ИСТОРИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ

КИРИЛЛ АЛЕКСАНДРОВ

СТАВКА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО В ДНИ ПЕТРОГРАДСКИХ БЕСПОРЯДКОВ И СОЛДАТСКОГО БУНТА:
27—28 февраля 1917 года

 

В России власть управления во всем ее объеме принадлежала царю.

В соответствии со статьей 17-й главы первой Свода Основных Государственных Законов (СОГЗ) издания 1906 года государь назначал и увольнял Председателя Совета министров, министров, главноуправляющих — ​и прочих должностных лиц, если для них не устанавливался иной порядок назначения и увольнения^[1]. «Все в России делалось „по приказу Его Императорского Величества“, — ​вспоминал в эмиграции Василий Шульгин. — ​Это был электрический ток, приводящий в жизнь все провода».^[2] От Высочайшего волеизъявления зависели не только персональные назначения членов Кабинета^[3], должных со всей ответственностью исполнять царские повеления, но и само существование Совета министров Российской империи. Тем самым Его Величеством соблюдались общегосударственные интересы, составлявшие «одно целое»^[4], по замечанию выдающегося правоведа Бориса Чичерина.

Однако парадокс ситуации, сложившейся вечером 27 февраля на верхах вертикали исполнительной власти, заключался в том, что полномочные члены правительства во главе с его Председателем, действительным тайным советником князем Николаем Голицыным обратились к императору Николаю II с поразительной — ​по букве и духу служебной субординации — ​просьбой о роспуске действующего состава Совета министров. У них не вызывала сомнений целесообразность коллективной отставки на фоне солдатского бунта, вспыхнувшего в Петрограде. «Просили нас сейчас же уволить и назначить лицо, облеченное доверием государя, которое бы не возбуждало недоверия со стороны широких слоев общества»^[5], — ​показывал князь Голицын 21 апреля в Чрезвычайной следственной комиссии (ЧСК). Дальнейшее пребывание смятенных министров в Мариинском дворце, происходившее в примерном интервале от семи с половиной до одиннадцати с половиной часов вечера^[6], хотя формально и связывалось с последним заседанием русского правительства^[7], в действительности выглядело его добровольной капитуляцией перед вооруженной улицей. «[Мы] собрались, чтобы дождаться ответа от государя на телеграмму Совета министров»^[8], — ​сообщал позднее Николай Покровский, занимавший в последнем составе Кабинета в чине тайного советника должность министра иностранных дел.

Последняя инициатива князя Голицына, принявшего в кабинете государственного секретаря^[9] для доверительного разговора Георгиевского кавалера, генерал-лейтенанта и генерал-инспектора кавалерии, Великого князя Михаила Александровича, а также председателя Государственной думы, действительного статского советника в звании камергера Михаила Родзянко, оказалась бесплодной. По оценке советского историка и «военспеца» Евгения Мартынова^[10], «Родзянко желал, чтобы брат государя произвел государственный переворот».^[11] Но, несмотря на уговоры, Великий князь — ​без Высочайшего согласия^[12] — ​отказался принимать на себя временное правление в виде регентства с увольнением старого правительства и назначением нового состава Совета министров во главе с лицом, приемлемым для думского большинства^[13].

После отъезда из Мариинского дворца Великого князя^[14] и думцев^[15] министры продолжали ждать Высочайшего ответа на верноподданное прошение об отставке. «Мы ходили растерянные^[16], — ​рассказывал князь Голицын. — ​Мы видели, что дело принимает скверный оборот, и ожидали своего ареста».^[17] В то же время «никто не освобождал членов Совета от их обязанностей, они не имели права сложить их с себя по собственной воле»^[18], как писал британский историк русского происхождения Георгий Катков. Но de facto так и произошло. Психологически министры уже сами себя уволили от занимаемых должностей, потеряв уверенность в собственных правах: они отказались от какого-либо сопротивления петроградской Смуте и хотели лишь получить от царя подтверждения желанного статуса частных лиц. «Шаткость и колебания подрывают значение власти, — ​предупреждал Чичерин. — ​Колеблющаяся власть лишается уважения».^[19] В считанные часы Совет министров сам растерял собственное значение — ​и это роковое обстоятельство воочию увидели как Великий князь Михаил Александрович, так и Родзянко, покинувшие правительственную резиденцию. Председатель Думы, по сообщению очевидца, выглядел «мрачнее тучи».^[20] «Последний царский „кабинет министров“ не мог быть к услугам Родзянки»^[21], — ​иронизировал внефракционный социал-демократ Николай Суханов.

В сгущавшейся темноте с Исаакиевской площади доносились крики и звуки беспорядочной стрельбы.^[22] Можно предположить, что в двенадцатом часу ночи 27 февраля интеллигентным министрам, предоставленным собственной участи — ​вполне естественно — ​стало страшновато. Никто из них не имел при себе личного оружия.^[23] В главном подъезде здания находились лишь до трех десятков солдат и офицеров охранения, вряд ли способных отразить нападение революционеров.^[24] При этом старшие чины сводного отряда правительственных сил во главе с Георгиевским кавалером, Генерального штаба генерал-майором Михаилом Занкевичем, собиравшиеся переходить из здания Адмиралтейства в Зимний дворец, почему-то не взяли под защиту членов Кабинета — ​реальный символ исполнительной власти Российской империи — ​и не организовали их эвакуацию из Мариинского дворца.^[25]

Настроение министров неизбежно падало.

Могилев Высочайше молчал.

Наконец в двенадцатом часу ночи раздался телефонный звонок из Дома военного министра (Довмина). По свидетельству князя Всеволода Шаховского, служившего в чине действительного статского советника в должности гофмейстера министром торговли и промышленности, от военного министра генерала от инфантерии Михаила Беляева членам Кабинета «передали, что Великий князь [Михаил Александрович во дворец] не приедет, так как государь на предложенную комбинацию не согласился».^[26] Таким образом, вопрос о регентстве Его Высочества с обновлением правительства именем Его Величества отпал. Одновременно среди растерянных министров шли нервные разговоры о скором подходе революционных толп к правительственной резиденции с непредсказуемыми последствиями. «Правительство, собственно говоря, уже капитулирует»^[27], — ​писал Георгиевский кавалер, Генерального штаба генерал-лейтенант Николай Головин, занимавшийся в эмиграции историей зарождения российской контрреволюции.

В итоге, по сообщению Покровского, «заседание^[28] прекратили, а большинство членов Совета разошлись»^[29] по домам^[30] — ​или более-менее безопасным местам.^[31] Показания Николая Николаевича согласуются с прозаичным свидетельством другого очевидца. Поскольку «правительство уже фактически существовать перестало и лишено было возможности в чем-либо проявить свою власть, — ​подтверждал Эдуард Кригер-Войновский, управлявший в чине действительного статского советника Министерством путей сообщения (МПС), — ​то и решено было разойтись».^[32] По иронии судьбы это случилось примерно в то самое время, когда из аппаратной Ставки Верховного главнокомандующего (Главковерха) в Могилеве — ​в 23 часа 25 минут — ​началась передача по прямому проводу в Петроград в Главное управление Генерального Штаба (ГУГШ)^[33] содержания Высочайшего рескрипта на имя князя Голицына. Ему указывалось на назначение нового главного военного начальника для Петрограда в лице Георгиевского кавалера и генерал-адъютанта, генерала от артиллерии Николая Иванова. В тот момент, когда огромная империя оставалась без правительства, царь «при данных обстоятельствах»^[34] счел недопустимыми любые кадровые перемены.

Поразительно, но во время последнего заседания никто из министров не предложил рассмотреть коллегиально — ​хотя бы теоретически — ​казалось бы самый насущный вопрос: об установлении связи с близким отрядом генерала Занкевича^[35], не говоря уже о возможной эвакуации членов Кабинета из Петрограда, например, в Царское Село или Гатчину. Всякая воля к действию у членов правительства оказалась побеждена их явным страхом перед уличной стихией и очевидным желанием скорейшего увольнения от занимаемых должностей. После ухода коллег в резиденции задержались лишь Покровский и Кригер-Войновский, решившие дождаться прекращения уличной стрельбы. Такое поведение показалось более безопасным, хотя позже Эдуард Брониславович признавал, что им лишь случайно удалось избежать гибели.^[36] Вместе с двумя министрами в помещении правительственной канцелярии остались помощник управляющего ее делами действительный статский советник Александр Путилов и еще два-три чиновника.

В начале первого часа ночи 28 февраля раздался звонок из ГУГШ. Покровский, повинуясь чувству долга, принял последнюю телефонограмму с содержанием рескрипта Николая II и настоятельной просьбой оператора передать Высочайшие распоряжения премьеру. «Но где же было его найти!»^[37] — ​восклицал мемуарист. Глава Кабинета «куда-то исчез»^[38], а вслед за ним пропали почти все другие министры. Возможно, что если бы князь Голицын узнал раньше о назначении генерала Иванова и движении с фронта войск на Петроград, то при помощи столь оптимистичных известий мог укрепить своих сотрудников в их дееспособности. Однако ответ Его Величества на верноподданную просьбу Николая Дмитриевича об отставке и целесообразности обновления Кабинета задержался как минимум на четыре часа, а нагнать упущенное время никто не мог.

В ближайший час-полтора^[39] вооруженные люди заняли Мариинский дворец.

Начался беглый осмотр комнат и помещений.

Покровский и Кригер-Войновский, чтобы избежать расправы, сначала спрятались «под стол заседаний, покрытый длинным зеленым сукном»^[40], но, обескураженные комичностью ситуации, вскоре вылезли из импровизированного укрытия и попытались найти черный ход. После долгих блужданий по коридору первого этажа, заполненному шумной толпой, а также утомительного сидения на каких-то складированных дровах и бочонках министру иностранных дел вместе с управляющим МПС и его верным курьером при помощи одного из камер-лакеев удалось выбраться из резиденции в четыре утра.^[41] Измученный Покровский отправился домой на квартиру, находившуюся в здании МИД на Дворцовой площади, а Кригер-Войновский пошел ночевать к знакомому на Миллионную.^[42] «Улицы города представляли собой весьма жуткую картину: полное освещение и почти пустота, лишь изредка [встречались] прохожие или группы, большей частью вооруженные, и кое-когда проезжали грузовики с солдатами; нигде ни одного городового, ни одного дворника, издали доносились какие-то крики, иногда выстрелы»^[43], — ​вспоминал Кригер-Войновский.

В ночь с 27 на 28 февраля закончилась короткая история последнего имперского правительства, когда члены Кабинета дрогнули перед стихией солдатского бунта. В нем в полной мере воплотилось инстинктивное стремление его участников к разнузданию коллективных воли и безответственности^[44], бывших прямым следствием архаично-общинной психологии, формировавшейся на протяжении предыдущих веков. Смущенные силой возмущения опоэтизированных славянофилами «богоносцев», государевы министры — ​добровольно и с общего согласия — ​поспешили отказаться от исполнения служебных обязанностей. При этом сам венценосец решительно откладывал любые кадровые перестановки до возвращения в Царское Село утром 1 марта.

Таким образом, на верхах высшей исполнительной власти Российской империи неизбежно возникла роковая пустота — ​и ее кто-то должен был заполнить, исходя из своеобразной логики смутного времени.

