так и должна устроиться страна. Если он предпочтет монарха, Россия будет монархией, если он признает для себя полезной республику, будет республика. Мои личные взгляды не имеют никакого значения. С минуты принятия на себя власти я отделился от личных влечений к тому или другому порядку и беспрекословно подчиняюсь голосу русской земли».^[59]

Еще более подробно Врангель высказал свою позицию в беседе с известным правым деятелем Н. Н. Чебышевым: «За что мы боремся? На этот вопрос может быть только один ответ: мы боремся за свободу <…> По ту сторону нашего фронта, на севере, царит произвол, угнетение, рабство. Можно держаться самых разнообразных взглядов на желательность того или иного государственного строя, можно быть крайним республиканцем, даже монархистом, и все-таки признавать так называемую советскую республику образцом самого небывалого, зловещего деспотизма, под гнетом которого погибает и Россия, и даже новый ее, якобы господствующий класс пролетариата, придавленный к земле, как и остальное население. Теперь это не составляет тайны и в Европе. Над советской Россией приподнята завеса. Гнездо реакции в Москве. Там сидят поработители, трактующие народ как стадо. Только слепота и недобросовестность могут позволить считать нас реакционерами. Мы боремся за раскрепощение народа от ига, какого он не знал в самые мрачные времена своей истории».^[60]

Буквально через несколько дней после крымской эвакуации А. В. Кривошеин заявил: «По существу говоря, мы действительно проводили в жизнь демократические реформы <…> Отвечали ли мы желаниям населения? О, да! На это у меня имеются объективные доказательства. Я присутствовал при различных эвакуациях, но никогда не видел, чтобы население сопровождало отходящую Добровольческую армию с таким выражением любви и дружбы, как это имело место в Крыму».^[61] В свою очередь, и Врангель, спустя считанные дни после оставления Крыма, в личном письме Кривошеину подчеркнул: «…в сложной политической обстановке, не смущаясь партийными нападками справа и слева, мы оба твердо стремились, насколько могли, к одной цели: разгадать жизненные потребности русского возрождения, прислушиваясь прежде всего к голосу населения и армии, кровью своей жертвовавшей за Родину. Опыт минувших месяцев, сочувственные отклики общественных организаций и прорвавшееся наружу в дни эвакуации общее сожаление всех слоев крымского населения о нашем уходе укрепляют во мне глубокое нравственное убеждение, что в области гражданского управления основная линия поведения взята была нами правильно (курсив наш. — А. П.)».^[62]

Врангелем действительно была скорректирована национальная политика Деникина, были забыты призывы к борьбе с самостийностью казачества, новый лидер Белого движения предпринял безуспешные попытки заключить союз с представителями горцев Северного Кавказа и даже с самим Нестором Махно.^[63] Однако, по справедливому замечанию В. Ж. Цветкова, главным во всей внутренней жизни Крыма в 1920 году стала аграрная политика, рассчитанная на создание новой социальной базы Белого движения и привлечение на свою сторону широких слоев русского крестьянства.^[64] Врангель самолично подолгу беседовал с крестьянами, пробравшимися через фронт из Северной Таврии, поручив сенатору Г. В. Глинке «записать и формулировать их соображения и желания».^[65] Разработанный специальной комиссией, проект после доработок был утвержден 25 мая 1920 года и опубликован в качестве приказа Главнокомандующего.

Характерной чертой аграрной политики Врангеля стал отказ от безусловного «непредрешения» в области земельного вопроса, провозглашался курс на незамедлительное проведение реформ, из которых земская и земельная провозглашались важнейшими; ключевой для новой программы стала идея, что «армия должна нести крестьянам землю на штыках».^[66] Радикального решения земельного вопроса врангелевский проект все же не предусматривал. Принятые положения предполагали, что отчуждению подлежит вся сдававшаяся в аренду земля, а также площади, превышавшие установленную для каждого района максимальную норму. Не подлежали изъятию надельные земли; участки, выделенные на хутора и отруба; купленные при содействии Крестьянского банка; церковные земли; усадьбы; земля, принадлежащая учебным заведениям, а также высококультурные хозяйства. Отчуждаемые земли должны были распределяться между крестьянами и закрепляться в частную собственность купчими актами.^[67] По мысли барона, проведение в жизнь земельного закона должно было быть возложено на волостные земства, с тем, чтобы «все земельное дело» перешло «в руки самого земледельческого населения».^[68] Земельная реформа, поддерживаемая модернизированной земской реформой, предполагавшей последовательное проведение децентрализации и передачи решения широкого круга вопросов из центра на места, должна была расширить социальную базу режима и придать ему большую, чем прежде, устойчивость.

В приказе Врангеля фактически происходило узаконение захвата частновладельческих земель после 1917 года. Специальным распоряжением Врангеля помещикам было запрещено возвращаться в свои имения и занимать любые административные должности в местностях, где они находились. Передачу выкупа бывшим владельцам государство брало на себя. «Захваченные земли» закреплялись в собственность крестьян после уплаты (деньгами или натурой) государству «пятикратного среднего за последние 10 лет урожая зерновых» данного района.

«Смело начертан план целого социального переворота, путем создания класса мелких собственников. По нашему земельному закону <…> мы передали мелкому собственнику и власть на местах. Мы отдали мелким крестьянским собственникам не только власть земскую, но и власть административную. Наш закон идет дальше любого из западных. Будущее уездное земство получит право губернского. Мы последовательно пойдем дальше. Я глубоко верю в здравый государственный смысл новой деревни <…> Сейчас мы сделали смелую попытку заложить первые камни будущего государственного здания», — рассказывал А. В. Кривошеин о врангелевском законе представителям печати.^[69] Вероятно, аграрную реформу Врангеля можно считать шагом вперед по сравнению с земельным законодательством Деникина. Однако серьезного результата она принести не успела — деревня в основном выжидала, не слишком веря в успех белых и долговечность врангелевского режима.

Крым, как и вся Россия, в годы Гражданской войны находился на грани экономического коллапса. Прогрессирующая дороговизна жизни, хроническое снижение реального роста доходов населения, казнокрадство и взяточничество чиновников^[70], валютная спекуляция, — экономическое положение блокированного полуострова ухудшалось с каждым днем.^[71] Все это удивительным образом совпало с небывалым расцветом культурной жизни в Крыму, ставшем настоящей «землей обетованной» для ярчайших представителей российской культуры. Академик В. И. Вернадский, будущий глава советской исторической науки академик Б. Д. Греков, поэт М. А. Волошин, оставивший в своих стихотворениях фотографически точные изображения картин Гражданской войны на полуострове, писатель И. С. Шмелев, ученый И. А. Линниченко и многие другие необычайно плодотворно работали на благодатной земле охваченной пожаром братоубийства Тавриды.^[72] Здесь, в Крыму, царила творческая атмосфера. Политическая нестабильность, казалось, лишь способствовала вдохновенной работе в самых разных жанрах искусства.

Белое командование отчетливо осознавало, что в случае отсутствия со стороны Русской армии наступательных действий занятие Крыма Красной армией является только вопросом времени. Врангель вспоминал: «Тяжелое экономическое положение не позволяло далее оставаться в Крыму. Выход в богатые южные уезды Северной Таврии представлялся жизненно необходимым».^[73] План летней кампании 1920 года в общих чертах сводился к операции по овладению Таманским полуостровом, «с целью создать на Кубани новый очаг борьбы», к очищению от красных Дона и Кубани — «казаки должны были дать новую силу для продолжения борьбы»; план включал «беспрерывные укрепления крымских перешейков» (доведение укреплений до крепостного типа), наконец, «создание в Крыму базы для Вооруженных Сил Юга России».^[74]

«Наша крымская кампания 1920 года осталась малоизвестной военным историкам, но она замечательна тем, что после сильнейшего разгрома, длиннейшего отступления, морской эвакуации генерал Врангель смог поднять остатки сил на новый победоносный поход, на выход в Северную Таврию, на выдвижение до Александровска. Победы давались нам летом 1920 года гениальностью задуманного маневра», — эмоционально писал доброволец Ю. К. Мейер.^[75] В действительности военные операции Врангеля заслуживают более пристрастной оценки — далеко не все изначальные расчеты белого диктатора по объективным и субъективным причинам оправдались.

21 мая (3 июня) началось наступление белых. Директива Врангеля предписывала 1-му армейскому корпусу генерала Кутепова и Сводному корпусу генерала П. К. Писарева нанести красным лобовой удар от Перекопского перешейка. Одновременно в тылу противника должен был быть высажен десант 2-го армейского корпуса под командованием Я. А. Слащова^[76], что было с успехом проделано благодаря отряду судов Азовского моря. 24 мая 1920 года на рассвете десант подошел к деревне Кирилловка, где была произведена высадка врангелевцев.^[77] По признанию советского автора Тантлевского, десант был подготовлен белым командованием «с соблюдением всех правил военной тайны».^[78] К вечеру 25 мая, вспоминал адмирал Н. Н. Машуков, «были на берегу все боевые части 2-го Армейского корпуса, а генерал Слащов, перевалив за линию железной дороги, уже бился в двух направлениях — на запад и на Мелитополь».^[79] 28 мая силами десанта был взят Мелитополь; еще 25 мая главные силы Русской армии, стоявшие на позиции у Перекопа и станции Сальково, перешли в наступление. Операция Врангеля оказалась для красных совершенно неожиданной, вся 13-я советская армия, стоявшая на перекопских позициях, была разгромлена. Мемуарист Б. Карпов вспоминал, что в плен к белым «попало около 10 тысяч человек красноармейцев, несколько десятков орудий, два бронепоезда, сотни пулеметов и все снабжение армии, сосредоточенное в Мелитополе. Наша же армия понесла небольшие, сравнительно, потери и сразу вышла из „бутылки” Крыма на широкий простор Таврии».^[80] «К 30 мая, вся Северная Таврия была в руках белых армий, взявших Мелитополь и всю территорию до левого берега Днепра. Белые армии вырвались из замкнутой Тавриды на богатейшие и плодородные просторы Таврии с ее богатейшими запасами хлеба и продовольствия, с ее станицами и деревнями, богатыми конским составом и людскими резервами, в которых так нуждались поредевшие ряды всех трех белых корпусов», — вспоминал адмирал Н. Н. Машуков.^[81] Попытка красных отвоевать Северную Таврию закончилась разгромом конного корпуса Д. П. Жлобы.^[82] По приказанию Врангеля 21 июня в Мелитополе был отслужен торжественный молебен «по случаю дарования нам победы».^[83] Успех наступления, предпринятого белыми, превзошел их ожидания.

Не останавливаясь на достигнутом, белое командование начало подготовку новой операции. Ставка, как и прежде, еще во времена Корнилова и Алексеева, была сделана на поддержку казачества, захват казачьих земель мог привести к расширению базы. Идеолог Белого дела В. В. Шульгин призывал уйти от характерного для деникинского времени увлечения «музыкой пространства», то есть стремления к захвату как можно больших по площади территорий. «С политической точки зрения, если бы пришлось выбирать между Александровском и Новочеркасском, несомненно выгоднее сконцентрировать свои силы в казачьих землях. Мы достаточно научены уроками прошлого, чтобы увлекаться музыкой пространства <…> И потому надо быть готовым к приостановке нашего продвижения на север против Таврии. Нам гораздо выгоднее пока распространиться по Кубани и Дону; выгоднее потому, что Кубань и Дон, несмотря на все ими пережитое, все же представляют из себя организованную казачью массу. Здесь легче наладить управление и дать населению хотя бы минимальный порядок, ибо казачий строй, несмотря на все усилия большевиков, в корне не разрушен и может быть легко пущен в ход. Тут же на севере, можно сказать, tabula rasa, голое место, на котором нужно насаждать жизнь заново. Сделать это кое-как, лишь бы да абы, как мы делали в прошлом году, это значит только лишний раз тревожить население. Нужно сделать хорошо или совсем не делать. Довольно „кое-какства”».^[84] Нетрудно увидеть, что идеи Шульгина находятся в полном созвучии с идеями, высказанными Главнокомандующим: гражданский порядок, иначе говоря, уклад мирной жизни, в Крыму должен был, по замыслу барона, стать идеалом и точкой притяжения для всей остальной России, находящейся под пятой большевиков. Население Советской России надо привлекать, переманивать на свою сторону, а не покорять штыками, как это было при Деникине; освобождение от большевиков должно происходить благодаря естественному ходу жизни в Крыму, где, как мечтал Врангель, в скором времени будет устроен такой порядок, к которому и стремится рядовой русский обыватель, невольно сравнивающий свою нормальную жизнь с ненормальной у большевиков, где полноценно жить и хозяйствовать невозможно. Да и был ли возможен другой способ действий? Врангель, да и все его окружение прекрасно осознавали, что мечтать о военной победе, находясь в Крыму, невозможно. Значит, нужно искать для победы какой-то другой способ. Для его реализации и был предложен многоступенчатый путь. В качестве первых шагов в этой связи виделось устройство нормальной хозяйственной и культурной жизни в Крыму и обретение базы в казачьих областях.