Трагизм положения заключался в том, что император Николай II, собиравшийся выезжать из Могилева, не видел правительственного вакуума — ​и его роковых последствий для престола. Фактическая деятельность Совета министров прекратилась вскоре после того, как революционеры самочинным порядком создали в стенах Таврического дворца легальный центр в лице Временного Исполкома Петроградского Совета. «Успешное народное восстание означает, что в его руках окажется через несколько часов, если не государственная власть, то вся наличная реальная сила в государстве или, по крайней мере, в Петербурге, — ​так или почти так рассуждал Суханов. — ​При капитуляции царизма именно Совет окажется хозяином положения».^[45] Обстановка для думской монархии действительно ухудшалась с каждым часом. Солдатские волнения уже выплескивались за пределы Петрограда, как показывал пример восстания «запасных» 1-го пулеметного полка в Ораниенбауме Петергофского уезда.

Теперь противники династии могли апеллировать к Совету.

Его организацией спешно занимались левые думцы Николай Чхеидзе и Матвей Скобелев, а также присяжный поверенный, внефракционный социал-демократ Николай Соколов, освобожденный из тюрьмы «Кресты» меньшевик Кузьма Гвоздёв — ​бывший руководитель рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета (ЦВПК) и другие члены Исполкома.^[46]

Напротив, защитникам престола обращаться стало не к кому.

В первую очередь речь шла о чинах сводного отряда Занкевича и учебной команды запасного батальона Л.-гв. Финляндского полка, которым временно командовал Л.-гв. полковник Борис Дамье — ​герой Великой войны и кавалер пяти орденов за боевые отличия на полях сражений, включая орден св. равноапостольного князя Владимира IV ст. с мечами и бантом. Повзводно «запасные» финляндцы вплоть до позднего вечера сопротивлялись в разных местах Васильевского острова.^[47] Кроме них, чины запасного самокатного батальона Л.-гв. полковника Ивана Балкашина в ночь на 28 февраля обороняли свои казармы на Большом Сампсониевском проспекте и оружейный склад на Сердобольской улице. Сопротивление еще продолжалось, а члены Совета министров прекратили осуществление вверенных им полномочий, в результате чего в империи исчез легитимный центр исполнительной власти и законного управления.

В Могилеве Николай II вел себя спокойно и пассивно.

Вечером 27 февраля он ограничился лишь назначением нового главкома Петроградского военного округа (ПВО) и повелением об отправке в его распоряжение войск действующей армии. Всем столичным лоялистам монарх предлагал терпеливо ждать его возвращения в Царское Село, чтобы лишь затем воспользоваться Высочайшими правами, предусмотренными статьей 17-й главы первой СОГЗ. До царского приезда — ​от исхода суток 27 февраля — ​оставалось еще как минимум 30—35 часов. Замер «электрический ток, приводящий в жизнь все провода», если вспоминать красивые слова Шульгина.

Персональная инертность власти приобрела характер бедствия.

Пожилой князь Голицын, давно считавший премьерскую должность для себя непосильной^[48], от дел устранился и добровольно сошел со сцены. Великий князь Михаил Александрович, убедившись в упрямом нежелании царя принимать предложенную ему помощь и что-либо немедленно менять в организации расстроенного Кабинета, на том счел собственную миссию исчерпанной. По воспоминаниям графини Людмилы Воронцовой-Дашковой, чья семья долгое время дружила с Великим князем, Михаил Александрович настойчиво просил Николая II о личных переговорах по прямому проводу, тогда как государь, не увидевший в том особой надобности, предпочел ответить младшему брату через начальника Штаба (наштаверха) Главковерха, Георгиевского кавалера, генерала от инфантерии Михаила Алексеева.^[49] Потерпев неудачу в уговорах венценосца, Его Высочество решил отказаться от какой-либо деятельности и пожелал вернуться в Гатчину к любимой супруге графине Наталье Брасовой, но из-за сильной стрельбы не смог доехать из Довмина на Мойке до Варшавского вокзала. Председатель Государственного совета Российской империи действительный тайный советник и статс-секретарь Его Величества Иван Щегловитов^[50] был арестован днем по распоряжению члена Исполнительного (Временного) Комитета Государственной думы (ИКГД-ВКГД)^[51], трудовика Александра Керенского^[52], избранного в Думу от Вольска Саратовской губернии. Член Кабинета и морской министр, адмирал и генерал-адъютант Иван Григорович — ​единственный представитель военной элиты, обладавший кроме профессиональных качеств определенным политическим потенциалом по причине несостоявшегося премьерства в 1916 году — ​болел инфлюэнцей в своей квартире в доме № 2 на Адмиралтейской набережной.

Последним в перечне статусных лиц оставался Родзянко.

Его морально-юридическое положение оставалось сложным. Перерыв в думских занятиях, формально объявленный от Высочайшего имени, в действительности наступил по воле князя Голицына. Сначала он воспользовался предоставленными ему царем полномочиями^[53], а менее чем через сутки, по замечанию Покровского, «куда-то исчез».^[54] Тем самым Николай Дмитриевич дискредитировал не только себя в качестве премьера, но и принятые им ранее решения. Все эмоциональные телеграммы, направлявшиеся председателем Думы на Высочайшее имя 26—27 февраля, государь хладнокровно проигнорировал. Не удалась попытка Михаила Владимировича вручить власть в Петрограде регенту из представителей династии, способному опереться на часть войск гарнизона, пока еще сохранявших нейтралитет, и умеренные круги думцев. «Нерешительность Великого князя Михаила Александровича способствовала тому, что благоприятный момент был упущен»^[55], — ​сожалел позднее Родзянко.

В тот вечерний час, когда председатель Думы вместе с октябристом Иваном Дмитрюковым, кадетом Николаем Некрасовым и земцем-октябристом Никанором Савичем возвращался на автомобиле из Мариинского дворца, в Таврическом дворце уже происходило первое заседание Совета рабочих депутатов. Со стороны его участники казались сотрудниками «лаборатории революции», пребывавшими «в горниле великих событий».^[56] И, несмотря на весь шум и хаос, в ходе самочинного собрания постепенно формировался «организационный центр всей петербургской демократии, с огромным, непререкаемым авторитетом и способностью к быстрым решительным действиям»^[57], как вспоминал о том Суханов.

Соответственно — ​сомнения, колебания и непоследовательность Родзянко, отмечавшиеся современниками и исследователями^[58], выглядели в значительной степени естественными, так как определялись его последовательными неудачами в настойчивых попытках добиться создания нового Кабинета. По свидетельству Савича, тяжеловесный ум председателя Думы работал медленно, благодаря чему Михаил Владимирович не отличался глазомером и быстротой реакции:

 

«Все внезапное, неожиданное производило на его сознание впечатление шока, требовало времени, чтобы перевариться в его умственном аппарате. Он мог хорошо и с пользой для своей Родины и Государя работать в привычной, нормальной обстановке мирного времени, когда все можно было не торопясь обдумать и вперед предусмотреть, но оказался совершенно беспомощным политическим борцом, когда обстановка тяжелой войны и духовной внутренней смуты поставила его пред необходимостью принимать немедленные решения в обстоятельствах, коих он не успевал понять и не имел времени с кем-либо посоветоваться. А так как у него не было врожденного инстинкта, предостерегавшего от совершения опасных шагов, то в результате он принял ряд решений или шагов, в коих потом, вероятно, должен был жестоко раскаиваться, которые во всяком случае шли вразрез со всей его духовной личностью, со всеми его политическими верованиями, со всеми его личными интересами».^[59]

 

В конечном счете Родзянко мог последовать верноподданическому совету Савича, отправившись из Мариинского дворца домой на Фурштатскую улицу в качестве частного лица, и тем самым отказаться от продолжения политической деятельности в звании председателя Думы. Все возможности остаться в пределах правового поля — ​хотя бы символически — ​оказались исчерпаны. Выходить за его границы Родзянко не желал, хотя вряд ли он в полной мере мог оценить последствия поступков других лиц из числа законодателей более левых взглядов.

Вероятно, около семи часов вечера 27 февраля — ​перед тем как думцы во главе со своим председателем выехали для переговоров в правительственную резиденцию на Исаакиевской площади — ​в стенах Таврического дворца при активном участии Керенского и члена Думы от Ковенской губернии Мартина Ичаса, состоявшего в рядах кадетской фракции, возникла думская Военная комиссия (ВК).^[60] Важной предпосылкой к ее созданию послужил приход к Думе первой организованной воинской части с ее офицерами: 1-го пехотного запасного полка во главе с помощником начальника 19-й пехотной запасной бригады^[61] полковником Константином Лучивка-Неслуховским — ​бывшим кадровым офицером 68-го лейб-пехотного Бородинского императора Александра III полка, с высшим юридическим образованием.^[62] Как признавал Шульгин, «паломничество солдат на „поклонение“ Государственной думе создавало двусмысленное положение»^[63], но пока лоялисты еще могли его интерпретировать в нужном духе.

Председатель Думы — ​по крайней мере формально — ​вошел в комиссию^[64], хотя естественно, что в тот момент наибольшее внимание Михаила Владимировича привлекала комбинация с учреждением регентства Великого князя и быстрым обновлением Кабинета. Тогда удалось бы спасти имперское управление без анархического влияния на него вооруженной улицы и сохранить статус верноподданных. Когда смятенный Родзянко заявлял члену Думы от Волынской губернии Шульгину: «я не бунтовщик, никакой революции я не делал и не хочу делать»^[65], то, скорее всего, он говорил вполне искренне.

Формальная принадлежность председателя Думы к ВК, руководившей, по словам Керенского, «операциями против протопоповской полиции»^[66] и желавшей установить хоть какое-то подобие контроля над восставшим гарнизоном^[67], могла бы рассматриваться органами правопорядка как компрометирующее проявление нелояльности престолу. Государевы защитники, по утверждению Суханова, «еще могли голыми руками взять революцию».^[68] Но Михаил Владимирович парировал бы подобные обвинения, обратив внимание на то, что думцы, создавшие ВК, действовали вынужденно^[69]: в условиях правительственного паралича и в интересах спасения Петрограда от нараставшей анархии они попытались взять на себя руководство восставшими чинами, чтобы положить конец солдатскому бунту, когда представители окружного командования не смогли с ним справиться. Ведь, например, схожим образом оценил сведения о создании в Таврическом дворце ИКГД помощник начальника Морского Генерального Штаба (МГШ), капитан I ранга в звании камергера Двора Его Величества граф Алексей Капнист. «Комитет водворения порядка» — ​так он назвал ВКГД в донесении о положении в столице вечером 27 февраля, направленном из Адмиралтейства в Ставку.^[70] На фоне безвластия, царившего в городе, предпринятая мера казалась как минимум логичной, даже независимо от шансов на успех.

«Водворения порядка» в Петрограде хотел и Родзянко, отказавшийся следовать удобному примеру князя Голицына, о чем Савич рассказывал так:

 

«Мы, делегаты членов Государственной думы, после неудачи наших переговоров с правительством и В[еликим] К[нязем] Михаилом возвращались домой в крайне подавленном настроении, нам было ясно, что отныне революция пойдет полным ходом, что едва ли нам удастся ее ввести в государственное русло. Я считал, что нам больше в Думе делать нечего, что нам туда вообще показываться нельзя. Я отказался туда вернуться и стал уговаривать Родзянко тоже отправиться домой и по телефону уведомить членов Временного комитета [Государственной думы], что роль последнего кончена. Он согласился, что ему оставаться в Таврическом дворце не следует, но заявил, что он должен лично доложить Временному Комитету о неудаче нашей миссии и лично распустить Комитет».^[71]

 

В итоге Дмитрюков^[72] и Савич^[73] вернулись домой, а Родзянко и Некрасов поехали в Таврический дворец. Весь драматический день барственный председатель Думы сохранял «величавое достоинство».^[74] Но, когда он ходил по коридорам через толпы расхристанных солдат, напоминавших, по выражению Шульгина, «банды вооруженных людей»^[75], то очевидцы видели на застывшем, бледном лице Родзянко выражение «глубокого страдания и отчаяния».^[76] «Ах, пулеметов сюда, пулеметов!»^[77] — ​негодовал Шульгин. Но правительственные пулеметы и пушки находились в отряде Занкевича, пассивно занимавшего здание Адмиралтейства. Родзянко и Некрасов выступили на совещании ИКГД, проходившем одновременно с заседанием Совета^[78], на котором его пополнили представители восставших солдат, состоявших в огромном большинстве из неопрятных крестьян в шинелях, прочно державших в руках оружие. Именно они сносили старый порядок^[79] — ​вопреки всем марксистским догмам о главенствующей роли пролетариата в классовой борьбе. Поэтому «самозванный»^[80] орган петроградских революционеров, претендовавший на контроль не только над работой ВК, но и над всем протестным движением, теперь стал называться Советом рабочих и солдатских депутатов.^[81] Их выборность в петроградском хаосе выглядела более чем сомнительной, но подкреплялась энергичной претензией на представительность, производившей нужное впечатление на современников.^[82]

В целом казалось, что советские деятели в собственной активности опережали членов ИКГД^[83], до позднего вечера искавших компромисс с престолом. Драгоценные часы истекали^[84], а инициатива переходила к социалистам. По свидетельству современника, «возникла угроза, что в случае, если мы немедленно не сформируем Временное правительство, [то] Совет провозгласит себя верховной властью России»^[85], как сообщал Керенский. Ему с трудом удавалось сидеть сразу на двух стульях. Александр Федорович, занимавший важные позиции в ИКГД и в Совете, по преимуществу все же симпатизировал последнему, пробовал служить связующим звеном между ними, но со взятой на себя миссией справлялся плохо.^[86] Вместе с тем, как вспоминал Шульгин, Керенский «вырастал с каждой минутой».^[87] Эмоционального и харизматичного социалиста в гораздо большей степени привлекала революционная стихия, чем скучные усилия конституционных монархистов, желавших наспех реформировать пошатнувшийся старый порядок с сохранением престола Гольштейн-Готторп-Романовых — ​и гарантированных им социальных институтов.

В думском Комитете, чье историческое заседание началось в десятом часу вечера^[88], шли «бесконечные прения, выявившие полный разброд мыслей и чаяний собравшихся»^[89], о чем они позже рассказывали Савичу. После отказа Великого князя Михаила Александровича от регентства и крушения надежд на обновление Кабинета вопрос о дальнейших действиях приобрел решающее значение. Острую полемику предопределила не только разница во взглядах членов ИКГД^[90], но и тот бесспорный факт, что среди них отсутствовали сильные личности, способные идти против течения, противостоять популистским требованиям, создавать обстоятельства, а не слепо подчиняться им. «Ни одного лица с твердой волей, мало-мальски активного и способного водворить порядок, в Комитет не попало»^[91], — ​сетовал позже кадет, статский советник князь Серафим Мансырев, избиравшийся в Думу от Риги. Правда, по предложению члена Думы от Самарской губернии Владимира Львова^[92], вечером в состав ИКГД был кооптирован думец и земец-октябрист, барон Борис Энгельгардт: выпускник Николаевской академии Генерального штаба и Георгиевский кавалер Великой войны^[93], уволенный зимой от военной службы для определения к статским делам полковником с мундиром. Но даже столь храбрый офицер, в 102-ю годовщину Бородинской битвы отличившийся на поле кровопролитного сражения под Люблином, не мог стать тем, кого, по замечанию князя Мансырева, не хватало в Комитете. В лучшем случае барон Энгельгардт, носивший не мундир, а статский костюм, мог выступить в качестве военного советника.

Наиболее прагматичным участникам комитетской дискуссии, по замечанию Суханова, «стало ясно, что тактика одоления революции „единым фронтом“ с силами царизма» выглядела «более рискованной, чем тактика одоления демократии путем попытки использовать и обуздать революцию, „присоединившись“ к ней и „став во главе ее“».^[94] Тогда бы отчасти удалось умерить советские амбиции. Бесспорно, самовольные претензии членов ИКГД на выполнение правительственных функций означали покушение на порядок государственного управления. Но благородный отказ верноподданных лоялистов от всяких усилий приручить вооруженную улицу —как и пассивное созерцание столичных потрясений — ​создавал явные риски эскалации насилия, а также необходимые условия для перехода руководящей роли к социалистическому Совету в разгар тяжелой войны. О ней в Таврическом дворце как будто вовсе забыли, хотя нараставшая смута грозила разрушить Восточный фронт и отразиться на боевых действиях союзной коалиции.

Выбирать приходилось из двух зол.

Поэтому Родзянко колебался и брать власть не решался.^[95]

«Берите, Михаил Владимирович, — ​горячо убеждал его Шульгин. — ​Никакого в этом нет бунта. Берите, как верноподданный… Берите, потому что держава Российская не может быть без власти… И если министры сбежали, то должен же кто-то их заменить… Ведь сбежали?»^[96] В тот момент члены Кабинета князя Голицына еще находились в Мариинском дворце, но психологически уже давно оставили вверенные им должности. «Михаил Владимирович, — ​обращался к Родзянко магистр русской истории и лидер Конституционно-демократической партии, член Думы от Санкт-Петербурга Павел Милюков, — ​надо решаться».^[97] На немедленном взятии власти, чтобы не позволить государю собраться с силами, неоднократно настаивал инженер путей сообщения и член Думы от Пермской губернии Александр Бубликов.^[98] Тем не менее трудно сказать, как бы в конечном счете повел себя думский лидер, если бы экстраординарную роль не сыграл случай.

В ходе массовых беспорядков в гарнизоне возникла острая необходимость обеспечить надежную охрану Главного казначейства на Фонтанке, Государственного банка на Екатерининском канале и городских винных складов, чтобы защитить их от разграбления. По утверждению бригадного генерала французской службы Сергея Андоленко, написавшего историю преображенцев в 1914—1920 годах, Родзянко сначала сам обратился за помощью^[99] к чинам запасного батальона старейшего полка гвардейской пехоты.^[100]0

Вскоре в Таврическом дворце раздался телефонный звонок^[101]1 из собрания на Миллионной улице: старшие офицеры запасного батальона во главе с его командиром Л.-гв. полковником князем Константином Аргутинским-Долгоруковым^[102] и Л.-гв. капитаном Александром Приклонским^[103] решили поддержать ИКГД в деле по восстановлению порядка в Петрограде.^[104]4 Октябрист, действительный статский советник Сергей Шидловский, избиравшийся в Думу от Воронежской губернии, и разговаривавший по телефону, позднее рассказывал о том, что известный ему абонент^[105]5 от имени господ офицеров элитной части попросил передать председателю следующие слова: «Постановили предоставить себя в распоряжение Думы».^[106] В ответ через барона Энгельгардта Родзянко велел «запасным» преображенцам взять под охрану казначейство, банк и склады. «Караулы были посланы, здания заняты»^[107], — ​утверждал Савич, хотя генерал Андоленко о том умолчал.^[108] Затем со слов собеседников Никанора Васильевича разыгралась драматическая сцена:

 

«Родзянко захотел осуществить свое первоначальное намерение — ​распустить Временный Комитет и отправиться домой. Но тут он уже встретил резкое сопротивление. Ему стали доказывать, что он уже встал на революционный путь, отдавая приказы взбунтовавшемуся полку, что он тем самым отрезал путь отступления и самому себе, и всему Временному Комитету. Ведь если теперь последует анархия и, как следствие ее, кровавое подавление бунта воинской силой, оставшейся верной власти, то и сам он, и все члены Комитета рискуют своими головами за только что совершенный им поступок. Выход только один: идти по раз избранному пути и попытаться убедить власть пойти на уступки, на образование ответственного перед Думой министерства^[109], которое начнет свою работу актом амнистии.

Эти аргументы произвели на Родзянко потрясающее впечатление, только теперь он понял, какой ложный шаг он совершил».^[110]

 

В ответ председатель Думы попросил время на размышление и удалился в соседнюю с кабинетом комнату, желая в одиночестве обдумать создавшееся положение.^[111] Отсутствовал Родзянко в интервале от четверти до получаса, а когда вышел к членам ИКГД, то объявил им о согласии с политическими притязаниями ИКГД.^[112] «Мы зашли настолько далеко, что обратной дороги уже не было, — ​признавал Керенский. — ​Временный Комитет, по сути дела, вырвал власть у царского правительства».^[113] В данном случае мемуарист сгустил краски, так как, видимо, ему очень хотелось создать иллюзию какой-то борьбы ИКГД с отжившим старым порядком, возможно, для оправдания своего неловкого сотрудничества с либералами и конституционными монархистами. В действительности сначала министры князя Голицына бессильно оставили исполнительную власть, а думцы — ​самовольно и без Высочайшего повеления — ​но все же взяли в свои руки лишь брошенное управление, чтобы, как им казалось, избежать еще худшего сценария. «Может быть два выхода, — ​прагматично рассуждал Шульгин, — ​все обойдется — ​государь назначит новое правительство, мы ему и сдадим власть… А не обойдется, так как если мы не подберем власть, то подберут другие, те, которые выбрали уже каких-то мерзавцев на заводах».^[114] «Опасением захвата государственного аппарата Советом»^[115] объяснял поступок членов ИКГД «военспец» Мартынов, а генерал Головин писал «о захвате власти»^[116] думцами.

Социал-демократ Суханов, работавший вместе с другими публицистами над составлением первого воззвания Совета к трудящимся, после исторического заседания ИКГД встретил Милюкова. Историк с торжествующим видом едва сдерживал улыбку.^[117] «Состоялось решение, — ​сказал довольный Павел Николаевич оппоненту, — ​мы берем власть».^[118] Экономист и народный социалист Алексей Пешехонов, входивший в литературную комиссию Совета, услышал аплодисменты, раздавшиеся в кабинете Родзянко, а затем узнал о его согласии от Некрасова, поспешившего поставить социалистов перед фактом. «Мы присоединились к аплодисментам, — ​помнится, что даже [большевик] Стеклов похлопал»^[119], — ​сообщал очевидец, запомнивший, что часы показывали около половины двенадцатого. По утверждению Керенского, Родзянко заявил о своей готовности занять пост председателя Комитета в качестве властно-распорядительного органа ближе к полуночи, а в полночь 28 февраля «в России появился зародыш нового общенационального правительства».^[120] Его создатели перешли Рубикон.