В свою очередь, сам белый Главнокомандующий в своих «Записках» подробно высказал свои соображения того времени: «Операция по расширению нашей базы путем захвата казачьих земель могла вестись, лишь опираясь на местные силы, рассчитывая, что при появлении наших частей по всей области вспыхнут восстания. Для операции мы не могли выделить значительных сил <…> Лишь впоследствии, в случае первоначальных крупных успехов и захвата богатых областей Северного Кавказа, мы могли бы, оттянув войска к перешейкам Крыма и закрепившись здесь, направить большую часть сил для закрепления и развития достигнутых на востоке успехов».^[85] Главком объяснил и выбор лица, которому было доверено командование десантом на Кубань: «Во главе десантного отряда был поставлен генерал Улагай. Заменить его было некем. Пользуясь широким обаянием среди казаков, генерал Улагай один мог с успехом „объявить сполох”, поднять казачество и повести его за собой. За ним должны были, казалось, пойти все. Отличный кавалерийский начальник, разбирающийся в обстановке, смелый и решительный, он во главе казачьей конницы мог творить чудеса. Я знал его отрицательные качества — отсутствие способности к организации, свойство легко переходить от большого подъема к унынию. Ему необходимо было придать твердого и знающего начальника штаба…»^[86] В итоге начальником штаба при С. Г. Улагае был назначен генерал Д. П. Драценко.

Десант Улагая был высажен на Кубань в конце июля 1920 года. Отряд должен был развернуться в армию и подчинить себе все антибольшевистские повстанческие отряды, действовавшие на Северном Кавказе. В июле повстанческие отряды Кубани были объединены в «Армию возрождения России» под началом генерал-майора М. А. Фостикова, всего под началом генерала объединилось около 9000—10 000 казаков.^[87] Основу отряда Фостикова составили казаки, не сдавшиеся в плен красным после самоликвидации отряда генерала В. И. Морозова, силы которого не были эвакуированы в дни новороссийской катастрофы. Отряд Фостикова несколько недель скитался по горам, испытывая большие лишения. Фостиковым были отправлены в кубанские станицы агитаторы, проповедовавшие «всеобщее восстание против красных. Их агитация имела большой успех, и казаки стали собираться в горах и лесах, прилегавших к станицам. Выкапывали из земли полузаржавевшие винтовки, чистили их и собирались. Так проходили месяцы апрель и май», — вспоминал служивший в армии Фостикова Н. Мачулин.^[88] Прослышав о десанте Улагая, восставшие казаки «рвались в бой. Строили самые радужные планы; высчитывали дни и часы взятия Екатеринодара. Все планы казались очень простыми и осуществимыми», — вспоминал Н. Мачулин.^[89] К моменту высадки десанта Улагая армия Фостикова вела уже полномасштабные боевые действия против 9-й Кубанской армии, насчитывавшей вместе с фронтовыми резервами к 3 (16) августа около 30 000 штыков и 4125 сабель — силы, сопоставимые с общей численностью Русской армии в Крыму.^[90]

Успех предпринятого Врангелем десанта вовсе не казался утопией, напротив, если бы к белогвардейцам повернулась лицом фортуна, врангелевцы действительно могли бы рассчитывать на получение базы на Кубани, однако выступление Улагая не оказалось для большевиков неожиданностью: советское командование в этом районе своевременно получило данные о том, что скоро состоится высадка десанта^[91], к тому же операция была проведена не слишком профессионально и потерпела крушение, по словам Я. А. Слащова, «по вине неорганизованности».^[92] Поначалу, впрочем, врангелевцам сопутствовал успех: к 5 (18) августа белые заняли станицы Брюховецкую и Тимашевскую (60 верст севернее Екатеринодара), со дня на день ожидалось занятие Екатеринодара и Новороссийска — большевики считали в тот момент свое положение необычайно тяжелым. Однако Ставкой были получены известия о сосредоточении в угрожаемых районах значительных сил противника. Сам Улагай дальше продвинуться не смог. По словам Врангеля, «необходимое условие успеха — внезапность была уже утеряна; инициатива выпущена из рук, и сама вера в успех у начальника отряда поколеблена».^[93] В этой ситуации Врангель решил отозвать обратно десант Улагая, который, таким образом, не сумел закрепиться на Кубани. Отряд С. Г. Улагая, отправленный на Кубань в составе 8000 штыков и сабель (в том числе 2000 конных), вернулся в составе 20 000 человек и 5000 лошадей. «Такой случай возможен лишь во время Гражданской войны», — справедливо писал генерал А. С. Лукомский.^[94] Итоги операции следует признать неудачными: перенести боевые действия на Кубань и обрести в этом регионе базу белогвардейцам не удалось. «Высаживая свой десант, Врангель твердо верил, что на первые же выстрелы ему сочувственно отзовется все кубанское казачество и поддержит его военные действия своим открытым восстанием. Но он ошибся, казачество не восстало, и врангелевскому десанту приходится сражаться в печальном одиночестве», — с торжеством писал в своей заметке комиссар участвовавшего в отражении десанта Улагая отряда Е. И. Ковтюха Д. А. Фурманов.^[95]

Врангель, с несвойственной ему самокритичностью, подвел итоги Кубанского десанта: «Кубанская операция закончилась неудачей. Прижатые к морю на небольшом клочке русской земли, мы вынуждены были продолжать борьбу против врага, имеющего за собой необъятные пространства России. Наши силы таяли с каждым днем. Последние средства иссякали. Неудача, как тяжелый камень, давила душу. Невольно сотни раз задавал я себе вопрос, не я ли виновник происшедшего. Все ли было предусмотрено, верен ли был расчет… Не приостановись генерал Улагай, двигайся он далее, не оглядываясь на базу, через два дня Екатеринодар и северная Кубань была бы очищена. Все это было так. Но вместе с тем в происшедшем была значительная доля и моей вины. Я знал генерала Улагая, знал и положительные, и отрицательные свойства его. Назначив ему начальником штаба неизвестного мне генерала Драценко, я должен был сам вникнуть в подробности разработки и подготовки операции. Я поручил это генералу Шатилову, который, сам будучи очень занят, уделил этому недостаточно времени. Я жестоко винил себя, не находя себе оправдание».^[96]

Казачий генерал В. Г. Науменко в своих дневниках приводит интереснейшие подробности беседы с Врангелем сразу же после провала операции: «27 августа выехал из Керчи в Севастополь. Утром был у Врангеля. Принял любезно, но с озабоченным видом. Главную причину неудачи на Кубани он приписывает неправильным действиям Улагая. Я с ним не согласился и указал на то, что главнейшей причиной считаю неудовлетворительную подготовку со стороны штаба Главнокомандующего (выделено мной. — А. П.)».^[97] Он же, по свежим следам, высказал свое мнение о причинах неудачи десанта Улагая: «Каковы причины неудачи нашего десанта?

Ответить на это трудно, но постараюсь хоть отчасти.

1. Недостаточная осведомленность о том, что делается на Кубани.

2. Преждевременная высадка. Казаки еще не совсем уяснили

большевиков.

3. Запуганность казачества, которое, сочувствуя нам, но не веря

в нашу силу, к нам присоединялось мало и нерешительно.

4. Медленность выгрузки, длившейся несколько дней.

5. Отсутствие оружия. Казаки собирались, но, не получая оружия,

расходились.

6. Медленность продвижения <…>

10. Нелады генерала Улагая и его начальника штаба генерала

Драценко.

11. Недостаточная решительность Улагая и отсутствие с его стороны веры в успех.

12. Решительные меры большевиков против станиц, нам сочувствующих».^[98]

Подвергнутый разгромной критике начальник штаба Улагая, генерал Д. П. Драценко по свежим следам также высказал свое мнение о причинах неудачи кубанского десанта и его ближайших последствиях: «Десант из Крыма на Кубань в 1920 году, ввиду незначительности сил десантного отряда и неверных сведений о готовящемся поголовном восстании на Кубани, окончился неудачей. Выгоды, полученные от двойного увеличения людей и лошадей отряда за счет Кубани, не могли окупить впечатления морального поражения: терялась надежда на присоединение наиболее враждебной большевикам части России — Кубани, падал престиж армии и доверие союзников, большевики же убедились в слабости нашей армии, что равнялось их победе».^[99] Крупный военный мыслитель, Генерального штаба полковник Е. Э. Месснер также отмечал, что десант Улагая «окончился тяжелой неудачей: материальный успех — усиление отряда несколькими тысячами бойцов и значительным количеством лошадей — не мог сравниться с тем моральным поражением, которое потерпела Русская армия в ее попытке образовать новый театр военных действий. Главное командование придавало громадное значение кубанской неудаче и вследствие этого отдало распоряжение „готовить суда для десанта в Одессу”, что в расшифрованном виде (так в тексте. — А. П.) обозначало приготовлять транспортные средства для эвакуации Крыма. Подобная оценка отнюдь не страдала излишним пессимизмом, ибо последствия поражения генерала Улагая были чрезвычайно серьезны. Только сильные и вполне здоровые войска могут более или менее безнаказанно переживать неудачи, но для болезненного организма Крымской армии всякий удар имел роковое значение. Возвращение десанта выявило самым жестоким образом слабость армии и разрушило надежду на кубанских казаков, а следствием этого был надлом духа, чувствовавшийся и на фронте, и в тылу».^[100]

Неудачей закончился и высадившийся 25 июня (8 июля) 1920 года на Кривой косе в Азовском море десант под командованием есаула Ф. Д. Назарова, пытавшийся поднять Дон против большевиков. В результате небольшой отряд Назарова был полностью уничтожен.^[101] Казачество осталось глухо к призывам Врангеля^[102], продемонстрировав свое нежелание участвовать в продолжении Гражданской войны и неверие в победу белых. По словам советского автора Тантлевского, «Надежды на удар по Ростову-на-Дону и Новочеркасску и образование там Донской армии погибли вместе с десантом Назарова».^[103]

И действительно: Врангель сотоварищи переоценили «контрреволюционность» кубанского и донского казачества, надежда на всеобщий сполох казаков и их повсеместное восстание против Советской власти не оправдалась; не удалось и сохранить в тайне от красного командования саму подготовку десанта. Очевидно также и то, что фортуна в тот момент отвернулась от белых, а само командование не слишком-то и верило в успех операции. Как бы то ни было, после неудачной попытки расширить базу Русской армии стало очевидно, что режим Врангеля в Крыму недолговечен, а вопрос о ликвидации Русской армии большевиками связан исключительно с внешним фактором — тем, сколь долго будет продолжаться советско-польская война. Неудачная октябрьская Заднепровская операция белых, задуманная с целью ликвидировать Каховский плацдарм красных, предопределила отход белых в Крым и привела, по выражению генерала Д. П. Драценко, к «закупориванию» Русской армии в Крыму.^[104] Кроме того, она создала хроническую угрозу для всей врангелевской армии — Перекоп. Даже массированное, по тем временам, использование танков, не смогло способствовать достижению врангелевцами победы.^[105] «Танки оказались бессильными решить участь Каховки», — вспоминал видный красный командир Р. П. Эйдеман.^[106]

Блестящий штабной офицер Е. Э. Месснер писал вскоре после завершения врангелевской эпопеи: «…обескураженные неуспехом операции, все задавали вопрос — что же дальше? „Кто стоит, тот идет назад”. Это в полной мере было применимо к Русской армии. Все чувствовали, что остановка влекла за собой смерть, значит нельзя было стоять, надо было двигаться, но куда? На Дону полковнику Назарову не удалось, на Кубани у генерала Улагая (так в тексте. — А. П.) не удалось, теперь не удалось и на Украине, а больше ведь некуда. И у всех появилась гибельная мысль, что одна дорога — в Крым, в „бутылку”. Не разбиравшиеся в обстановке чувствовали, а понимавшие обстановку сознавали, что отход за Днепр есть начало отхода за Перекоп. Вот — та рана, которую Русская армия получила на правом берегу Днепра...»^[7] «Все отлично понимали, что мы не настолько сильны, чтобы позволять себе такую роскошь, как терпеть поражения. А поражение было велико: мы потеряли веру в начальников, а следовательно, и в успех руководимого ими дела. Мы потеряли дух, а „дух потерять — все потерять”. Наши начальники, по-видимому, не имели гражданского мужества откровенно доложить Главкому размеры понесенного поражения, ибо, если бы Главком был хорошо ориентирован в настроении частей, то он, несомненно, не согласился бы на те рискованные маневры, которые были предприняты впоследствии с частями, морально „битыми”. А эти маневры повели за собой неслыханный, поразивший весь мир своей неожиданностью, разгром Русской армии. Но для войск этот разгром не был неожиданностью: он являлся логическим последствием неудачной правобережной Днепровской операции», — писал участник операции Генерального штаба полковник А. Г. Биттенбиндер.^[108] «В этих кровавых безрезультатных боях за переправы надломились силы армии и подорван был дух ее», — писал А. И. Деникин о Заднепровской операции врангелевской армии.^[109]

Неудачный исход Заднепровской операции надломил белогвардейцев, c этого момента можно говорить о начале агонии белого Крыма — отныне Врангелю оставалось только дожидаться хорошо подготовленного наступления РККА.

Ликвидация белого Крыма красными надолго затянулась из-за внешнего фактора: шанс на продолжение борьбы врангелевцам подарила Польша, война которой с Советской Россией привела к тому, что неизбежная капитуляция белого Крыма, во многом предопределенная самим соотношением сил, была отложена на несколько месяцев. Историки и современники обращали внимание на тесную взаимосвязь крымской эпопеи и событий на Польском фронте. Действительно, борьба Красной армии и «панской Польши» подарила Врангелю долгожданную передышку, определенную свободу действий, а главное — надежду на возобновление с нарастающей силой борьбы с большевиками; вероятно, что фортуна, в образе Польши, повернувшаяся к белому диктатору лицом, способствовала тем успехам, которых добился Врангель в области военного и государственного строительства в Крыму весной — летом 1920 года. Нередко высказывается мнение о том, что Врангель и Польша, имея общего врага — Советскую Россию, действовали сообща. О том, что «врангелевский фронт является продолжением польского фронта», писал И. В. Сталин^[110], подобной же оценки придерживается и петербургский историк Ю. З. Кантор, по утверждению которой, «войска Врангеля оттянули на себя значительную часть имевшихся в распоряжении РККА сил (и тем самым косвенно помогли полякам в битве за Варшаву)».^[111]

Неудача польского похода Красной армии вызвала в Советской России желание объяснить его. Одним из наиболее распространенных объяснений этого поражения, наряду с попыткой как возложить ответственность на командование Западного фронта (М. Н. Тухачевский), так и, «реабилитировав Тухачевского», переложить ее на командование Юго-Западного фронта (А. И. Егоров и член РВС фронта И. В. Сталин)^[112], было существование врангелевского фронта. Ленин говорил: «Польская война была войной на два фронта, с угрозой Врангеля, войной, которую нельзя было назвать окраинной, потому что линия Пилсудского проходила не в очень далеком расстоянии от Москвы».^[113] Вследствие самого факта существования Русской армии Врангеля, Юго-Западный фронт, по словам известного военного теоретика А. А. Свечина, был поставлен в условия «погони сразу за двумя зайцами»^[114], как следствие, задача Красной армии во время похода на Варшаву усложнялась. В свою очередь, А. И. Егоров выступал против преувеличенной оценки значения врангелевского фронта, утверждая, что П. Н. Врангель «ничего существенного не оттянул с польского фронта — дальше разговоров и неосуществленных предположений дело не пошло. Значение Южного фронта заключалось в том, что он не позволял перебрасывать части оттуда на польский фронт. Но это совсем другой вопрос. В провале же Варшавской операции как таковой Врангель непосредственно, конечно, ни при чем».^[115] По мнению Егорова, «корни неудачи Варшавской операции лежат исключительно в методах управления Москвы и Минска».^[116]

Если же уйти в сторону от историографических и пропагандистских дискуссий, то следует признать, что Польша, способствовав военному поражению Деникина осенью 1919 года, в 1920 году сыграла огромную роль в продолжающейся русской Гражданской войне, отодвинув срок, по-видимому, неизбежной капитуляции Врангеля на несколько месяцев.

Отношение самого Врангеля к большевикам было непримиримым, о достижении им какого-то согласия с советской властью не могло быть и речи — в первую очередь это не позволяли сами настроения, существовавшие в армии. «Ни у наших врагов, ни у нас не могла даже родиться мысль о возможности какого-либо соглашения. Нельзя достаточно ярко подчеркнуть того обстоятельства, что поединок между советами и Русской армией мог кончиться только смертью одного из противников», — вспоминал казачий генерал Н. В. Шинкаренко.^[117] При этом невозможно также и представить ситуацию, при которой большевики равнодушно отнеслись бы к существованию белого Крыма, позволив Врангелю управлять полуостровом, не опасаясь наступления Красной армии: в стане большевиков господствовало единодушное мнение — последний плацдарм контрреволюции в европейской части России необходимо ликвидировать как можно быстрее. В советской прессе весной 1920 года можно было встретить выражение «крымская заноза». «Белогвардейщина сведена на пустяк. Ее крымские остатки — это последняя гнилая заноза, остающаяся в теле Советской России», — сообщала передовая статья в газете «Правда».^[118] Из статьи следовало, что «занозу» надо немедленно удалить. В другой статье той же «Правды» говорилось о необходимости скорейшей расправы с «баронским отребьем».^[119] И хотя «немец» Врангель, «царь Таврический»^[120], и был излюбленным объектом советской сатиры, однако в действительности отношение к его армии было очень и очень серьезным: значение «фактора Крыма» в Москве прекрасно понимали, полагая, что затягивать ликвидацию врангелевского фронта нельзя, а армию барона нужно разгромить как можно быстрее. Но операция по вытеснению белых из Крыма началась только осенью. Летом 1920 года бросить все силы на борьбу против «черного барона» большевикам не позволила советско-польская война — лишь завершение последней позволило приступить к ликвидации белогвардейского форпоста в Крыму.^[121]

Белый Главнокомандующий понимал, что только максимально долгое продолжение борьбы советов с Польшей является гарантией сохранения существования белого Крыма. Как следствие, Петр Николаевич полагал, что максимально тесная, хотя, может быть, и не открыто провозглашенная (поначалу Врангель не стремился к заключению каких-либо специальных соглашений с польскими военными и дипломатами), координация действий Русской и Польской армий крайне выгодна для Крыма. «Согласованность наших операций с операциями на польском фронте приобретала первенствующее значение», — признавался Врангель, отмечавший в то же время, что «политическая обстановка исключала возможность каких-либо непосредственных соглашений с польским правительством и требовала особой осторожности с нашей стороны, дабы согласовать с поляками наши военные операции, не связывая себя в то же время никакими политическими обязательствами».^[122] Стремление к максимальному расширению военного и политического сотрудничества со всеми антибольшевистскими силами предопределяло попытку сближения Врангеля с Польшей. Генералу Врангелю казалось, что надежда на упрочение военно-политических связей белого Крыма и Польши существует.

Неудачу в переговорах с поляками о совместном ведении боевых действий против большевиков осенью 1919 года Врангель сводил к чересчур прямолинейной дипломатии Деникина.^[123] Для Петра Николаевича было очевидно, что использование такого серьезного противника большевиков, как абсолютно не подверженных их пропаганде поляков^[124], во благо Крыма, а следовательно — и всей России, необходимо. «В отличие от своего предшественника (А. И. Деникина. — А. П.), он проявлял в области внешних сношений гибкость, граничившую с оппортунизмом», — небезосновательно утверждал один из первых советских историографов Гражданской войны, военспец Н. Е. Какурин.^[125] Согласно воспоминаниям Н. Н. Чебышева, Врангель «не брезговал помощью поляков, всеми выгодами, которые представляла для освобождения России их война с советской властью. Диапазон Врангеля как политика был широким, все и вся для победы над нею считались приемлемыми».^[126] Еще в июне 1920 года Врангель телеграфировал в российское дипломатическое представительство в Варшаве, что для него «польские войска не только не являются вражескими, но рассматриваются как союзные, поскольку Польша борется не с русским народом, а с советским режимом…»^[127] Парадокс, однако, был в том, что, как вспоминал осведомленный дипломат Г. Н. Михайловский, «сочувствие всех членов русской белой миссии в Варшаве [было] на стороне большевиков».^[128] Эмиграция, кстати, также понимала, что стремление Врангеля «сойтись даже с Польшей <…> компрометирует национальное знамя».^[129] Вместе с тем и представители военных кругов, и дипломаты отчетливо осознавали: единственный шанс Врангеля на продолжение борьбы с большевизмом заключался в максимальном затягивании срока окончания советско-польской войны, то есть в исповедовании принципа «враг твоего врага есть твой союзник», как бы это цинично ни выглядело по отношению к своей Родине…

Предельно четко это выразил в дневниковой записи близкий к Врангелю А. А. Лампе: «Дай Бог, чтобы большевистско-польская кадриль тянулась с переменным успехом возможно больше — это нам во всяком случае на руку».^[130]

Дипломатический представитель Врангеля в Варшаве Г. Н. Кутепов, разделявший «идеологию национального чувства», спрашивал дипломата Г. Н. Михайловского: «Неужели вы думаете, что Врангель удержится после того, как большевики избавятся от поляков?!»^[131]

Влиятельный политик Н. В. Савич вспоминал: «Вообще то обстоятельство, что мы вели борьбу с большевиками во время войны с Польшей, вызывало и у нас известное смущение. С одной стороны, все радовались, когда мы наносили удар большевикам, с другой — боялись, что победа поляков не принесет России освобождения, но за нее придется расплачиваться не большевикам, а русскому народу…»^[132]

Летние успехи Красной армии на Польском фронте привели к возрастанию интереса поляков к переговорному процессу с белыми, возросла и политическая значимость врангелевского Крыма. Вместе с тем даже в столь непростом положении, в каком находилась летом 1920 года Польша, она не торопилась связывать себя какими-то обязательствами в отношениях с Врангелем. Миссия генерала П. С. Махрова, прибывшего в Варшаву в середине сентября 1920 года^[133], изо всех сил пыталась ускорить заключение фактического соглашения между Врангелем и Польшей — к успеху это не привело. Махров вспоминал потом, что вроде бы и сам Ю. Пилсудский был сторонником соглашения с белыми, но штаб генерала Врангеля потратил три драгоценные недели на урегулирование сугубо военных вопросов, что вызвало «в польском командовании недовольство, а сведения о внутренней политике Главнокомандующего — раздражение…» На встрече с Махровым Пилсудский «озабоченно» заявил о том, что «до сих пор он не видит со стороны генерала Врангеля желания приступить к переговорам о политическом соглашении с Польшей и украинцами», и о том, что «совершенно неожиданно для него политическая обстановка резко изменилась» и со дня на день между поляками и советской делегацией будет подписано перемирие.^[134] Таким образом, надежды Врангеля на военный союз с поляками не оправдались — разочарование и Махрова, и белого Главнокомандующего было велико. В действительности, по словам биографа Пилсудского В. Сулея, маршал и не думал заключать союз с белыми, так как целью «восточной политики Пилсудского было не временное, а полное устранение угрозы со стороны России» и выступление «против той силы, которая после столкновения „белого” и „красного” империализмов осталась бы на поле битвы. В интересах Польши было — с учетом ее ориентированной на Запад позиции — чтобы этой силой в России были большевики, а не белые».^[135] «Белый империализм» казался полякам более опасным, чем «красный», как следствие, «игра на усиление» Врангеля, равно как и прежде — Деникина, была для поляков невыгодна. Удивительно, но осознание этого пришло к Врангелю слишком поздно.