Вполне возможно, что в последний раз на протяжении 27 февраля ситуация еще могла принять другое развитие, если бы на протяжении предыдущих полутора часов переговорная миссия Великого князя Михаила Александровича увенчалась успехом — ​и Николай II по просьбе младшего брата согласился обновить Совет министров с назначением его председателем князя Георгия Львова, гласного Московской городской думы, занимавшего должность Главноуполномоченного Всероссийского Земского Союза помощи больным и раненым воинам. Но государь предпочел сохранить статус-кво. В начале первого часа ночи 28 февраля, не зная о фактической замене самоустранившегося Кабинета князя Голицына самочинным думским Комитетом во главе с Родзянко, венценосец лишь пожелал «поскорее»^[121] выехать из Могилева в Царское Село.

Последствия принятого решения наступили немедленно.

Искренний монархист Родзянко, поневоле оказавшийся в роли графа Оноре де Мирабо, пришел в объединенный думско-советский «штаб», сохранивший название Военной комиссии. Михаила Владимировича сопровождал барон Энгельгардт, категорически представленный председателем Комитета в качестве столичного коменданта, чей статус требовал безоговорочного признания. От имени Совета с безуспешным возражением против подобного назначения выступил лишь присяжный поверенный Соколов, оставшийся в меньшинстве.^[122]

Первый шаг удался: импровизированный советский меч думцы забрали себе.

С полуночи 28 февраля и далее барон Энгельгардт возглавлял работу комиссии^[123], на которую члены ИКГД поспешили «наложить свою руку»^[124], о чем с долей досады сообщал Суханов. Он запомнил нового коменданта в штаб-офицерском чине, глубокомысленно изучавшим городской план, не знавшим, что с ним делать, и вообще «что надо делать, и что можно сделать»^[125] для установления контроля над Петроградом. Пока члены комиссии наряжали патрули для поддержания порядка и продолжали заниматься организацией охраны наиболее важных объектов, включая Монетный двор.^[126] Но в целом исход всей драмы в ближайшие сутки зависел от восстановления дисциплины в войсках ПВО — ​и их готовности поддержать Думу как властный центр, служивший помимо прочего символом необратимых перемен в государственном устройстве.

Вторым шагом стала попытка обратиться к населению.

В два часа ночи Комитет выпустил первые воззвания за подписью Родзянко. В первом из них жители Петрограда призывались «щадить государственные и общественные учреждения, и приспособления, как-то: телеграф, водокачки, электрические станции, трамваи, а также правительственные места и учреждения», охранять от разгрома «заводы и фабрики», объявлялись недопустимыми «посягательства на жизнь и здоровье, а равным образом имущества частных лиц».^[127] Во втором — ​датированным 27 февраля^[128] — ​объяснялись мотивы и причины политических притязаний членов ИКГД:

 

«Временный Комитет членов Государственной Думы при тяжелых условиях внутренней разрухи^[129], вызванной мерами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка. Сознавая всю ответственность принятого им решения, Комитет выражает уверенность, что население и армия помогут ему в трудной задаче создания нового правительства, соответствующего желаниям населения и могущего пользоваться его доверием».^[130]

 

Значение настоящего воззвания заключалось в том, что его содержание предназначалось как для гражданских лиц, так и для военнослужащих, включая офицеров во главе с генералами. Во втором часу ночи в распоряжении ИКГД находились лишь чины 1-го пехотного запасного полка — ​многочисленные по составу, но невысокой боеспособности. Князь Аргутинский-Долгоруков пока не прислал к Таврическому дворцу ни одной роты. Да и распущенные солдаты — ​без командиров и начальников — ​представляли собой лишь относительную ценность. Поэтому в следующем обращении в перечне задач Комитета особо подчеркивалось: «Дума^[131] стремится установить связь между офицерами и нижними чинами. Чувствуется настоятельная потребность в организации воинских масс, исполненных лучших стремлений, но еще не организованных: слишком быстро идут события <…> Офицеры приглашаются оказать всемерное содействие Государственной Думе в этом тяжелом труде».^[132] Принципиальным здесь следует считать дальнейшее упоминание об освобождении девятнадцати солдат запасного батальона
Л.-гв. Павловского полка, ожидавших в казематах Петропавловской крепости военно-полевого суда за преступления, совершенные вечером 26 февраля. Тем самым создавался прецедент амнистирования виновных, широко преподносившийся как результат деятельности Комитета. Его распоряжений следовало слушаться.^[133]

В то же время любое сопротивление делало положение ИКГД шатким.

Даже символическая активность правительственных сил, к полуночи перешедших из здания Адмиралтейства в Зимний дворец, могла повлиять на позицию воинских частей петроградского гарнизона, еще сохранявших нейтралитет тревожной ночью 28 февраля. Но Занкевич, командовавший сводным отрядом в 1,5—2 тыс. чинов с артиллерией и пулеметами^[134], вел себя совершенно бездеятельно, хотя к нему подтягивалось подкрепление. В интервале от полуночи до половины третьего ночи к защитникам дворца из Царского Села прибыла рота запасного батальона Л.-гв. 2-го стрелкового Царскосельского полка во главе с Л.-гв. штабс-капитаном Нарбутом, проявившим похвальную инициативу. Из казарм на Рузовской улице ожидался подход роты запасного батальона Л.-гв. Егерского полка.^[135] Вместе с тем бездеятельность — ​вкупе с неожиданной бездомностью — ​безусловно отражались на моральном состоянии защитников престола. «Неудовлетворительное настроение»^[136] нижних чинов, со слов господ офицеров, отмечал генерал от инфантерии Александр Адлерберг, находившийся в распоряжении окружного командования и посетивший дворец.

Примерно во втором часу ночи генерал-майора Александра Балка, находившегося в отряде, пригласили к телефону: градоначальнику звонил помощник дворцового коменданта, Георгиевский кавалер, Свиты Его Величества генерал-майор Павел Гротен. «Генерал Хабалов с[о] своими войсками не может найти места, где расположиться», — ​мрачно доложил Балк и немало удивился, услышав в ответ из Царского Села: «Меня это не интересует. Я спрашиваю, наступил ли уже порядок в городе [?]»^[137] Очевидно, степени опасности, грозившей «Царской России»^[138] ночью 28 февраля, Гротен не понимал.

В целом генералы вели себя растерянно и бестолково.

Напротив, старший офицер отряда, Л.-гв. полковник Измайловского полка Петр Данильченко — ​заслуженный фронтовик и кавалер четырех наград за боевые отличия на полях сражений — ​назначенный комендантом дворцовой обороны, занимался составлением диспозиции и хотел восполнить упущения Занкевича, допущенные им в предыдущие часы. Отважный измайловец сам проверял караулы и встречал прибывавших лиц, в частности генерала Беляева, знакомого по совместной службе в элитном полку. По собственной инициативе Данильченко передал по дворцовым линиям связи телефонограммы с приглашением особам Императорской фамилии и министрам князя Голицына прибыть в Зимний дворец, где разместиться под надежной охраной.^[139]

Однако правительственная резиденция уже опустела.

В свою очередь Беляев воспользовался дворцовым телефоном и смог поддерживать связь лишь с четырьмя министрами, чье местопребывание удалось установить.^[140] Выходить из домов они никуда не пожелали. Из Великих князей в четвертом часу утра приехал лишь Михаил Александрович, так и не сумевший добраться из Довмина на Варшавский вокзал и вместо Гатчины отправившийся в Зимний дворец.^[141] Его Высочество пожелал переговорить с военным министром Беляевым и Генерального штаба генерал-лейтенантом Сергеем Хабаловым. С ним Данильченко сразу же потерял взаимопонимание. Сначала командующий войсками ПВО отказался вызвать во дворец юнкеров Константиновского и Павловского военных училищ, ссылаясь на царский запрет использовать их при подавлении городских беспорядков^[142], а после совещания с Его Высочеством Хабалов передал приказ, буквально ошеломивший заслуженного гвардейца. Ему даже показалось, что речь идет о должностном преступлении вышестоящего лица. «Великий князь не хочет допустить кровопролития здесь, во Дворце»^[143], — ​заявил Хабалов, велевший штаб-офицеру вернуться с отрядом в Адмиралтейство, откуда они ушли более четырех часов назад. В ответ Данильченко стал возражать, и сконфуженный генерал отложил выполнение столь странного приказа, по крайней мере до результатов запланированного совещания старших начальников. Невольно складывалось впечатление, что они признали себя побежденными задолго до того, как могли произойти первые боестолкновения.

Вопреки намерениям думцев, наделивших свой Комитет властными полномочиями, часть представителей Государственного совета — ​верхней законодательной палаты — ​еще надеялась убедить императора в целесообразности осуществления немедленных преобразований системы исполнительной власти в рамках практики, предусмотренной СОГЗ. Несколько наивно они надеялись в кратчайший срок достигнуть результата, которого безуспешно добивался Родзянко на протяжении минувших суток. Вскоре после того, как члены ИКГД посягнули на государственное управление, в Ставку на Высочайшее имя было направлено соответствующее прошение.^[144] Его подписали 23 верноподданных члена Государственного Совета по выборам, включая статского советника барона Владимира Меллер-Закомельского, действительных статских советников Давида Гримма, Александра Гучкова, коллежского асессора Леонида Юмашева и других известных лиц.

Монархисты, отчаянно пытавшиеся спасти престол, в частности просили:

 

«Государь! Дальнейшее пребывание настоящего правительства у власти означает полное крушение законного порядка и влечет за собою неизбежное поражение на войне, гибель династии и величайшие бедствия для России. Мы почитаем последним и единственным средством решительное изменение Вашим Императорским Величеством направления внутренней политики согласно неоднократно выраженным желаниям народного представительства, сословий и общественных организаций, немедленный созыв законодательных палат, отставку нынешнего Совета министров и поручение лицу, заслуживающему всенародного доверия, представить Вам, государь, на утверждение список нового кабинета, способного управлять страною в полном согласии с народным представительством. Каждый час дорог. Дальнейшие отсрочки и колебания грозят неисчислимыми бедами».^[1445]

 

Настоящий текст приняли в Ставке почти в два часа ночи 28 февраля, когда Николай II в сопровождении свитских выехал из губернаторского дома на вокзал, поэтому столь важную депешу Его Величеству доставили с нарочным.^[146] Венценосец оставил ходатайство членов Государственного совета без отклика, о чем даже не счел нужным их уведомлять. Скорее всего, Николай II полагал, что пессимистические прогнозы авторов обращения на Высочайшее имя сильно преувеличены, а следовательно, нет причин для того, чтобы поддаваться их давлению, тем более при участии неприемлемого Гучкова.

В целом тональность прошения и содержание предложений двадцати трех монархистов соответствовали ситуации, но категорически противоречили намерениям Николая II. После возвращения в Царское Село он был готов пойти лишь на частичные уступки общественным чаяниям — ​в рамках принятой концепции «министерства доверия» и телеграфных советов императрицы Александры Федоровны.^[147] О том — ​вкупе с обсуждением практических действий назначенного начальника для Петрограда — ​Его Величество собирался разговаривать с генералом Ивановым, явившимся к вагону государя в начале третьего часа ночи.^[148] Времени для их беседы оставалось достаточно, так как отправление литерных поездов из Могилева по готовности дистанции пути ожидалось примерно в интервале от четырех до пяти утра.

 

 

* * *

 

Солдатский бунт в Петрограде вспыхнул накануне весенней кампании.