Подписание предварительных условий мира между Советской Россией и Польшей сделало все усилия белой дипломатии по заключению договора с Пилсудским тщетными; стало очевидно, что «белая Россия» теперь польской политической и военной элите больше не нужна, а скорее напротив, компрометирует ее. По утверждению генерала Б. С. Пермикина, командующего 3-й Русской армией, формирующейся в Польше, «последний шанс возможности нашего союза с поляками был пропущен во время наступления большевиков на Варшаву».^[136]

После крушения большевистских планов по овладению польской столицей у поляков не было резонов видеть во Врангеле спасителя от уже несуществующей опасности поглощения Польши большевиками, к тому же Польша, по наблюдению генерала П. С. Махрова, была «утомлена войной», а идея продолжения войны была непопулярна у польского народа. С этим не мог не считаться даже сверхамбициозный Пилсудский, грезивший идеей Великой Польши от «моря до моря».^[137] Заключение перемирия в этой ситуации, учитывая надломленность обеих сторон конфликта, было предопределено; после этого белый Крым остался один на один с Советской Россией: во французских газетах, еще недавно восхвалявших Врангеля, сразу же «понизился тон. Плохо де ему будет».^[138]

Аналогичным образом рассуждали и сами белогвардейцы. Когда до чинов Русской армии Врангеля стали доходить слухи о том, что «поляки с большевиками заключили перемирие и начали переговоры о мире в Риге, у всех здравомыслящих мелькнула мысль — конец Крыму», — вспоминал вернувшийся в Советскую Россию генерал Ю. К. Гравицкий.^[139] Действительно командование красных получило теперь возможность бросить все силы на разгром Врангеля. Еще 9 августа до Врангеля дошли сведения о «вероятности заключения поляками мира с Москвой в этнографических границах». «Наше положение становилось действительно критическим. Не было сомнения, что по заключении перемирия с поляками красные бросят на нас такие силы, против которых мы не будем в состоянии обороняться», — вспоминал генерал П. Н. Шатилов, alter ego Врангеля и начальник его штаба.^[140] Сам Врангель так прокомментировал поведение поляков: «Поляки в своем двуличии остались себе верны»^[141], даже не пытаясь скрыть свое раздражение. При этом Петр Николаевич все еще надеялся, что «польское правительство, под давлением Франции, будет возможно долее оттягивать заключение мира, дав нам время закончить формирование армии на польской территории или, по крайней мере, перебросить русские войска в Крым. Получение свежих пополнений, военного снабжения и осуществление намеченного займа дали бы возможность продолжать борьбу».^[142]

Надежды Врангеля не оправдались: поляки просто не сочли нужным принять в расчет резоны белого диктатора. Понимало ли белое командование значение советско-польского перемирия для судьбы Крыма? Вероятно, понимало, хотя никто и не был в состоянии предвидеть той скорости, с которой «остров Крым» постигнет катастрофа. Отражением реалистического подхода к прекращению Красной армией боевых действий на Польском фронте была статья, написанная влиятельным белым политиком и публицистом В. В. Шульгиным. Анализируя слухи о возможности заключения перемирия между РСФСР и Польшей, Шульгин буквально заклинал поляков не верить большевикам. «Можно ли заключить мир… с чумою? На такой нелепый вопрос, казалось бы, не может быть ответа. Но разве правительства, которые заключают, заключали и намерены заключать мир с большевиками, не находятся в положении людей, договаривающихся с эпидемической болезнью. Как будто бы Ленин, Троцкий и весь большевистский синедрион признают начала буржуазной честности, совершенно необходимой „для соблюдения мирного договора”? <…> Весьма возможно, что у поляков не хватит мужества вести борьбу до конца, и они воспользуются своими временными успехами, чтобы заключить призрачный мир. Что это знаменует для нас? Для нас мир Польши с Совдепией означает усиление давления на фронте».^[143] Власть пыталась заверить население Крыма в том, что с заключением советско-польского перемирия в военно-политическом положении полуострова ничего не изменится, изображая хорошую мину при плохой игре. «На русскую армию ложится лишнее бремя. Но она привыкла к одиночеству и не раз доказала, что не нуждается в помощи и может биться одна», — оптимистически заверял читателей «Великой России» Н. Н. Чебышев.^[144]

В действительности «мир Польши с Совдепией» означал вовсе не усиление давления на фронте, скорее, он предрешал скорое падение белого Крыма. Предельно четко высказался по этому поводу в своих воспоминаниях профессиональный генштабист, полковник Е. Э. Месснер: «Прекращение польско-советской войны сделало положение Русской армии безнадежным».^[145]

Польская ориентация Врангеля не принесла пользы Белому делу; в очередной раз проигравшей оказалась Россия, об интересах которой и не помышляла задумываться Польша. Ее позиция во многом и предопределила неудачу как Деникина, так и Врангеля. Именно Польша сыграла в 1920 году центральную роль в русской Гражданской войне, с одной стороны обеспечив ее эскалацию и дав шанс белому диктатору на продолжение борьбы с большевиками, а с другой, в конечном итоге — способствовала скорейшему падению белого Крыма, пойдя на заключение соглашения о перемирии с Советской Россией, ставшего для Врангеля роковым.

Советско-польская война была завершена, и большевики теперь могли бросить все силы на уничтожение армии Врангеля. Перекопско-Чонгарская операция красных войск Южного фронта под командованием М. В. Фрунзе была одной из самых ярких побед РККА в Гражданской войне. Она же и завершила Гражданскую войну в европейской части России. Уже 12 октября 1920 года главнокомандующий всеми вооруженными силами Республики военспец С. С. Каменев в докладе членам Политбюро ЦК РКП (б) высказал мысль о необходимости «быстрой и полной ликвидации Врангеля».^[146] По решению советского командования к врангелевскому фронту были стянуты многократно превосходящие силы, которые должны были обеспечить успех операции по разгрому Русской армии. Так, в штыках, на момент наступления красные обладали превосходством в соотношении 4,8:1, а в саблях 2,8:1.^[147] При таком соотношении сил удержать Крым Врангелю было крайне трудно, практически невозможно.^[148] Долговременные укрепления Крыма, о которых трубила врангелевская пропаганда, существовали больше «на бумаге, чем в действительности».^[149] К тому же обескровленная армия Врангеля, видимо, утратила волю к сопротивлению, в то время как войска Фрунзе, напротив, находились на подъеме, видя реальную возможность наконец-то закончить Гражданскую войну.

По словам Врангеля, красные сосредоточили против Русской армии такие превосходящие силы, что могли атаковать позиции белых, «совершенно не считаясь с потерями». Всего на перекопских позициях белогвардейцы, по словам своего Главнокомандующего, потеряли половину состава армии. Дальнейшее сопротивление становилось бесполезным. «После этого, — рассказывал барон представителям прессы, — для меня стало ясно, что удерживать далее свои позиции войска более не в состоянии, и я отдал приказание эвакуировать Крым».^[150]

В действительности секретный приказ о начале подготовки эвакуации был отдан Врангелем еще до начала боев с Красной армией на Перекопе — сразу после получения известия о заключении РСФСР перемирия с Польшей, — это позволило избежать при осуществлении эвакуации катастрофы, подобной Новороссийской, весной 1920 года.^[151] «По нашим расчетам, — вспоминал начальник штаба Главнокомандующего, генерал П. Н. Шатилов, — мы были почти уверены, что все, кто не пожелает остаться в Крыму, будут иметь возможность эвакуироваться <…> Вследствие желания многими лицами уничтожить перед отходом важнейшие склады и сооружения порта и крепости, 27 октября Главнокомандующим, по докладу адмирала М. А. Кедрова, был отдан следующий приказ: „В случае оставления Крыма, воспрещаю какую бы то ни было порчу и уничтожение казенного имущества, так как таковое принадлежит русскому народу. Генерал Врангель”. Этот приказ действительно препятствовал ненужному уничтожению ценного имущества; мы являлись последней Белой армией, и возобновление борьбы с большевиками в том же виде, в каком она велась до сих пор, нам уже представлялось невозможным. Кроме того, этим мы рассчитывали облегчить участь тех, которые добровольно останутся в Крыму».^[152]

Надо признать, что эвакуация была проведена образцово. Паника и хаос, царившие в Новороссийске в последние дни власти Деникина, отсутствовали начисто.^[153] Генерал С. Д. Позднышев, переживший с армией эту эвакуацию, писал: «Молча стекались к набережным серые толпы притихших людей. Их окружала глухая зловещая тишина. Точно среди кладбища двигался этот людской молчаливый поток; точно уже веяло над этими нарядными, красивыми, оживленными некогда, городами, дыхание смерти. Надо было испить последнюю чашу горечи на родной земле. Бросить все: родных и близких, родительский дом, родные гнезда, все, что было дорого и мило сердцу, все, что украшало жизнь и давало смысл существования; все, что надо было бросить, похоронить, подняв крест на плечи и с опустошенной душой уйти в чужой, холодный мир навстречу неизвестности. Медленной поступью, мертвым стопудовым шагом, прирастая к земле, шли тысячи людей по набережным и окаменелые, немые, поднимались по трапу на корабли. Душили спазмы в горле; непрошеные слезы катились по женским щекам и надрывалось у всех сердце жгучим надгробным рыданием. А как были туманны и печальны глаза, в последний раз смотревшие на родную землю! Все кончено: мечутся набатные слова: „Ты ли, Русь бессмертная, мертва? Нам ли сгинуть в чужеземном море?” Прощай, мой дом родной! Прощай, Родина! Прощай, Россия!»^[154] Все время погрузки людей на пароходы генерал Врангель деятельно участвовал в организации процесса, переезжая на моторном катере от парохода к пароходу.^[155] Только после того как все военнослужащие были погружены на корабли и в Севастополе не осталось больше ни одной военной части, в 14 часов 50 минут 2 (15) ноября 1920 года генерал Врангель и руководивший эвакуацией командующий Черноморским флотом адмирал М. А. Кедров «оставили последними Графскую пристань» и в сопровождении чинов штаба перешли на крейсер «Генерал Корнилов», отдав приказание сниматься с якоря.^[156] «Огромная тяжесть свалилась с души. Невольно на несколько мгновений мысль оторвалась от горестного настоящего, неизвестного будущего. Господь помог исполнить долг. Да благословит Он наш путь в неизвестность. Я отдал приказ идти в Константинополь», — вспоминал П. Н. Врангель.^[157]

У каждого из покидавших в тот момент Россию было свое прощание с Родиной. Казачий генерал Н. В. Шинкаренко вспоминал: «Грусти, такой особой и трогательной, не было… И, благодаря несравненному дару Врангеля внушать, во всех нас жило даже такое чувство, что как будто бы Крым был нашей победой. Абсурдное чувство. Лучше было бы нам быть убитыми в последних боях двадцатого года. Абсурдное, но хорошее и нужное. И прощались мы с Родиной так, как надо прощаться. Лучше, чем мы, — нельзя».^[158] «На этот раз, — констатировала видный деятель партии кадетов А. В. Тыркова-Вильямс, — „белый генерал” ушел с честью, с высоко поднятой головой. И нам, русским, нет причины стыдиться поражения».^[159]

Многим белогвардейцам в тот момент даже казалось, что прощание с Россией не затянется и скоро можно будет вернуться на Родину. Красноречивой иллюстрацией таких взглядов являются строчки из дневника казачьего генерала С. К. Бородина: «Прощай, Россия! Скорбно глядят на нас памятники Севастопольской обороны. Безучастно отнеслись к нам местные жители города Севастополя. Некоторые из них злорадствовали <…> Вдали видны высокие горы <…> Совдепия изгнала нас <…> Нет! Тысячу раз нет. Борьба еще не окончена. Борьба еще будет. Только пусть русский народ сам себя освобождает от советского ига. Мы шли по Таврии. Народ нам не помогал, хотя и враждебно относился к коммунистической власти. Борьба на русской земле будет до тех пор, пока не установится там порядок, приемлемый для большинства русского народа — его крестьянства, и это будет скоро. Нам нужно пережить год-два в скитании, и нас русские вызовут в родную землю. Но я думаю, что мы еще раньше вступим на родную землю».^[160] История, как известно, распорядилась иначе: большинству из тех людей, которые оставили Крым в ноябре 1920 года, так никогда и не удалось вернуться в Россию.

 «Черное море в эти дни было бурное, с сильным ветром», оно, по словам участника эвакуации Г. Л. Языкова, «казалось, хотело отомстить уплывающим эмигрантам за уход русских кораблей».^[161] Дошла эскадра почти без потерь, (затонул, причем при крайне загадочных обстоятельствах, только эсминец «Живой», на борту которого, не считая команды, находилось 250 пассажиров)^[162], несмотря «на усиление волнения на море», «шли хорошо», вспоминал переживший эвакуацию полковник М. А. Ардатов.^[163] Условия похода были исключительно тяжелыми: страшная теснота и голод были общим явлением почти для всех. Смогут ли разместиться на судах все желающие, этот вопрос, по словам адмирала М. А. Кедрова, был для него и его помощников «истинным кошмаром в эти тяжелые дни».^[164] «Все утрясутся, — успокаивал Кедрова генерал А. П. Кутепов, — вы увидите, как наши умеют размещаться на пароходах, там, где место для одного англичанина, поместятся пять наших».^[165]

В сложившихся условиях флот выполнил свою основную задачу — эвакуировать тех, кто желал уйти вместе с Врангелем. «На вопрос, так часто задаваемый, „Что же сделал флот, какова его заслуга?”, я отвечаю: он спас 150 000 русских людей, воинов, инвалидов, граждан, патриотов, женщин и детей, которые были ярыми врагами большевиков. Сколь велика эта заслуга, судить не берусь как современник и участник. Я устанавливаю лишь факт, а судить будут беспристрастные исследователи и история. Без флота вся эпопея в Крыму и борьба была невозможна», — справедливо писал начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Н. Н. Машуков.^[166]

Всего из Крыма на 126 судах эвакуировалось 145 693 человека, не считая судовых команд^[167], из которых около 50 тысяч составляли чины армии, свыше 6 тысяч раненых, остальные — служащие различных учреждений и гражданские лица, и среди них около 7 тысяч женщин и детей.^[168] Белая борьба на Юге России, продолжавшаяся ровно три года — от середины ноября 1917 года и до середины ноября 1920 года, — потерпела окончательное поражение.

На Графской пристани Севастополя есть неприметная мемориальная табличка, на которой выбиты следующие слова: «В память о соотечественниках, вынужденных покинуть Россию в ноябре 1920 г.». В одном-единственном слове — соотечественники — заключается вся трагедия Гражданской войны, войны, в которой нет победителей, а есть лишь побежденные. Соотечественников, покинувших Крым, как правило, ожидали нищета, прозябание и напрасная надежда на возвращение в ИХ, то есть не-большевистскую Россию; не лучшая участь ожидала и тех соотечественников-«беляков», кто остался в России.

По оценкам историка А. В. Ганина, за время боев по овладению Крымом Красной армией было взято в плен в общей сложности 52 тысячи врангелевцев.^[169] Естественно, что белогвардейцы, даже находившиеся в плену, рассматривались советской властью как безусловные враги и источник прямой угрозы победившей на полуострове революции.

Уже 21 ноября 1920 года чекистами была создана так называемая Крымская ударная группа при Особом отделе ВЧК Юго-Западного фронта, объединившая целый ряд видных особистов во главе с заместителем начальника этого отдела Е. Г. Евдокимовым. Перед ними стояла сформулированная Ф. Э. Дзержинским задача массовой чистки, чтобы выявить всех причастных к Белому движению и тут же с ними расправиться. «Примите все меры, — телеграфировал Дзержинский начальнику Особого отдела Юго-Западного и Южного фронтов В. Н. Манцеву 16 ноября 1920 года, — чтобы из Крыма не прошел на материк ни один белогвардеец. Поступайте с ними согласно данным Вам мною в Москве инструкциям. Будет величайшим несчастьем Республики, если им удастся просочиться. Из Крыма не должен быть пропускаем никто».^[170] На подмогу Манцеву и его заместителю Евдокимову из центра были делегированы Бела Кун и Р. С. Землячка. По словам И. С. Ратьковского, именно последние деятели «несли в значительной степени ответственность за последующий уровень репрессий в Крыму».^[171] «Следует сразу обозначить, что террор шел не только сверху от делегированных в Крым советских деятелей, но и снизу, со стороны прежде всего местного армейского и матросского состава, а также чекистского руководства… Очевидно, что к принятию насилия в Крыму были склонны и красноармейские массы», — подчеркивает при этом историк.^[172]

Удивительным по своей ценности источником является брошюра с воспоминаниями председателя Севастопольского военно-революционного комитета Семена Крылова, на редкость честно и простодушно описавшего первый год после установления советской власти в Крыму: «23 ноября приехал новый Севастопольский военно-революционный комитет, состоящий из фронтовых товарищей, командированных в Крым Реввоенсоветом Южного фронта, утвержденный Крымревкомом, в составе четырех коммунистов, во главе с пишущим эти строки <…> Какие же задачи ставил перед собою новый Ревком. Задачи ярко вырисовывались из самой окружающей обстановки. А присмотревшись к обстановке, мы нашли, что советского материала для аппарата власти почти не было, были только врангелевские чиновники. Население Севастополя не только не было подготовлено к приходу Советской власти, но за долгий период врангелевщины было развращено. Не надо забывать, что за три года революции Советская власть в Севастополе держалась в течение только двух месяцев, в 1919 году, да и то в обстановке революционной бури разрушения. Продовольствия и топлива нет. И самое главное отсутствует партийная организация и рабочая масса дезорганизована — нет профсоюзов, а есть какая-то каша, которую надо переварить, создав пролетарский кулак. И наконец, на фоне отсутствия основных элементов регулярной жизни — Севастополь кишел контрреволюционным белым офицерством и буржуазией, оставленной нам в изобилии <…> После Врангеля остались тысячи белогвардейцев, сбежавшихся со всей России. Эти тысячи контрреволюционеров представляли из себя серьезную угрозу Советской власти. Для очистки Крыма и в частности, Севастополя от этой нечисти центральными карательными органами были присланы чрезвычайные органы — ударная группа Особого отдела Южфронта, Особотдел 46-й дивизии, Особотдел Черназморей и Реввоентрибунал Черназморей. Все эти органы в конечном счете быстро сделали порученное дело, но некоторые работники, которым была дана неограниченная чрезвычайная власть, натворили много ошибок и даже злоупотреблений. Особенно неистовствовал ничего не хотевший признавать Особый отдел 46-й дивизии. С ним, главным образом, получился острый конфликт. Его отделение в Балаклаве безвинно расстреляло несколько (выделено мной. — А. П.) человек, сотрудники отдела чрезвычайно безобразничали, в Севастополе отдел производил массу беспричинных арестов».^[173] При этом чекисты настоящих следственных дел зачастую не заводили, а ограничивались арестами и сбором анкетных данных. По анкетам и «судили» тройками, в результате чего на десятки и сотни репрессированных оказывалось одно-единственное дело.^[174] Значительную часть арестованных, среди которых нередко оказывались женщины и подростки, сразу расстреливали, остальных отправляли в концлагеря или высылали.^[175] В представлении Ефима Евдокимова к ордену Красного Знамени указывалось на то, что силами его ударной группы были «расстреляны до 12 тыс. человек, из коих до 30 губернаторов, больше 150 генералов, больше 300 полковников, несколько сот контрразведчиков-шпионов».^[176] В свою очередь М. М. Вихман, занимавший короткое время весной 1921 года пост главы Крымской ЧК, спустя много лет с гордостью сообщал о своих личных заслугах: «При взятии Крыма был назначен лично тов. Дзержинским <…> председателем Чрезвычайной Комиссии Крыма, где по указанию боевого органа Партии ВЧК уничтожил энное количество тысяч белогвардейцев — остатки врангелевского офицерства».^[177] Знаменитый на весь Советский Союз полярник Иван Папанин получил по протекции Землячки высокий пост — коменданта Крымской ЧК. В своих воспоминаниях Иван Дмитриевич достаточно откровенно написал об этом кровавом эпизоде своей биографии: «Служба комендантом Крымской ЧК оставила след в моей душе на долгие годы. Дело не в том, что сутками приходилось быть на ногах, вести ночные допросы. Давила тяжесть не столько физическая, сколько моральная. Важно было сохранить оптимизм (выделено мной. — А. П.), не ожесточиться, не начать смотреть на мир сквозь черные очки. Работники ЧК были санитарами революции, насмотрелись всего. К нам часто попадали звери, по недоразумению называвшиеся людьми…» Работа комендантом Крымской ЧК, как писал Папанин, привела к «полному истощению нервной системы».^[178] При этом до конца своих дней Папанин, по словам знавших его людей, гордился своим участием в расстрелах «контры».

Розалия Самойловна Землячка — фигура в высшей степени интересная. Аттестовать ее просто как «палача» или фанатика революции — упрощение. Удивительно и то, что Землячку — одну из очень немногих из рядов так называемой «ленинской гвардии» — не просто не затронули репрессии 1930-х годов: Розалия Самойловна вплоть до своей смерти в 1947 году занимала высокие посты, будучи в 1939—1943 годах заместителем председателя Совнаркома, то есть сначала В. М. Молотова, а затем — самого И. В. Сталина. Между тем, несмотря на ее принадлежность к высшей партийной элите, найти упоминания о ней в воспоминаниях о сталинской эпохе — непросто. Была ли Землячка любимицей Сталина, пользовалась ли она еще чьей-либо поддержкой — ответить трудно. Почему Землячка не была «ликвидирована», несмотря на свою принадлежность к «военной оппозиции» 1919 года, в то время как еще один «герой» крымских расстрелов, Бела Кун, был не просто репрессирован в 1938 году, но и перед этим был подвергнут бесчеловечным пыткам — одна из многочисленных загадок сталинской эпохи. Быть может, Сталина устраивало то, что Землячка еще в годы Гражданской войны имела репутацию человека крайне неуживчивого, заряженного на конфликт даже со своими партийными товарищами. Н. С. Хрущев в своих воспоминаниях упоминает о Землячке как о человеке «особого характера», прибавляя, что в партии ее называли «мужчина в юбке». «Она была резкой, настойчивой, прямой и неумолимой в борьбе против любых антипартийных проявлений», — отмечал Никита Сергеевич.^[179] Из приведенной характеристики можно понять, какова была степень ее непримиримости в отношении «классовых врагов».

Чем объяснялся фанатичный революционный задор Розалии Самойловны, выросшей во вполне благополучной и состоятельной еврейской семье, сказать трудно. Было ли это связано с ее органическим неприятием мира «буржуев» и «мироедов», олицетворением которых она безусловно считала как бывших военнослужащих Русской армии Врангеля, так и представителей других прежних привилегированных сословий, или же этому были какие-то объяснения? Достаточно ярко подобная трактовка образа Землячки показана в замечательной актерской работе Мириам Сехон, сыгравшей пламенную революционерку в фильме Никиты Михалкова «Солнечный удар». Говорят, что в 1930-е годы Землячка предпринимала какие-то усилия для того, чтобы спасти от «ежовых рукавиц» ОГПУ-НКВД своих бывших сослуживцев; да и вообще пользовалась репутацией исключительно идейного человека и партийца. Тот же Папанин в своих воспоминаниях писал о ней как о «на редкость чуткой, отзывчивой женщине», с благодарностью упоминая о том, что был «для Розалии Самойловны вроде крестника».^[180] Как бы то ни было, возможно, что в дни крымских расстрелов имел место и «эксцесс исполнителей»: обладавшие, по всей видимости, личными мотивами и люто ненавидевшие «золотопогонников» Землячка и Бела Кун были вскоре отозваны в Москву.