В тот момент перевес союзников в силах и ресурсах над противником — ​особенно с учетом скорого выступления на стороне Антанты свежих американских войск, опиравшихся на огромный потенциал США — ​стал настолько значительным, что перспективы поражения Австро-Венгрии, Болгарии и Турции на поле боя в 1917 году выглядели очевидными. Выход из Великой войны трех главных участников германской коалиции означал неизбежный распад блока Центральных держав — ​с дальнейшей капитуляцией Кайзеррейха и его голодавшего населения. Соответственно, апрельские операции, готовившиеся на южном крыле Восточного фронта и скоординированные с наступлением союзников на Западе, имели большое значение для достижения стратегических успехов на разных театрах военных действий (ТВД). Поэтому неожиданные известия о массовых беспорядках в гарнизоне российской столицы вызвали ликование в неприятельских окопах, находившихся в полосе запланированного удара армий Георгиевского кавалера, генерала от кавалерии и генерал-адъютанта Алексея Брусилова.

Социальная опасность солдатского бунта заключалась в провокации подражания. В глубоком тылу возникала угроза новых мятежей с их последующим разрушительным воздействием на государственный аппарат и ТВД. Примером тому служило стихийное восстание ораниенбаумских пулеметчиков, походом шедших на Петроград ночью 28 февраля. Следовательно, важнейшая задача верховного командования требовала быстрой локализации очага смуты — ​с прочной изоляцией смятенного города от империи, а верховного правления — ​в обеспечении дееспособности вертикали исполнительной власти во главе с Советом министров. Необходимым условием немедленного выполнения настоящей программы становились инициативность, свобода и независимость ее руководителей в своих действиях. Но зимой 1917 года все командование и правление были сосредоточены в руках императора Всероссийского, чьи повеления в соответствии со статьями 4—5-й, 10—11-й и 14-й главы первой СОГЗ^[149] не подлежали произвольной отмене или оппонированию. Таким образом, русский государь, в духе романтического православия московского периода продолжавший считать себя самодержцем^[150], нес личную ответственность за принимавшиеся им решения.

Первая роковая ошибка Николая II заключалась в его твердом намерении покинуть Могилев, хотя 27 февраля Ставка Главковерха — ​в силу стечения обстоятельств — ​превратилась в имперский центр, альтернативный Петрограду, где самочинные ИКГД и Совет рабочих депутатов покушались на властные прерогативы. Законный носитель верховных командования и правления подвергал их безусловной опасности, когда почти в одиночестве решил «поскорее» ехать в эпицентр кровавого бунта собственных солдат. Даже если бы трехротный батальон Георгиевского кавалера, генерал-майора Иосифа Пожарского, как и полагал генерал Алексеев, следовал впереди двух литерных поездов, то 800 чинов не могли предоставить Его Величеству абсолютной защиты в пункте назначения. К ночи 28 февраля общее количество военнослужащих, выступивших с оружием в руках против присяги, превысило 127 тысяч человек — ​и уже начиналось скрытое брожение в царскосельских частях, попавших под пагубное влияние революционных агитаторов на фоне слухов о петроградском восстании.

Позиция наштаверха Алексеева, Генерального штаба генерал-лейтенанта Александра Лукомского, занимавшего должность генерал-квартирмейстера, и других ставских офицеров, справедливо считавших путешествие царя опасным, значения для него не имела. При этом отсутствие Главковерха в Ставке в разгар подготовки активных операций на южном крыле Восточного фронта отражалось на единоличном командовании с нарушением установленной иерархии. На больного Алексеева Николай II перекладывал тяжелую ответственность за состояние действующей армии накануне грядущего наступления, но всю полноту распорядительных прав на ТВД Его Величество увозил с собой.

Драматический отъезд Главковерха в Царское Село объяснялся тремя причинами: характерной педантичностью венценосца, еще до отъезда в Ставку пожелавшего вернуться с ТВД 1 марта^[151], настойчивыми уговорами императрицы Александры Федоровны^[152] и — ​тревогой за судьбу семьи на фоне петроградских беспорядков. Предыдущий случай, когда Главковерх оставил ТВД по частным причинам, уже произвел неприятное впечатление на представителей высшего генералитета Императорской армии^[153], теперь история вновь повторялась. Вместе с тем сам по себе факт Высочайшего возвращения совсем не гарантировал безопасности императрицы, наследника и Великих княжон, если бы в царскосельском гарнизоне вспыхнули беспорядки или состоялось нападение петроградских солдат и рабочих на резиденцию августейшей семьи. Единственный выход заключался в ее поспешном вывозе в Могилев, для чего существовали технические возможности как минимум до утра 28 февраля.

В отказе от необходимой эвакуации, несмотря на осторожные пожелания со стороны обер-гофмаршала Высочайшего Двора, генерала от кавалерии, генерал-адъютанта графа Павла Бенкендорфа, заведовавшего гофмаршальской частью, и генерала Гротена, заключалась вторая роковая ошибка бесстрастного монарха. Оставляя близких людей в Царском Селе, он делал их заложниками развития революционной ситуации. Ко всему прочему, Николай II собирался возвращаться домой более длинным маршрутом, избранным дворцовым комендантом, Свиты Его Величества генерал-майором Владимиром Воейковым, теряя бесценные часы.

Полное сосредоточение фронтовых войск в окрестностях Петрограда требовало как минимум двух-трех суток. Но время работало против старого порядка. При этом государь и генерал Иванов — ​в отличие от Алексеева, допускавшего возможность наступления на столицу — ​все же более склонялись к ее умиротворению путем демонстрации внешней силы и достижения умеренного компромисса, хотя символическая степень готовности к нему со стороны царя оказалась совершенно недостаточной для изменившихся требований. С поразительным упорством Его Величество отвергал все поступавшие предложения, в том числе Великого князя Михаила Александровича и членов Государственного совета, о немедленном обновлении правительства, чем лишал власть всякой опоры в обществе. По необъяснимой традиции царь вновь непоправимо опаздывал и примерно на четыре часа задержал ответ князю Голицыну с информацией об отказе в отставке, назначении Иванова и направлении к столице регулярных войск из действующей армии. До самоличного прибытия в Царское Село Николай II отклонял даже те минимальные перемены в организации правительства, на которые в принципе соглашался, избрав в качестве поведения бездействие и ожидание — ​недопустимые для государственного деятеля в кризисных обстоятельствах. Вместо того, чтобы попытаться привлечь к себе максимально возможное количество сторонников при помощи маневров и всевозможных уступок, император ограничился ролью пассивного созерцателя, не видевшего прямой опасности для престола.

В результате самоувольнения министров, тихо разошедшихся по частным квартирам и не пожелавших сохранить Кабинет в качестве легитимного института под защитой чинов отряда генерала Занкевича, на вершине правительственной вертикали возникла пустота. И сравнительно быстро ее заполнили члены ИКГД во главе с Родзянко, предъявившие претензии на брошенное управление, о чем позднее сообщал Савич: «Во главе революции оказался человек, который ее в душе глубоко ненавидел. Ему показалось, что он попал в тупик, что иного выхода для него не осталось <…> Он уже не руководил событиями, не был хозяином своих действий, значения коих он даже не всегда понимал, во всяком случае не учитывал их последствий. Стихия его несла все вперед по скользкому пути, как несет в бурю волна утлую щепку».^[154] Примерно так оценивал ситуацию и генерал Головин, полагавший, что «Родзянко и либеральная общественность» сразу же поплыли «по течению революции»^[155] в надежде овладеть стихийным движением. Ей оказывалось лишь локальное сопротивление. «Я вижу революцию, но я не вижу контрреволюции»^[156], — ​говорил статс-секретарь Его Величества, гофмейстер Александр Кривошеин, наблюдавший за буйными солдатами из окна просторной квартиры своего дома на Сергиевской улице.^[157]

Тем не менее с ночи 28 февраля Дума — ​не как учреждение, а как помещение, если вспомнить известный вопрос Милюкова^[158] — ​начала превращаться в признанный политический центр или «фетиш власти», сыгравший определенную роль «в трудную минуту»^[159], как полагал Родзянко. Небезосновательно он считал, что при отказе умеренных думцев от каких-либо практических действий солдаты, занявшие 27 февраля Таврический дворец, в определенный момент просто бы их перебили.^[160] Кроме того, наверняка важную роль в поведении членов ИКГД играл почти беспроигрышный расчет на амнистию в случае подавления петроградских беспорядков и возобновления думских занятий. О том верно рассуждал Шульгин. Новый Кабинет — ​ответственный теперь перед Думой — ​конечно бы амнистировал членов ИКГД в случае их ареста и привлечения к ответственности.

В два-три часа ночи Алексеев и другие старшие чины Ставки, получившие донесения графа Капниста и генерала Беляева, знали о создании думского «Комитета водворения порядка», а также о занятии мятежниками Мариинского дворца и уходе из него министров. Таким образом, вопрос о Высочайшем переназначении состава правительства приобрел первостепенную важность. Но Николай II его не восстановил^[161], очевидно, продолжая считать действующим Кабинет князя Голицына. В том состояла третья ошибка венценосца, отказавшегося от создания в любом населенном пункте эффективного конкурента думскому Комитету в лице нового Совета министров.

Чем же объяснить столь фатальную пассивность представителей старого порядка, включая старших начальников бездомного отряда правительственных сил и царских министров?.. Ведь оба дворца — ​Мариинский и Зимний — ​они покинули бесславно, подав плохой пример для подражания.

Возможно, что наиболее убедительный ответ предлагал Головин, искавший объяснение не в популярной конспирологии или закулисных интригах современников, а в социально-психологических причинах человеческого поведения. Потеря уверенности представителями русских элит, включая высшую бюрократию, в целесообразности единоличного правления Его Величества, привела к моральной усталости многих честных исполнителей Высочайших повелений. В итоге вера в эффективность традиционного самодержавия, с точки зрения ученого, оказалась «подорвана даже в недрах самого правительственного аппарата».^[162] В конечном счете «государь оказался морально изолированным» от общества и опирался лишь на «кучку людей», не веривших «в идею, защищать которую им поручалось».^[163] Поразительная бездеятельность министров и генералов была следствием их скрытого разочарования в неизменности формы правления, даже если в том им не хотелось признаваться.

Напротив, вечером 27 и в ночь на 28 февраля в Ставке ничего подобного не происходило. Высочайшие повеления исполнялись. Наштаверх Алексеев, проводивший венценосца на вокзал, отказался от положенного отдыха, несмотря на скверное самочувствие. Почти до четырех часов утра Михаил Васильевич отдавал необходимые распоряжения об усилении артиллерией фронтовых частей, назначенных в Петроградский поход, продолжал знакомиться с поступавшими донесениями и рассылал запросы, касавшиеся уточнения обстановки за пределами столицы.^[164] По существу, ночью 28 февраля Штаб Главковерха, управлявший войсками четырех фронтов, не считая отдельной Кавказской армии, оставался последним имперским институтом, сохранившим вместе с дееспособностью строгую подчиненность непосредственно императору — ​с обеспечением его безопасности по месту пребывания в Могилеве.

Однако значения столь важного обстоятельства Николай II не оценил.

 

---

Окончание. Начало в № 10 и 11. Даты приводятся по юлианскому календарю.