Небывалый размах творимого в Крыму террора вызвал не только вооруженное сопротивление части населения, но и возмущение многих местных коммунистов, активно обращавшихся к центральным властям. Пришедшая в ярость от самого факта этих обращений, «фурия красного террора» Р. С. Землячка писала в Москву 14 декабря 1920 года: «Начну с обстановки. Буржуазия оставила здесь свои самые опасные осколки — тех, кто всасывается незаметно в среду нашу, но в ней не рассасывается. Контрреволюционеров здесь осталось достаточное количество, несмотря на облавы, которые мы здесь проделали, и прекрасно организованную Манцевым чистку. У них слишком много возможностей, благодаря всей той сложной обстановке, которая окружает Крым. Помимо несознательности, полной инертности бедноты татарской, действует здесь, и я сказала бы в первую очередь, попустительство, слабая осознанность момента и слишком большая связь наших работников с мелкой и даже крупной буржуазией. От Красного террора у них зрачки расширяются (курсив наш. — А. П.) и были случаи, когда на заседаниях Ревкома и Областкома вносились предложения об освобождении того или иного крупного зверя только потому, что он кому-то из них помог деньгами, ночлегом».^[181]

Примером подобного «попустительства» может служить письмо в секретариат ЦК РКП (б) крымского большевика С. В. Констансова, обеспокоенного тем, что «в Крыму с 20-х чисел ноября с. г. установился красный террор, принявший необыкновенные размеры и вылившийся в ужасные формы».^[182] В качестве примера Констансов указал на массовые расстрелы в Феодосии, проведенные под видом «регистрации всех военных, служивших в армии Врангеля». Он назвал «неприемлемым» применение террора в условиях, когда на всей территории России, в том числе и в Крыму, «не осталось не только ни одного фронта гражданской войны, но ни одного открытого вооруженного врага». «Обрушившийся так неожиданно на голову крымского населения красный террор, — завершал свое письмо Констансов, — не только омрачил великую победу Советской власти, но и внес в население Крыма то озлобление, которое изжить будет нелегко. Поэтому я полагал бы необходимым немедленно поставить вопрос о принятии возможных мер, направленных к тому, чтобы скорее изгладить последствия и следы примененного в Крыму террора и вместе с тем — выяснить, чем было вызвано применение его в Крыму».^[183]

В июне 1921 года на полуострове начала работу Полномочная комиссия ВЦИК и СНК РСФСР по делам Крыма. Благодаря ее деятельности масштаб террора резко сократился: началась проверка деятельности и чистка в рядах самих «героев» расправы с подлинными или мнимыми врангелевцами. Член комиссии и коллегии Народного комиссариата по делам национальностей РСФСР М. Х. Султан-Галиев сообщал о невероятной жестокости расстрелов, коснувшихся и лояльных советской власти лиц: «По отзывам самих крымских работников, число расстрелянных врангелевских офицеров достигает по всему Крыму от 20 000 до 25 000. Указывают, что в одном лишь Симферополе расстреляно до 12 000. Народная молва превозносит эту цифру для всего Крыма до 70 000. Действительно ли это так, проверить мне не удалось».^[184] Общественный резонанс кровавой расправы в Крыму ужаснул и Москву. Ввиду этого значительная часть видных работников Крымской ЧК и особых отделов была осуждена; например, были расстреляны председатель Старо-Крымской ЧК, а также несколько сотрудников Феодосийской ЧК, грабивших под видом обысков семьи бывших офицеров и зажиточных крестьян. По словам А. Г. Теплякова, специально занимавшегося исследованием этой проблемы, доступные архивные судебные материалы, ставшие следствием работы Полномочной комиссии ВЦИК и СНК РСФСР, «позволяют с большим доверием отнестись к многочисленным мемуарным источникам о крайней жестокости и криминализированности как чекистских, так и прочих властных структур Крыма. Судебное преследование наиболее скомпрометированных чекистов оказалось достаточно распространенным явлением, но в целом не отличалось жесткостью и принципиальностью, в силу чего многие из наказанных видных работников ВЧК смогли впоследствии вернуться в карательно-репрессивную систему».^[185]

Сложно назвать реальную численность врангелевцев и прочих «буржуев», расстрелянных в период установления советской власти в Крыму: большинство из называемых цифр (кое-где можно прочитать даже про 120 тысяч расстрелянных) — совершенно неправдоподобны. Петербургский исследователь И. С. Ратьковский склоняется к цифре 12 тысяч человек^[186], в то время как автор специальной монографии по истории красного террора на полуострове Д. В. Соколов утверждает, что «цифра в 12 тысяч человек скорее отражает не общее число жертв красного террора в Крыму в 1920—1921 годах, а характеризует деятельность начальника Крымской ударной группы Е. Евдокимова, поскольку фигурирует в его наградном списке. На наш взгляд, в оценке количества погибших ее допустимо указывать только как минимальную…»^[187] А. Г. Тепляков квалифицирует чекистский террор в регионе конца 1920 — начала 1921 годов как «крымскую бойню».^[188] А. В. Ганин говорит о том, что жертвы бесчинств Землячки сотоварищи «исчисляются, по самым осторожным оценкам тысячами людей».^[189] Н. А. Заяц, в свою очередь, полагает, что в ходе крымских расстрелов «...было истреблено как минимум 5 тыс. человек, а общая оценка числа расстрелянных доходит до 12 тыс., если не больше».^[190] В любом случае очевидно, что эти цифры неизмеримо выше числа жертв белого террора в Крыму во времена Слащова, а подобная жестокость не может быть ничем оправдана; кроме того, у большевиков не было и политической необходимости в проведении столь масштабной волны террора против уже поверженных врагов.

В апреле 2021 года в Севастополе был открыт памятник, посвященный 100-летию окончания Гражданской войны на Юге России. Доминантой скульптурной композиции стала фигура женщины-матери, олицетворяющей Россию, призывающей к примирению двух своих сыновей, оказавшихся в рядах Красной и Белой армии соответственно. Именно Крым и Севастополь, где 100 лет назад и закончилась Гражданская война на Юге, могут и должны стать той территорией, из которой идея примирения распространится по всей России. Неужели она не заслужила этого?

Начиная работу над разделом этой статьи, который был посвящен Врангелю и его времени, я попытался найти какое-то одно слово, которым можно было бы определить всю беспримерную крымскую эпопею 1920 года. «Надежда», «бесстрашие», «неудача» — все эти слова казались мне лишь дополнениями к какой-то другой, более точной, отражающей всю специфику того времени и условий, в которых проходил последний этап белой борьбы в европейской части России, дефиниции. Заранее предвидя критику в свой адрес, полагаю, что определение «обреченность» позволяет понять и ту обстановку, в которой Врангель принял командование потрепанными в предыдущих боях белыми ратями, и самое главное — предопределенное их конечное поражение.

Были ли у белых сил в Крыму какие-то шансы добиться победы над Республикой Советов в 1920 году? Мне кажется, что в данном случае позволительно говорить лишь о сроке, который должен был пройти до того момента, когда красные опрокинут белогвардейцев в море. Убежден, что сказанное выше представляет собой подступ, который позволяет выйти из историографического предполья к пониманию феномена врангелевского Крыма; думается, что не слишком далек от истины и доброволец В. В. Самборский, утверждавший, что «вся Крымская эпопея должна была кончиться только тем, чем она кончилась».^[191]

В чем же феномен врангелевского Крыма? На мой взгляд, именно в короткие месяцы 1920 года, предшествующие окончательному поражению, в полной мере выявилась уникальность и альтернативность белого пути: Врангелю удалось показать, что Белое дело не сводилось исключительно к военному аспекту противоборства с красными; задавшись целью переориентироваться с военной стороны борьбы на идеологическую и государственно-созидательную, врангелевцы доказали, что опыт Белой России не сводится лишь к отрицанию Октября. В известной степени можно утверждать, что феномен врангелевского Крыма — это один из последних примеров реализации национальной русской утопии в ХХ веке, причем с уверенностью в своей правоте, даже когда неудачный исход противостояния с большевиками был очевиден. Врангелевский Крым чем-то напоминал публику на «Титанике» после столкновения с айсбергом — одни продолжали веселиться, другие вспоминали о прошлой жизни, третьи невозмутимо продолжали заниматься своими делами, и лишь малая часть пыталась исправить случившееся. Значительная часть участников и свидетелей врангелевской эпопеи нашли свою смерть не в боях с Красной армией и не в большевистских застенках, а на чужбине, где они могли с ностальгией вспоминать про достижения 1920 года. И действительно: в Крыму при Врангеле процветали наука и культура, была возрождена боеспособность армии, Правительство Юга России демонстрировало впечатляющую внешнеполитическую активность, выступая в качестве заметного, хотя и не равноправного игрока, на арене борьбы Польши и Советской России, участвовало в переговорах с Францией и добилось на них известного успеха. Врангелем была скорректирована национальная политика Деникина, предпринимались серьезные усилия по разработке привлекательного для крепкого крестьянства земельного законодательства; в этом плане, что удивительно, врангелевскому Крыму, несмотря на всю ограниченность своей территории, удалось в какой-то степени вырваться из той матрицы «армия=государство», которая сковывала все устремления Деникина.

Масштабность фигуры Врангеля, оказавшегося не только талантливым полководцем, но и даровитым политиком, неопровержимо свидетельствовала о том, что Белое дело не сводилось только к войне с большевиками, а представляло собой наиболее вероятный — альтернативный ленинскому — путь развития страны. «Опыт Врангеля», как утверждалось в эмиграции, наглядно доказал, что белые были в состоянии обеспечить на подвластных им территориях полноценную экономическую, культурную и религиозную жизнь, покоящуюся, в отличие от большевиков, на прочном фундаменте закона и уважения к принципу частной собственности. Уже в эмиграции один из наиболее преданных почитателей Врангеля В. В. Шульгин писал: «Генерал Врангель продержался в Крыму восемь месяцев. Когда он уходил, Крым глубоко вздохнул — вздохом искреннего сожаления. Это ужасно много — этот итог. В страшную эпоху революции всякая власть становится быстро ненавистной, ибо так трудно достигнуть хотя бы элементарных условий человеческого существования. Врангель этого достиг. На этом небольшом клочке России он показал, что, даже ведя ужаснейшую совершенно непосильную борьбу, можно жить по-человечески… Мы хотим, чтобы вся Россия могла жить так, как жил Крым в 1920 году…»^[192]

 В том числе и из-за успехов, достигнутых в белом Крыму в плане воссоздания государственной и экономической жизни, большевики поспешили как можно скорее раздавить этот последний оплот антибольшевистской России в европейской части страны, опасаясь того, что в случае изменения отношения к ним населения внутри РСФСР Крым мог явиться не только знаменем нового этапа борьбы с коммунистической идеологией, но и военным плацдармом для наступления на красных. Допускать этого большевики не желали, разбив Врангеля сразу же после окончания военной фазы противоборства с поляками. Об этом писал в эмиграции видный общественный деятель Н. Н. Чебышев: «О том, как большевики расценивали грозившую им из Крыма опасность, свидетельствует поспешность, с которой они ликвидировали войну с Польшей, заключили с нею мир, ронявший их престиж, и устремились на юг. Для белых же Крым, даже не успевший развернуться и оборвавшийся на полуслове, имел неисчислимое значение. Он был спасением белого дела, потерпевшего в ростовской катастрофе не только материальный, но и нравственный урон. Сближать, равнять ростовский и крымский периоды Белого движения — ошибка. Вывезенная за границу армия после Новороссийска несомненно бы распалась и слилась бы с массой беженцев. Отправляясь в Крым, генерал Врангель принимал дело безнадежное. Достаточно вспомнить, в каком состоянии остатки Добровольческой армии спаслись в Крым, ультимативное требование англичан, нравственную подавленность, пригнувшую всех к земле. Предстояло собрать обломки, восстановить расшатавшуюся дисциплину, оживить упавший дух и вывезти армию из Крыма. Предстояло спасти армию от гибели. Иных заданий у нового Главнокомандующего не было, когда он принимал власть от предшественника. Он обещал вывести армию с честью из трудного положения и этот свой обет исполнил так, что отступление из Крыма останется одним из самых замечательных событий военной истории. То, что армия в течение семи месяцев удерживала Крым, явилось непредвиденной удачей. Отсюда ясна разница между ростовским периодом и крымским. В первом случае произошло крушение предприятия, имевшего целью Москву и освобождение России. Во втором случае крушения не было. Цель, поставленная с самого начала, была достигнута. Удержание территории на лишние полгода явилось только успехом, превзошедшим ожидания <…> Поэтому в отношении Крыма не приходится говорить ни про удачу, ни про неудачу собственно внутренней политики. Негде было развернуться, ни во времени, ни в пространстве…»^[193]

Ввиду вышесказанного можно воспринимать крымский этап белой борьбы как наиболее успешный в плане государственного строительства, хотя и самый скоротечный, с одной стороны, и с наибольшей предопределенностью грядущего поражения — с другой. Осознание необходимости строить антибольшевистскую государственность, а не только бить красных в честном бою, пришло к белым вождям лишь в последние месяцы Гражданской войны на Юге России.

К несчастью для белых, они обратили свои взоры именно на политику, а не на войну, слишком поздно — прежде значения политики они не понимали, отождествляя войну гражданскую с войнами межгосударственными, в то время когда борьба лозунгов в том же самом кульминационном для итогов борьбы белых и красных 1919 году играла первенствующую роль; белые же от нее едва ли не намеренно уклонились, надеясь выиграть Гражданскую войну «вчистую» — только на полях сражений; когда же наступило прозрение — ко времени Врангеля — военный фактор играл уже определяющую роль, при этом соотношение сил было настолько не в пользу «русской Вандеи», что обреченность белых на поражение была уже понятной — и для вождей, и для рядовых участников борьбы. Вместе с тем, подчеркнем, врангелевская эпопея не была малозначимым эпизодом в истории южнорусского Белого движения: по своей драматургии, количеству событий, замыслов — как реализованных, так и нереализованных, успехов и провалов, время «черного барона» сопоставимо с двумя первыми годами борьбы на Юге — семь с небольшим месяцев 1920 года значили для Белого дела не меньше, чем вся эпоха Алексеева—Корнилова—Деникина; кроме того, справедливо и мнение, согласно которому, в период Врангеля Белое дело смогло вернуть себе честь и престиж, казалось бы, безвозвратно потерянные в последние месяцы деникинщины и достойно завершить антибольшевистскую борьбу на Юге России.

В этом плане прав Н. Н. Чебышев, полагавший, что «Крым воскресил ее (Добровольческой армии. — А. П.) первые страницы… Конец в Севастополе достойно завершил весь путь, начавшийся в донских степях».^[194] Деятельность Врангеля в Крыму не только как военного, но и государственного деятеля реабилитировала Белое дело, возродила его честь и породила уверенность в том, что белые могут преуспевать не только как военные деятели, но и как созидатели. Вероятно, что и врангелевская армия, и РККА в 1920 году, в последний год Гражданской войны в европейской части России, соответствовали высшим стандартам тогдашнего военного дела.

Символично, что одна из лучших за все время Гражданской войны — едва ли не безупречная в военном отношении — операция Красной армии — прорыв Перекопа, напоминавшая о лучших традициях русского полководческого искусства, была в какой-то мере дополнена столь же безупречно проведенной силами славного русского Черноморского флота эвакуацией потерпевших поражение белогвардейцев и пожелавших к ним присоединиться представителей гражданского населения Крыма. И белые, и красные в этой войне были достойны победы. Жаль только, что две эти русские армии — Белая и Красная — воевали друг против друга.

 

---

Окончание. Начало в № 11.

 

1. Деникин А. Мой ответ (О воспоминаниях ген. П. Н. Врангеля) // Иллюстрированная Россия. Париж. 1930. № 22. С. 4.

2. В письме жене от 17 марта 1920 года (т. е. всего за 5 дней до собственного ухода в отставку) Деникин высказался по этому поводу предельно кратко: «Врангель стал крайне враждебен по отношению ко мне». (См.: The New York Public Library. (NYPL). Dmitry and Eugenie Lehovich collection. Box 1. Folder 20. Письмо К. В. Деникиной. 1920. 17 марта. Без нумерации листов.)

3. Ганин А. В. Русский офицерский корпус в годы Гражданской войны. Противостояние командных кадров. 1917—1922 гг. М., 2019. С. 155.

4. Шатилов П. Н. Записки: в 2 томах / Под ред. и с предисл. д. и. н. А. В. Венкова. Ростов-на-Дону, 2017. Т. I. С. 357, 359—360, 361.

5. ГАРФ. Ф. Р-5829. Оп. 1. Д. 8. Уточнения генерала А. С. Лукомского к своим «Воспоминаниям». Л. 8.

6. Там же. Л. 106—107. Письмо Врангеля Лукомскому. 6 июня 1926.

7. Бортневский В. Г. И. А. Ильин и П. Н. Врангель: 1923—1928 гг. // Избранные труды. СПб., 1999. С. 170.

8. Ушаков А. И., Федюк В. П. Белый Юг. Ноябрь 1919 — ноябрь 1920. М., 1997. С. 36.

9. Преемник // Вечернее слово. Севастополь. 1920. 21 марта.

10. Об обстоятельствах избрания Врангеля на пост Главнокомандующего подробнее см.: Пученков А. С. Антон Иванович Деникин — полководец, государственный деятель и военный писатель // Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Т. 1. Крушение власти и армии (февраль — сентябрь 1917) / А. И. Деникин; предисл. А. С. Пученкова. М., 2017. С. 15—46.

11. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 747. Л. 95.

12. Деникин А. И. Очерки русской смуты. М., 2003. Т. 5. С. 814.

13. Раковский Г. Конец белых. От Днепра до Босфора. (Вырождение, агония и ликвидация). Прага, 1921. С. 14.

14. ГАРФ. Ф. Р-5895. Оп. 1. Д. 43. Л. 9—11.

15. BAR. Anton & Kseniia Denikin collection. Box 4. Folder 1. Письмо А. М. Драгомирова А. И. Деникину. 7 июня 1928. Без нумерации листов.

16. Врангель П. Н. Воспоминания: в 2 частях. 1916—1920 / Биографические справки С. В. Волкова. М., 2006. С. 386, 388.

17. Впрочем, сам Деникин утверждал, что текст ультиматума ему стал известен лишь в эмиграции. (См.: ГАРФ. Ф. Р-5827. Оп. 1. Д. 97. Л. 15.)

18. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 5. С. 808.

19. Врангель П. Н. Воспоминания. С. 391.

20. Там же. С. 391.

21. В белогвардейской прессе 1920-х гг. нередко использовался более верный, чем в известном романе В. П. Аксенова, термин — «крепость Крым». (См.: Цветков В. Ж. Белое дело в России. 1919—1922 гг. (формирование и эволюция политических структур Белого движения
в России). М., 2013. Ч. I. С. 197.)

22. Фрунзе М. В. Врангель // Избранные произведения. М., 1951. С. 167.

23. Раковский Г. Конец белых. От Днепра до Босфора. (Вырождение, агония и ликвидация). Прага, 1921. С. 25—26.

24. Шульгин В. В. Дни. 1920: Записки. М., 1989. С. 462—463.

25. Дом Русского Зарубежья (ДРЗ). Ф. 1. Е-147. Записки Д. И. Звегинцова. Л. 60.

26. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 611. Саханев В. А. Некоторые моменты вооруженной борьбы с большевиками на Юге России. Л. 116—117.

27. Там же. Л. 126.

28. Мейер Ю. К. Записки последнего кирасира // Российский архив (История Отечества в свидетельствах и документах ХVIII—XX вв.). Выпуск VI. М., 1995. С. 629.

29. См.: Махров П. С. В Белой армии генерала Деникина: Записки начальника штаба Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России / Под общ. ред. Н. Н. Рутыча и К. В. Махрова; вступ. статья Н. Н. Рутыча. СПб., 1994. С. 291.

30. Гагкуев Р. Г. Белое движение на Юге России. Военное строительство, источники комплектования, социальный состав. М., 2012. С. 489.

31. Там же. С. 492—493.

32. Ганин А. В. Между красными и белыми. Крым в годы революции и Гражданской войны (1917—1920) // История Крыма. М., 2015. С. 309—310.

33. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 2. Дневниковая запись от 15 марта 1920. Л. 41.

34. Ганин А. В. Между красными и белыми… С. 310.

35. Там же. С. 311.

36. Слащов Я. А. Белый Крым. 1920 г. Мемуары и документы. М., 1990. С. 90, 201.

37. Там же. С. 177.

38. ГАРФ. Ф. Р-6051. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

39. Ушаков А. И., Федюк В. П. Указ. соч. С. 55.

40. Штейфон Б. А. Генерал А. П. Кутепов // Генерал Кутепов. М., 2009. С. 43.

41. ГАРФ. Ф. Р-6559. Оп. 1. Д. 5. Замбржицкий В. Последний поход на Кубань. Август 1920 года. (Записки участника). Л. 141.

42. Савич Н. В. Воспоминания / Вступит. статья Н. Н. Рутыча; биографич. справочник А. В. Терещука. СПб.— Дюссельдорф, 1993. С. 397.

43. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 537. Письмо казачьего полковника Г. И. Чапчикова. 11 июня 1920 г. Л. 2.

44. Columbia University Libraries, Rare Book and Manuscript Library, Bakhmeteff Archive. (BAR). P. N. Miliukov collection. Box 8. Литвин Н. Врангелиада. Р. 1-2.

45. BAR. Stetsenko manuscripts. Стеценко В. П. Девиз марковцев — смерть или слава. V. I. Без нумерации листов.

46. Гиацинтов Э. Н. Записки белого офицера / Вступит. статья, подготовка текста и коммент. В. Г. Бортневского. СПб., 1992. С. 78.

47. Струве П. Б. Памяти вождей Белой армии // Наши вести. 1992. № 1. С. 8.

48. Шульгин В. Дух Врангеля // Россия. Париж. 1928. 5 мая.

49. Шульгин В. В. Врангель // Последний очевидец: Мемуары. Очерки. Сны / Сост., вступит. ст., послесл. Н. Н. Лисового. М., 2002. С. 489.

50. ГАРФ. Ф. Р-5974. Оп. 1. Д. 15. Рукопись статьи В. В. Шульгина «Буква „К”». [1925]. Л. 17.

51. Бортневский В. Г. Правитель Юга России // Белое дело. Люди и события. СПб., 1993. С. 40.

52. Росс Н. Г. Врангель в Крыму. Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 39.

53. Кривошеин К. А. Кривошеины. Судьбы века. СПб., 2002. С. 306.

54. Немирович-Данченко Г. В. В Крыму при Врангеле. Берлин, 1922. С. 22.

55. Шульгин В. В. Дни. 1920: Записки. М., 1989. С. 465—467.

56. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 418. Патек В. Планы правителя Крыма. Л. 6—7.

57. Росс Н. Г. Врангель в Крыму. Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 45.

58. Там же. С. 53—54.

59. Вознесенский Н. Авторитетные разъяснения // Вечернее слово. Севастополь. 1920. 7 июня.

60. Беседа с ген. Врангелем // Великая Россия. Севастополь. 1920. 5 июля.

61. У А. В. Кривошеина // Общее дело. Париж. 1920. 1 декабря.

62. Российский государственный исторический архив. (РГИА). Ф. 1571. Оп. 1. Д. 384. Письмо Врангеля Кривошеину 23 ноября 1920 г. Л. 1. Письмо Врангеля Кривошеину 23 ноября 1920 г.

63. Цветков В. Ж. Белое дело в России. 1919—1922 гг. (формирование и эволюция политических структур Белого движения в России). М., 2013. Ч. I. С. 224—225.

64. Цветков В. Ж. Генерал-лейтенант барон П. Н. Врангель // Белое движение. Исторические портреты. М., 2006. С. 367—368.

65. Росс Н. Г. Врангель в Крыму. С. 154.

66. Цветков В. Ж. Белое дело в России. 1919—1922 гг. (формирование и эволюция политических структур Белого движения в России). М., 2003. Ч. I. С. 201.

67. Ушаков А. И., Федюк В. П. Белый Юг. Ноябрь 1919 — ноябрь 1920. М., 1997. С. 65.

68. Врангель П. Н. Воспоминания. С. 458.

69. Ставка на деревню. Беседа с А. В. Кривошеиным // Великая Россия. 1920. 21 июля.

70. Подробнее см.: Карпенко С. В. Белые генералы и красная смута. М., 2009. С. 345—361.

71. Ганин А. В. Между красными и белыми… С. 314.

72. Подробнее см.: Филимонов С. Б. Интеллигенция в Крыму (1917—1920): поиски и находки источниковеда. Симферополь, 2006; Филимонов С. Б. Из прошлого русской культуры в Крыму: поиски и находки историка-источниковеда. Симферополь, 2010; Мальгин А. В., Кравцова Л. П. Культура Крыма при Врангеле // Крым. Врангель. 1920 год / Сост. С. М. Исхаков. М., 2006. С. 125—142.

73. Врангель П. Н. Воспоминания. С. 470—471.

74. Там же. С 471.

75. Мейер Ю. К. Записки последнего кирасира // Российский архив (История Отечества в свидетельствах и документах ХVIII—XX вв.). Выпуск VI. М., 1995. С. 629.

76. Ушаков А. И., Федюк В. П. Указ. соч. С. 69.

77. Карпов Б. Краткий очерк действий белого флота в Азовском море в 1920 году // Флот в Белой борьбе / Составление, научная редакция, предисловие и комментарий доктора исторических наук С. В. Волкова. М., 2002. С. 153.

78. РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 893. Л. 11.

79. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. (ОР РНБ). Ф. 1424. Ед. хр. 18. Машуков Н. Н. Из замкнутой Тавриды — на просторы Таврии. Десант 2-го армейского корпуса. Л. 126.

80. Карпов Б. Указ. соч. С. 153.

81. ОР РНБ. Ф. 1424. Ед. хр. 18. Машуков Н. Н. Из замкнутой Тавриды — на просторы Таврии. Десант 2-го армейского корпуса. Л. 127.

82. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 344. Жуков. Описание боевых действий Русской армии в 1920 г. [1925 г.] Л. 12; Туник С. А. Белогвардеец: Воспоминания о моем прошлом / Сост., подгот. текста, послесловие Г. С. Туник-Роснянской. М., 2010.С. 235; Жадан П. В . Русская судьба. Нью-Йорк, 1989. С. 85—86.

83. Врангель П. Н. Воспоминания. С. 515.

84. V . V . [Шульгин В. В.]. Non bis, in idem // Великая Россия. 1920. 12 августа.

85. Врангель П. Н. Воспоминания. С. 523.