 

1. Раздел первый. Основные Государственные Законы // Свод Законов Российской Империи дополненный по Продолжениям 1906, 1908, 1909 и 1910 г. г. и позднейшим узаконениям 1911 и 1912 г. г. / Под ред. А. А. Добровольского / Сост. Н. Е. Озерецковский и П. С. Цыпкин. Кн. первая. Т. I—IV. Второе изд. СПб., 1913 [далее: ОГЗ // СЗРИ]. С. 1 [Стб. 2].

2. Шульгин В. В. Дни. // Шульгин В. В. Дни. 1920: Записки / Сост. и авт. вступит. ст. Д. А. Жуков. Комм. Ю. В. Мухачева. М., 1989. С. 166.

3. Здесь и далее автор использует термин Кабинет в качестве синонима слов Совет министров и правительство, но не в значении высшего органа исполнительной власти, ответственного перед законодательными палатами государства. Высочайшее решение о предоставлении Совету министров Российской империи такового статуса воспоследовало лишь во Пскове поздним вечером 1 марта 1917 г.

4. Курс государственной науки Б. [Н.] Чичерина. Ч. I. Общее государственное право. М., 1894. С. 418.

5. Допрос князя Н. Д. Голицына. 21 апреля 1917 // Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства. Т. II. Л.—М., 1925. С. 267.

6. Там же. С. 266.

7. Покровский Н. Н. Последний в Мариинском дворце: воспоминания министра иностранных дел / Сост., вступит. ст. С. В. Куликова. М., 2015. С. 219.

8. Там же.

9. Кроме перечисленных лиц в служебном кабинете присутствовали его хозяин, государственный секретарь, статс-секретарь Его Величества, тайный советник С. Е. Крыжановский и военный министр, генерал от инфантерии М. А. Беляев (см.: Допрос ген[ерала] М. А. Беляева. 19 апреля 1917 г. // Падение царского режима. Т. II. С. 242).

10. В 1937 г. по обвинению в контрреволюционной агитации расстрелян органами НКВД на Бутовском полигоне в Московской области.

11. Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. [Л.], 1927. С. 96.

12. Во время последующих переговоров по прямому проводу с Георгиевским кавалером и начальником Штаба Верховного Главнокомандующего, генералом от инфантерии М. В. Алексеевым, начавшихся в половине одиннадцатого вечера в доме военного министра (Довмин: набережная реки Мойки, 67), Великий князь Михаил Александрович — ​через наштаверха — ​просил Николая II согласиться с просьбой Председателя Совета министров об его увольнении и с предложением назначить очередной состав Кабинета путем создания так называемого «министерства доверия», выражал готовность «безотлагательно объявить об этом от Высочайшего Вашего Императорского Величества имени» и рекомендовал на должность премьера князя Г. Е. Львова (см.: Док. № 19. Запись разговора по прямому проводу начальника Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексеева и генерал-инспектора кавалерии великого князя Михаила Александровича… 27 февраля 1917 г. // Ставка и революция. Штаб Верховного главнокомандующего и революционные события 1917 — ​начала 1918 г. по документам Российского государственного военно-исторического архива. Сб. документов. Т. I. 18 февраля — ​18 июня 1917 г. / Сост.: М. В. Абашина, Н. Г. Захарова, С. А. Харитонов, О. В. Чистяков. М., 2019. С. 146). Таким образом, можно полагать, что Великий князь Михаил Александрович был бы готов выступить от Высочайшего имени в Петрограде, но только с Высочайшего согласия, чтобы избежать обвинений в узурпации царской власти или в покушении на нее.

13. Допрос князя Н. Д. Голицына. С. 267. «Самое важное политическое событие времени», — ​так назвал Г. М. Катков неудавшиеся переговоры между князем Н. Д. Голицыным, Великим князем Михаилом Александровичем и М. В. Родзянко (см.: Катков Г. М. Февральская революция. Париж, 1984. С. 291). Трудно сказать, как стали бы развиваться события в Петрограде, если бы Его Императорское Высочество все-таки принял на себя обязанности регента с увольнением старого состава Совета министров — ​и поздним вечером 27 февраля 1917 г. назначил новый Кабинет во главе с князем Г. Е. Львовым, опиравшимся на поддержку умеренной части думцев.

14. Великий князь Михаил Александрович вместе с М. А. Беляевым уехали на автомобиле из Мариинского дворца в Довмин для обращения по прямому проводу на Высочайшее имя (см.: Допрос ген[ерала] М. А. Беляева. С. 242). Во время вышеупомянутых переговоров Его Императорского Высочества с М. В. Алексеевым и ожидания ответа от государя на сделанные предложения автомобиль Великого князя был спрятан шофером Козловским во дворе Довмина (см.: Матвеев А. С. Великий князь Михаил Александрович в дни переворота // Февраль 1917 года глазами очевидцев / Сост., предисл., коммент. д. и. н. С. В. Волкова [далее: Февраль 1917]. М., 2017. С. 419).

15. Вместе с председателем Государственной думы, действительным статским советником в звании камергера М. В. Родзянко в Мариинский дворец для переговоров с членами Совета министров и Великим князем Михаилом Александровичем приезжали думцы кадет Н. В. Некрасов, октябрист И. И. Дмитрюков и земец-октябрист Н. В. Савич (см. подробнее: Савич Н. В. Воспоминания. СПб., 1993. С. 200—203).

16. «Люди были, видимо, очень расстроены, растеряны», — ​вспоминал Н. В. Савич (см.: Там же. С. 201).

17. Допрос князя Н. Д. Голицына. С. 266.

18. Катков Г. М. Февральская революция. С. 287.

19. Курс государственной науки Б. [Н.] Чичерина. Ч. III. Политика. М., 1898. С. 396.

20. Цит. по: Савич Н. В. Воспоминания. С. 203.

21. Суханов Ник. Записки о революции. Кн. 1. Пг., 1919. С. 106.

22. Кригер-Войновский Э. Б., Спроге В. Э. Записки инженера. Воспоминания, впечатления, мысли о революции. М., 1999 [далее: Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера]. С. 91.

23. Во всяком случае в доступных источниках о том нет никаких упоминаний.

24. По другой версии у Мариинского дворца стояли два полевых орудия, а в дворцовом помещении около швейцарской — ​по слухам — ​якобы находилось до роты пехоты (см.: Господину Председателю ЧСК. Дополнительное показание [А. Д. Протопопова] (11 сентября [1917]) // Падение царского режима. Т. IV. Записки А. Д. Протопопова и С. П. Белецкого. Л., 1925. С. 101). Но вопрос о боеготовности и боеспособности настоящих сил остается открытым. Судя по поведению министров, они не воспринимали охранение всерьез.

25. Расстояние от Адмиралтейства до Мариинского дворца составляло менее километра.

26. Шаховской В. Н. «Sic transit gloria mundi» (Так проходит мирская слава) 1893—1917 г. г. Париж, 1952. С. 202. Н. В. Савич ошибался, когда утверждал в мемуарах, что Великий князь Михаил Александрович вернулся из Довмина в Мариинский дворец с рассказом о неудаче своих переговоров с государем (см.: Савич Н. В. Воспоминания. С. 203). В действительности Его Высочество выехал из Довмина в три часа ночи 28 февраля, но не смог проехать на Варшавский вокзал, чтобы вернуться в Гатчину, и в четвертом часу ночи приехал в Зимний дворец, где находились чины отряда Генерального штаба (далее — ​ГШ) генерал-майора М. И. Занкевича (см.: Док. № 41. Сношение военного министра М. А. Беляева [–] начальнику Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексееву… 28 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С. 160—161; Матвеев А. С. Великий князь Михаил Александрович… С. 419).

27. Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917—1918 гг. Ч. I. Зарождение контрреволюции и первая ее вспышка. Кн. 1-я. [Париж — ​Tallinn, 1937]. Приложение к «Иллюстрированной России» на 1937. Кн. 23. С. 13. Разрядка в цитате.

28. Вероятно, точнее: пребывание в присутственном месте, так как никаких вопросов в «заседании» не обсуждалось.

29. Покровский Н. Н. Последний в Мариинском дворце. С. 219.

30. Со слов Н. Н. Покровского близкому сотруднику: Татищев Б. А. Крушение. 1916—1917 гг. Воспоминания // Возрождение (Париж). 1949. Июль. Тетрадь 4. С. 129.

31. Председатель Совета министров, действительный тайный советник князь Н. Д. Голицын скрылся и ушел ночевать к действительному статскому советнику в должности шталмейстера И. Н. Лодыженскому, управлявшему делами Совета министров (домашний адрес (д/а): Театральная площадь, 12)); министр внутренних дел, действительный статский советник А. Д. Протопопов еще до конца заседания оставил свою должность по настоянию князя Голицына под предлогом «болезни» и отправился из дворца в здание государственного контроля (набережная реки Мойки, 76); разошлись по домам — ​министр финансов, тайный советник, баронет П. Л. Барк (д/а: набережная реки Мойки, 45) и государственный контролер, действительный статский советник в звании камергера С. Г. Феодосьев (д/а:?); министр юстиции, тайный советник, егермейстер Н. А. Добровольский нашел убежище в Итальянском посольстве (Морская, 43); военный министр, генерал от инфантерии М. А. Беляев уехал вместе с Великим князем Михаилом Александровичем в Довмин; министр Императорского Двора и уделов, генерал от кавалерии и генерал-адъютант граф В. Б. Фредерикс находился в Ставке в ожидании отъезда из Могилева; министр торговли и промышленности, действительный статский советник в должности гофмейстера князь В. Н. Шаховской пришел на квартиру к отцу, члену Совета Государственного Банка и гласному Петроградского губернского земского собрания, тайному советнику князю Н. И. Шаховскому, жившему недалеко от Мариинского дворца (д/а: Лермонтовский, 30), но провел ночь по соседству — ​в доме у знакомого священника своих близких родственников; министр земледелия и государственных имуществ, гофмейстер Высочайшего Двора А. А. Риттих пришел просить убежища в МИД (Дворцовая площадь, 6) и остался в семье Покровских (д/а: Дворцовая набережная, 6). Скорее всего, ночевал дома Главноуправляющий государственным здравоохранением, доктор медицины, тайный советник Г. Е. Рейн (д/а: Спасская, 37). Отсутствовали в последнем заседании Кабинета: морской министр, адмирал и генерал-адъютант И. К. Григорович — ​по болезни, министр просвещения, заслуженный профессор и доктор медицины, тайный советник Н. К. Кульчицкий и обер-прокурор Святейшего Синода, действительный статский советник Н. П. Раев (д/а: Миллионная, 12). Не установлено местопребывание в ночь с 27 на 28 февраля государственного секретаря, статс-секретаря Его Величества, тайного советника С. Е. Крыжановского (д/а: Литейный, 44).

32. Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера. С. 91—92. О том же см.: Шаховской В. Н. «Sic transit gloria mundi». С. 202.

33. Дворцовая площадь, 10.

34. Док. № 20. Рескрипт императора Николая II председателю Совета министров князю Н. Д. Голицыну… 27 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С. 148.

35. Тем более выглядит странным утверждение Г. Е. Рейна: «Совет министров во главе с его Председателем, убедившись в отсутствии силы, на которую можно было бы опереться в Петрограде, покинул Мариинский дворец» (см.: Рейн Г. Е. Из пережитого 1907—1918. Врачебно-Санитарная реформа и учреждение Министерства Народного Здравия в России. Очерк главнейших политических течений в России за последние годы Царствования Императора Николая II. Т. 2. Берлин, [1935]. С. 239—240). Определенная сила — ​в лице отряда ГШ генерал-майора М. И. Занкевича с пулеметами и артиллерией — ​находилась менее чем в километре от Мариинского дворца. Но ни чины отряда, ни члены правительства не стали искать друг друга.

36. Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера. С. 92.

37. Покровский Н. Н. Последний в Мариинском дворце. С. 219.

38. Там же.

39. Очевидно, не позднее половины второго ночи 28 февраля (см.: Док. № 27. Сношение военного министра М. А. Беляева [–] дворцовому коменданту В. Н. Воейкову… 28 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С 152).

40. Цит. мемуаристом по рассказу Н. Н. Покровского: Татищев Б. А. Крушение. С. 129.

41. Док. № 46. Сношение военного министра М. А. Беляева [–] начальнику Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексееву… 28 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С. 164.

42. Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера. С. 92—93; Покровский Н. Н. Последний в Мариинском дворце. С. 219—220.

43. Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера. С. 93.

44. С точки зрения Л.-гв. полковника Измайловского полка Б. В. Фомина — ​кавалера ордена св. равноапостольного князя Владимира IV ст. с мечами и бантом и других наград за боевые отличия на полях сражений Великой войны, находившегося 27—28 февраля в составе сводного отряда правительственных сил, «только самая небольшая часть солдат петроградского гарнизона приняла участие в беспорядках и пользовалась ими для достижения политических целей; большинство же видело в этих беспорядках лишь средство для удовлетворения самых разнообразных шкурнических интересов и для борьбы с офицерами» (см.: Фомин Б. В. Первые месяцы после Февральской революции в запасном батальоне Лейб-гвардии Измайловского полка // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 293).

45. Суханов Ник. Записки о революции. С. 89. Разрядка в тексте цитаты.

46. Н. Н. Суханов считал самым энергичным и деятельным членом Исполкома освобожденного из-под стражи 27 февраля 1917 г. бывшего секретаря Рабочей группы ЦВПК Б. О. Богданова (см.: Там же. С. 95) — ​члена РСДРП(о), который после Октябрьского переворота 1917 г. провел в большевистских ссылках, тюрьмах и лагерях более четверти века.

47. Ходнев Д. И. Февральская революция и запасной батальон Лейб-гвардии Финляндского полка // 1917 год в судьбах России и мира. С. 270—271.

48. Допрос князя Н. Д. Голицына. С. 267; Савич Н. В. Воспоминания. С. 202.

49. Воспоминания графини Л. Н. Воронцовой-Дашковой о Великом князе Михаиле Александровиче, см.: Гуль Р. Б. Я унес Россию. Т. II. Россия во Франции. М.—​Берлин, 2019. С. 221.

50. Д/а: Таврическая, 11.

51. К ночи 28 февраля члены Комитета Петроградских журналистов (КПЖ), экстренно освещавшие текущие события в связи с отсутствием столичных газет, в своих «Известиях» стали называть ВКГД иначе: Исполнительный комитет Государственной думы (ИКГД; см. например: Hoover Institution Archives (HIA). Izvestiia revoliutsionnoi nedeli Collection. Folder «Revolutionary event in Petrograd, F 27–Mr 5, 1917». «Известия» 28-го февраля. Машинопись. Л. 06—09). Здесь и далее автор использует аббревиатуру ИКГД в соответствии с практикой сотрудников КПЖ и авторов-составителей многочисленных документов, направлявшихся в дальнейшем из Петрограда в Ставку (см. например: док. №№ 69, 73, 80 и др. // Ставка и революция. С. 181, 185, 190, 197). Вероятно, равноценны оба названия Комитета: ВКГД и ИКГД.

52. Председателя Государственного совета Российской империи действительного тайного советника и статс-секретаря Его Величества И. Г. Щегловитова примерно в пятом часу вечера 27 февраля доставили в Думу под охраной студентов, вооруженных саблями. «Депутаты были этим крайне обескуражены, а умеренные [думцы] призвали Родзянко освободить Щегловитова, поскольку, как председатель законодательного органа, он пользовался личной неприкосновенностью», — ​вспоминал Керенский (см.: Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 183; о том же см.: Ичас М. М. 27 и 28 февраля 1917 года // Февраль 1917. С. 153). М. В. Родзянко попытался наделить Щегловитова статусом «гостя», но Керенский объявил его арестованным с препровождением юриста в так называемый «Правительственный павильон» — ​отдельный комфортабельный флигель, соединенный галереей с главным залом Думы, где располагались министры, приезжавшие для выступлений на думских сессиях. Очевидно, что в тот момент Родзянко и Керенский по-разному смотрели на события, происходившие в Петрограде, и их перспективы. «Половина сделана: из правительства вынуты мозги, — ​вспоминал об аресте Щегловитова бывший думец и инженер путей сообщения А. А. Бубликов. — ​Это был несомненно не только вреднейший, но [и] умнейший из советников Николая [II]»
(см.: Бубликов А. А. Русская революция (ее начало, арест Царя, перспективы). Впечатления и мысли очевидца и участника. Нью-Йорк, 1918. С. 19).

53. Допрос князя Н. Д. Голицына. С. 264—265.

54. Покровский Н. Н. Последний в Мариинском дворце. С. 219.

55. Родзянко М. В. Государственная дума и Февральская 1917 года революция // Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. Полное издание записок Председателя Государственной Думы. С дополнениями Е. Ф. Родзянко. М., 2002. С. 296. Об угрозе анархии по свидетельству современников см. например: Суханов Ник. Записки о революции. С. 92; Шидловский С. И. Воспоминания // Страна гибнет сегодня / Сост., послесл., прим. С. М. Исхакова. М., 1991. С. 121.

56. Суханов Ник. Записки о революции. С. 96.

57. Там же. С. 97—98.

58. См. например: Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. М., 1996. С. 186; Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. С. 457; Шульгин В. В. Дни. С. 192; Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917—1918 гг. С. 26—29; Катков Г. М. Февральская революция. С. 291, 296—297.

59. Савич Н. В. Воспоминания. С. 204—205. Курсив наш.

60. На протяжении предыдущих часов ее созданию предшествовала деятельность так называемого «штаба Керенского» — ​неформальной группы думцев, которые, как сообщал петербургский историк А. Б. Николаев, могли принимать поступавшие сообщения, «оперативно и успешно на них реагировать» (см.: Николаев А. Б. Государственная Дума и Февральская революция: 27 февраля — ​3 марта 1917 года // Первая мировая война и конец Российской империи. Т. 3. Февральская революция / Изд. 2. СПб., 2014. С. 253; Николаев А. Б. Революция и власть: IV Государственная дума 27 февраля — ​3 марта 1917 года. СПб., 2005. С. 194). Вместе с тем до прихода вечером 27 февраля в Таврический дворец чинов 1-го пехотного запасного полка, по признанию А. Ф. Керенского, лица, «находившиеся в Гос[ударственной] Думе фактически не располагали ни одним ружьем» (цит. по: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. М., 2006. С. 19). При этом, например, Н. Н. Суханов скептически оценивал боеготовность и способности пришедших военнослужащих защитить Думу, несмотря на наличие у них артиллерийских орудий и пулеметов. «Благодарение судьбе! — ​восклицал мемуарист, — ​царизм был беспомощен: для него не нашлось дисциплинированной роты…» (см.: Суханов Ник. Записки о революции. С. 109). Примерно о том же заявлял А. Ф. Керенский, убеждавший читателей в том, что вечером 27 февраля «в Петрограде в распоряжении прежнего правительства не было ни одного солдата, решившего пойти против народа и Думы» (см.: Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 185). В действительности такие роты и солдаты находились в составе отряда правительственных сил ГШ генерал-майора М. И. Занкевича. Но он и другие старшие чины вели себя пассивно.

61. На 15 февраля 1917 г. налицо в полку насчитывались: 9 771 нижний чин (списочного состава — ​15 085) и 174 офицера (списочного состава — ​278). Командир полка подполковник В. И. Чубаков 27 февраля объявил себя больным (см.: Николаев А. Б. Государственная Дума и Февральская революция… С. 251).

62. Генерал-майор (1917). В 1918 г. после участия в ликвидации 19-й пехотной запасной бригады при демобилизации старой армии уволен от службы. Умер 21 января 1942 г. в блокадном Ленинграде (улица Зверинская, дом 2, квартира 19) в возрасте 77 лет. Вопрос о мотивации поступка К. Ф. Лучивки-Неслуховского 27 февраля 1917 г. требует дополнительного изучения. Вряд ли заслуженный штаб-офицер с высшим юридическим образованием заранее не продумал реабилитирующих оснований для объяснения своего поведения на случай подавления беспорядков в Петрограде. Например, полковник вполне мог заявить, что после потери связи с окружным командованием в обстановке стихийного восстания гарнизона единственным центром законной власти в мятежной столице оставалась Государственная дума. Поэтому к Таврическому дворцу К. Ф. Лучивка-Неслуховской и привел многотысячный полк, чтобы сохранить дисциплину и не допустить перехода его чинов на сторону участников солдатского бунта в тот момент, когда командир части объявил себя больным.

63. Шульгин В. В. Дни. С. 191.

64. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 185.

65. Цит. по: Шульгин В. В. Дни. С. 192.

66. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 185. При этом одни современники полагали, что работа ВК, которую вдохновлял А. Ф. Керенский, шла «на всех парах», а другие «скептически посмеивались» над ее деятельностью и в ответ на вопросы «безнадежно махали рукой» (см.: Суханов Ник. Записки о революции. С. 104).

67. Подробнее о деятельности ВК см.: Николаев А. Б. Государственная Дума и Февральская революция… С. 253—256. Около 21 часа 27 февраля члены думской ВК и импровизированного военного штаба, возникшего в вечерние часы при Совете, объединили свои усилия (см.: Там же. С. 257).

68. Суханов Ник. Записки о революции. С. 99.

69. В эмиграции события 27—28 февраля примерно так оценивал известный ихтиолог и бывший член I Государственной думы от Уральской области Н. А. Бородин (см.: Бородин Н. А. Идеалы и действительность. Сорок лет жизни и работы рядового русского интеллигента (1879—1919). Берлин—​Париж, 1930. С. 160).

70. Док. № 25. Сношение помощника начальника МГШ графа А. П. Капниста [–] начальнику Морского штаба Верховного главнокомандующего А. И. Русину… 28 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С. 150.

71. Савич Н. В. Воспоминания. С. 205.

72. Д/а: Сергиевская, 40.

73. Д/а: Поварской переулок, 12.

74. Станкевич В. Б. Революция // Страна гибнет сегодня. С. 236.

75. Шульгин В. В. Дни. С. 192.

76. Станкевич В. Б. Революция. С. 236.

77. Шульгин В. В. Дни. С. 184.

78. См. например: Пешехонов А. В. Первые недели // Страна гибнет сегодня. С. 264.

79. Френкин М. С. Русская армия и революция 1917—1918. Мюнхен, 1978. С. 39—41.

80. По замечанию члена Думы от Риги, князя С. П. Мансырева (см.: Мансырев С. П. Мои воспоминания о Государственной думе // Страна гибнет сегодня. С. 109).

81. Суханов Ник. Записки о революции. С. 97, 99.