86. Там же. С. 543.

87. Гагкуев Р. Г. Указ. соч. С. 576—577.

88. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 477. Мачулин Н. С генералом Фостиковым на Кубани в 1920 г. Л. 9.

89. Там же. Л. 17. Спустя короткое время после неудачи кубанского десанта, через Сухуми и Поти, остатки армии Фостикова по морю ушли в Крым. Всего казаков прибыло около 6000, отряд был измотан до предела. В решающий момент битвы за Перекоп казаки Фостикова, по словам мемуариста, «проспали красных на своем участке и это очень способствовало падению Перекопа и Крыма. Казаков бранили, казаков обвиняли. <…> Генерала Фостикова именовали генералом Прохвостиковым», — вспоминал Мачулин. (См.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 477. Л. 27—28, 38.)

90. Гагкуев Р. Г. Указ. соч. С. 578.

91. Центр документации Новейшей истории Краснодарского края. (ЦДНИКК). Ф. 2830. Оп. 1. Д. 696. Ковтюх Е. И. Воспоминания о врангелевском десанте. [1923] Л. 2.

92. Слащов Я. А. Белый Крым. С. 121.

93. Врангель П. Н. Воспоминания. С. 561.

94. Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 594.

95. Фурманов Д. Незабываемые дни. Л., 1983. С. 107.

96. Врангель П. Н. Воспоминания. С. 573—574.

97. Дневники кубанского атамана В. Г. Науменко. 1920—1925 гг. М., 2024. С. 107.

98. Там же. С. 103.

99. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 323. Драценко Д. П. Заднепровская операция. 24 сентября — 1 октября 1920 г. (1921 г.). Л. 1.

100. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 214. Доклад полковника Е. Э. Месснера «Заднепровская операция Русской армии осенью 1920 г.». 1922 г. Л. 1.

101. Гагкуев Р. Г. Указ. соч. С. 585.

102. Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т. 2. 2-е изд., уточн. М., 1990. С. 338.

103. РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 893. Л. 13.

104. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 323. Л. 3.

105. Ганин А. В. Между белыми и красными. (Крым в годы революции и Гражданской войны, 1917—1920) // История Крыма. М., 2015. С. 319—320.

106. Эйдеман Р. П. Каховский плацдарм // Этапы большого пути. М., 1963. С. 336.

107. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 391. Л. 19‒20.

108. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 251. Биттенбиндер А. Г. Действия Марковской дивизии на правом берегу р. Днепра в районе западнее г. Александровска. В период с 24.9 по 1.10.1920 года. [1924]. Л. 10.

109. BAR. Anton & Kseniia Denikin collection. Box 9. Рукопись Деникина «Белая борьба». Р. 305.

110. Сталин И. В. О положении на польском фронте // Сочинения. М., 1947. Т. IV. С. 340.

111. Кантор Ю. З. Тухачевский. М., 2014. С. 152.

112. Ермолин П. А. Испытания // Маршал Тухачевский. Воспоминания друзей и соратников. М., 1965. С. 127.

113. Ленин В. И. Наше внешнее и внутреннее положение и задачи партии // Полн. собр. соч. М., 1962. Т. 42. С. 25.

114. Свечин А. Стратегия. М., 1927. С. 261.

115. Егоров А. И. Львов-Варшава. 1920 год. Взаимодействие фронтов. М.—Л., 1929. С. 178.

116. Там же. С. 178.

117. Шинкаренко Н. На заколдованных путях // Свобода. Варшава. 1921. 29 января.

118. Крымская заноза // Правда. 1920. 15 апреля.

119. Врангелевцы продолжают наступать // Правда. 1920. 26 июня.

120. Мещеряков Н. «Царь Таврический» // Правда. 1920. 30 июня.

121. Подробнее см.: Пученков А. С. «Даешь Варшаву!»: из истории советско-польской войны 1920 г. // Новейшая история России. 2012. № 2. С. 24—40.

122. Врангель П. Н. Воспоминания: в 2 частях. 1916—1920. М., 2006. С. 499.

123. Пученков А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 — весна 1920 года). 2-е изд., испр. и доп. М., 2016. С. 56—57.

124. Национальный архив Республики Беларусь. (НАРБ). Ф. 8. Оп. 1. Д. 7. Доклад РВС Западного фронта. 24. 01. 1920. Л 13 об.

125. Какурин Н. Е. Как сражалась революция. Т. 2. 2-е изд., уточн. М., 1990. С. 331.

126. Чебышев Н . Севастополь. 1920 год // Возрождение. Париж. 1934. 28 февраля.

127. Цветков В. Ж. Белое дело в России. 1919—1922 гг. (формирование и эволюция политических структур Белого движения в России). М., 2013. Ч. 1. С. 253.

128. Михайловский Г. Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2 кн. Кн. 2. Октябрь 1917 г. — ноябрь 1920 г. М., 1993. С. 511.

129. «Совершенно лично и доверительно!»: Б. А. Бахметев — В. А. Маклаков. Переписка. 1919—1951. В 3-х томах. Том 1. Август 1919 — сентябрь 1921 / Под ред. О. Будницкого. М., 2001. С. 216. Письмо В. А. Маклакова Б. А. Бахметеву. 10 июня 1920.

130. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 3. Дневниковая запись от 27 августа 1920. Л. 80.

131. Михайловский Г. Н. Записки. Кн. 2. С. 512.

132. Савич Н. В. Воспоминания. СПб. —Дюссельдорф, 1993. С. 386.

133. Росс Н. Г. Врангель в Крыму. Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 85.

134. BAR. Petr S. Makhrov collection. Box 4. Махров П. С. Генерал Врангель и Б. Савинков. Р. 342, 348.

135. Сулея В. Юзеф Пилсудский. М., 2009. С. 236.

136. Пермикин Б. С. Генерал, рожденный войной. Записки 1912−1959. М., 2011. С. 86.

137. BAR. Petr S. Makhrov collection. Вox 4. Махров П. С. Генерал Врангель и Б. Савинков. Р. 279.

138. Маргулиес М. С. Год интервенции. Кн. 3. Берлин, 1923. С. 230. Дневниковая запись от 9 октября 1920 г.

139. Гравицкий Ю. Белый Крым (1920 г.) // Военная мысль и революция. 1923. Кн. 2. С. 116.

140 Шатилов П. Н. Записки. Т. 1. С. 426.

141. Врангель П. Н. Воспоминания. С. 630.

142. Там же. С. 628.

143. В. В. [Шульгин]. «Мир» // Великая Россия. Севастополь. 1920. 14 (27) августа.

144. Чебышев Н. Воры у нотариуса // Великая Россия. 1920. 4 октября.

145. BAR. Messner Collection. Рукопись Е. Э. Месснера «Мои воспоминания». Раздел I. Ч. IV. Р. 326.

146. Каменев С. С. Записки о гражданской войне и военном строительстве. М., 1963. С. 53.

147. Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей… С. 622.

148. Подробнее о боях за Перекоп см.: Ганин А. В. Между белыми и красными… С. 320—325.

149 Ушаков А. И., Федюк В. П. Указ. соч. С. 76.

150. Последние дни Крыма. (Впечатления, факты и документы). Константинополь, 1920. С. 36.

151. Ушаков А. И., Федюк В. П. Белый Юг. Ноябрь 1919 — ноябрь 1920. С. 76.

152. Шатилов П. Н. Памятная записка о Крымской эвакуации // Октябрь 1920-го. Последние бои Русской армии генерала Врангеля за Крым. М., 1995. С. 99.

153. ГАРФ. Ф. Р-6666. Оп. 1. Д. 18. Л. 37 об. Воспоминания адмирала М. А. Кедрова.

154. Позднышев С. Д. Этапы. Париж, 1939. С. 9.

155. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 277. Бурцев Ф. П. Эвакуация 3-го стрелкового генерала Дроздовского полка из Новороссийск в Крым, а с Крыма в Турцию в 1920 г. Жизнь в Галлиполи (На основании личных впечатлений автора). Л. 27.

156. ГАРФ. Ф. Р-6666. Оп. 1. Д. 18. Л. 37.

157. Врангель П. Н. Воспоминания. С. 670.

158. Центральный музей Вооруженных Сил. (ЦМВС). Собрание Музей-Общество «Родина». Воспоминания генерал-майора Н. В. Шинкаренко о его жизни, о войнах и о тех делах, в которых ему довелось участвовать. 1958. Ч. 4. Л. 31.

159. Наследие Ариадны Владимировны Тырковой: Дневники. Письма / Сост. Н. И. Канищева. М., 2012. С. 347. Письмо А. В. Тырковой-Вильямс В. А. Оболенскому. 4 декабря 1920.

160. ГАРФ. Ф. Р-5935. Оп. 1. Д. 1. Дневниковая запись от 18 ноября 1920. Л. 4—5.

161. Языков Г. Л. Эвакуация Черноморского флота // Новый часовой. 1996. № 4. С. 162.

162. Кузнецов Н. А. Русский флот на чужбине. М., 2009. С. 104—107.

163. Из Севастополя в Бизерту. Дневник полковника Г. А. Ардатова / Публикация и коммент. А. Ю. Емелина и О. Ю. Лукиной // Кортик. 2011. № 13. С. 93.

164. Кедров М. А. Эвакуация // Генерал Кутепов. Сборник статей. Париж, 1934. С. 255.

165. Там же. С. 255.

166. BAR. Nikolai N. Mashukov collection. Box 3. Folder 1. Машуков Н. Н. Заметки. 1964 г. Без нумерации листов.

167. Врангель П. Н. Воспоминания. С. 670.

168. Карпов Н. Д. Крым — Галлиполи — Балканы. М., 2002. С. 20.

169. Ганин А. В. Между красными и белыми… С. 326.

170. Цит. по: Соколов Д. В. Без срока давности. Большевистский террор в Крыму в 1917—1920 гг. / Предисл. д. и. н. В. Ж. Цветкова. М., 2015. С. 115.

171. Ратьковский И. С. Дзержинский. От «Астронома» до «Железного Феликса». М., 2017. С. 290.

172. Там же. С. 290.

173. Крылов С. Красный Севастополь. Севастополь, 1921. С. 24‒25, 39‒40.

174. Подробнее см.: Филимонов С. Б. Тайны крымских застенков. Документальные очерки о жертвах политических репрессий в Крыму в 1920—1940-е годы. Симферополь, 2007.

175. Тепляков А. Г. Чекисты Крыма в начале 1920-х гг. // Вопросы истории. 2015. № 11. С. 139.

176. Там же. С. 139.

177. Там же. С. 140.

178. Папанин И. Д. Лед и пламень. М., 1978. С. 61, 68.

179. Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Воспоминания в 4-х кн. М., 1999. Кн. 1. С. 128.

180. Папанин И. Д. Лед и пламень. М., 1978. С. 65.

181. Сорокин А., Григорьев С. «Красный террор омрачил великую победу Советской власти…» // Родина. 2016. № 8. С. 117.

182. Там же. С. 118. Письмо С. В. Констансова от 26 декабря 1920 г.

183. Там же. С. 119-120.

184. Тепляков А. Г. Указ. соч. С. 140.

185. Там же. С. 144.

186. Ратьковский И. С. Дзержинский. От «Астронома» до «Железного Феликса». М., 2017. С. 293.

187. Соколов Д. «Железная метла метет чисто…». Советские чрезвычайные органы в процессе осуществления политики красного террора в Крыму в 1920—1921 гг. М., 2017. С. 243.

188. Тепляков А. Г. Деятельность органов ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД (1917—1941 гг.): историографические и источниковедческие аспекты. 2-е изд., испр. и доп. М., 2018. С. 83.

189. Ганин А. В. Белый генерал и красный военспец Яков Слащев-Крымский. М., 2021. С. 107. Также см.: Реабилитированные историей. Автономная республика Крым. Киев, 2021. Кн. 10. 12 тысяч. Крымские расстрелы, 20.11.1920 — 18.04. 1921. Автор-составитель Я. Ю. Тинченко.

190. Заяц Н. А. К вопросу о красном терроре в Крыму в 1920—1921 гг. // Альтернативы. 2021. № 2. С. 149.

191. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 465. Самборский В. В. Причины крымской катастрофы. 1928. Л. 1.

192. Шульгин В. Крым // Русская газета. Париж. 1924. 10 октября.

193. Чебышев Н. Idola fori // Новое время. Белград. 1924. 23 августа.

194. Чебышев Н. Пятилетие // Новое время. Белград. 1925. 4 апреля.