82. Мансырев С. П. Мои воспоминания о Государственной думе. С. 110. Вместе с тем совместное пребывание членов ИКГД и советских деятелей в стенах Таврического дворца вечером 27 февраля способствовало распространению популярных заблуждений о том, что антиправительственные распоряжения «получены от самой Думы, „возглавившей революцию“», тогда как в ее занятиях был объявлен перерыв и сотни думцев «слонялись без дела» (см.: Там же).

83. Пешехонов А. В. Первые недели. С. 268.

84. Здесь следует напомнить, что Великий князь Михаил Александрович, находившийся в Довмине, обратился по прямому проводу на Высочайшее имя с предложением об обновлении Совета министров и назначении его председателем князя Г. Е. Львова в 22. 30.

85. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 186.

86. Шидловский С. И. Воспоминания // Страна гибнет сегодня. С. 144.

87. Шульгин В. В. Дни. С. 185.

88. Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. С. 110.

89. Савич Н. В. Воспоминания. С. 205.

90. О глубоком различии политических и социальных идеалов разных членов ИКГД сообщалось уже 28 февраля (см.: HIA. Izvestiia revoliutsionnoi nedeli Collection. Folder «Revolutionary event in Petrograd, F 27–Mr 5, 1917». «Известия» 28-го февраля. № 2. Задачи Исполнительного Комитета Госуд[арственной] Думы [далее: ИКГД]. Машинопись. Л. 09).

91. Мансырев С. П. Мои воспоминания о Государственной думе. С. 109.

92. «Во всю мою жизнь я не встречал более законченного типа дурака, притом с большими претензиями, — ​вспоминал о своем гимназическом однокашнике князь Г. Н. Трубецкой. — ​Мы постоянно его морочили, он был готов поверить самой невероятной истории, потом раздуть ее, прибавляя всякие отсебятины, и распространять как очевидец» (см.: Трубецкой Г. Н. Воспоминания русского дипломата. М., 2020. С. 136). Учитывая ту печальную роль, которую в период 22—26 августа 1917 г. В. Н. Львов сыграл в конфликте между А. Ф. Керенским и Георгиевским кавалером, генералом от инфантерии Л. Г. Корниловым, настоящее свидетельство следует считать заслуживающим внимания.

93. Георгиевское оружие «за то, что с отличным мужеством выполнял поручения командира Гвардейского корпуса в ночь на 26-е Августа 1914 года, когда, будучи послан на позицию у Гельчева с поручением, способствовал удержанию, во что бы то ни стало, за частями сильно теснимой 2-й гвардейской пехотной дивизии занятых ею позиций, правильной оценкой обстановки, хладнокровием под сильнейшим огнем и своевременной ориентировкой командира корпуса и передачей его распоряжений сильно содействовал удержанию позиции» // Высочайший приказ Января 30-го дня 1915 года. С. 11.

94. Суханов Ник. Записки о революции. С. 106. Разрядка в тексте цитаты.

95. Савич Н. В. Воспоминания. С. 205; Шидловский С. И. Воспоминания. С. 127; Шульгин В. В. Дни. С. 192.

96. Шульгин В. В. Дни. С. 192. Курсив наш.

97. Милюков П. Н. Воспоминания. С. 457.

98. Бубликов А. А. Русская революция. С. 20—21.

99. Остается неясным, звонил ли сам М. В. Родзянко Л.-гв. полковнику князю К. С. Аргутинскому-Долгорукову или телефонный запрос командиру запасного батальона был сделан от имени председателя Думы.

100. Андоленко С. П. Преображенцы в Великую и гражданскую войны. 1914—1920 годы / Сост. А. А. Тизенгаузен и С. Б. Патрикеев. СПб., 2010. С. 260.

101. Скорее всего, в примерном интервале от без четверти одиннадцать до половины двенадцатого.

102. В 1920 г. расстрелян большевиками в Тифлисе.

103. В 1937 г. по обвинению в принадлежности к контрреволюционной террористической организации расстрелян органами НКВД в Москве.

104. Андоленко С. П. Преображенцы в Великую и гражданскую войны. С. 260.

105. По утверждению мемуариста (см.: Шидловский С. И. Воспоминания. С. 127), в Думу звонил его племянник-преображенец. Вместе с тем в списках господ офицеров Л.-гв. Преображенского полка офицера с такой фамилией нет (см.: IX. Офицеры Л.-гв. Преображенского полка, состоявшие в списках полка во время войны 1914—1917 // Андоленко С. П. Преображенцы в Великую и гражданскую войны. С. 383—395). В то же время в 1893—1894 гг. в обер-офицерском чине в полку служил Константин Михайлович Шидловский (см.: II. Список бывших офицеров Л.-гв. Преображенского полка к 1 января 1914 г. // Там же. С. 367; по одной из версий — ​в чине гвардейского поручика-преображенца расстрелян большевиками в 1920 г.). Уместно предположить, что С. И. Шидловский разговаривал по телефону с ним — ​и теоретически он мог оказаться в собрании вечером 27 февраля. Но у мемуариста не было брата с именем Михаил, поэтому остается открытым вопрос о том, кто все-таки звонил в Думу от имени офицеров-преображенцев, служивших в запасном батальоне. По свидетельству другого очевидца, звонок из офицерского собрания с заявлением о переходе преображенцев в распоряжение Государственной думы раздался позднее — ​сразу после объявления о намерении членов ИКГД взять функции правительства в свои руки. По телефону с П. Н. Милюковым говорил «какой-то несомненный „интеллигент“» (см.: Суханов Ник. Записки о революции. С. 107). По версии Милюкова, подтверждавшего факт звонка, с неизвестным абонентом разговаривал барон Б. А. Энгельгардт — ​но не после, а перед тем, как председатель Думы счел целесообразным взятие власти членами ИКГД. Полковник немедленно прошел к М. В. Родзянко и доложил о телефонограмме, чем, возможно, повлиял на его окончательное решение (см.: Милюков П. Н. Воспоминания. С. 457; о том же см.: Пешехонов А. В. Первые недели (Из воспоминаний о революции) 27 февраля // Страна гибнет сегодня. С. 265).

106. Цит. по: Шидловский С. И. Воспоминания. С. 127.

107. Савич Н. В. Воспоминания. С. 206.

108. Андоленко С. П. Преображенцы в Великую и гражданскую войны. С. 261.

109. Здесь: правительства.

110. Савич Н. В. Воспоминания. С. 206—207.

111. Там же. С. 207; Милюков П. Н. Воспоминания. С. 457; Пешехонов А. В. Первые недели. С. 265; Шидловский С. И. Воспоминания. С. 127.

112. См. например: Милюков П. Н. Воспоминания. С. 457.

113. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 186.

114. Шульгин В. В. Дни. С. 192—193.

115. Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. С. 110.

116. Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917—1918 гг. С. 28.

117. «Уже с первых дней, если не часов, они перестали понимать друг друга: Милюков и Февральская революция, — ​писал в эмиграции меньшевик и публицист Г. Я. Аронсон. — ​Они долго мечтали друг о друге, но когда, наконец, встретились, то не узнали друг друга. Все в них оказалось друг другу враждебным. Раньше, чем что-нибудь произошло, они потеряли общий язык, потеряли доверие друг к другу» (см.: Аронсон Гр. П. Н. Милюков и Февральская революция // Аронсон Гр. Россия в эпоху революции. Исторические этюды и мемуары. Нью-Йорк, 1966. С. 35).

118. Суханов Ник. Записки о революции. С. 106. Курсив наш.

119. Пешехонов А. В. Первые недели. С. 265.

120. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 186. Автор склоняется к точке зрения, в соответствии с которой свидетельство А. В. Пешехонова более точное, так как воззвание членов ИКГД к населению с объяснением причин их притязаний на власть датировано 27 февраля.

121. 27 февраля. Понедельник // Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны / Отв. ред., сост. В. М. Хрусталев. Т. I. М., 2008. С. 200.

122. Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. С. 111.

123. Николаев А. Б. Государственная Дума и Февральская революция… С. 260. Подробнее о работе ВК ночью 28 февраля см.: Там же. С. 261—262.

124. Суханов Ник. Записки о революции. С. 108.

125. Там же. С. 114.

126. HIA. Izvestiia revoliutsionnoi nedeli Collection. Folder «Revolutionary event in Petrograd, F 27–Mr 5, 1917». «Известия» 28-го февраля. № 2. Задачи ИКГД. Л. 09. Подробнее о работе ВК ночью 28 февраля см.: Николаев А. Б. Государственная Дума и Февральская революция… С. 261—262.

127. HIA. Izvestiia revoliutsionnoi nedeli Collection. Folder «Revolutionary event in Petrograd, F 27–Mr 5, 1917». «Известия» 28-го февраля. № 2. Первые шаги Исполнительного Комитета. [Воззвание] I. Л. 07.

128. Возможно, в связи с тем, что решение о взятии власти было принято членами ИКГД в двенадцатом часу ночи 27 февраля.

129. В действительности подлинная разруха, в результате которой жители Петрограда оказались на пороге голодной смертности, наступила 12—14 месяцев спустя.

130. HIA. Izvestiia revoliutsionnoi nedeli Collection. Folder «Revolutionary event in Petrograd, F 27–Mr 5, 1917». «Известия» 28-го февраля. Первые шаги Исполнительного комитета». [Воззвание] II. Л. 07—08. Мелкие стилистические отличия по тексту см. например: Приложение № 3 (к стр. 28-й главы I‑й). Воззвание к народу Врем[енного] Комитета Государственной Думы, выпущенное в ночь с 12 марта (27 февраля) на 13 марта (28 февраля) 1917 г. // Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917—1918 гг. С. 47.

131. В данном случае авторы воззвания сознательно вводили читателей в заблуждение. Занятия Думы были прерваны в установленном порядке — ​и ночью 28 февраля она не могла ни к чему стремиться. Правильно было бы говорить о действиях и намерениях ИКГД, но это означало понижение статуса лиц, желавших выступать от имени законодательной палаты.

132. HIA. Izvestiia revoliutsionnoi nedeli Collection. Folder «Revolutionary event in Petrograd, F 27–Mr 5, 1917». «Известия» 28-го февраля. № 2. Задачи ИКГД. Л. 09.

133. Ibid.

134. Подробнее о составе и состоянии отряда правительственных сил, см.: Александров К. М. Ставка Верховного Главнокомандующего в дни петроградских беспорядков и солдатского бунта: 26—27 февраля 1917 года // Звезда. 2024. № 8. С. 157, 162.

135. Данильченко П. В. Роковая ночь в Зимнем дворце. 27 февраля 1917 года // Февраль 1917. С. 50.

136. Адлерберг А. А. Воспоминания о февральской революции // Военно-Исторический Вестник (Париж). 1975. Май и ноябрь. № 45 и 46. С. 32.

137. Воспоминания А. П. Балка из Архива Гуверовского Института войны, революции и мира (Стэнфорд, США), 1929 г. Последние пять дней царского Петрограда (23—28 февраля 1917 г.). Дневник последнего Петроградского Градоначальника в: Гибель царского Петрограда. Февральская революция глазами градоначальника А. П. Балка / Публ. В. Г. Бортневского и В. Ю. Черняева. Вступит. статья и комм. В. Ю. Черняева // Русское прошлое (Л.—​СПб.). 1991. № 1. С. 55.

138. Там же.

139. Данильченко П. В. Роковая ночь в Зимнем дворце. С. 50—51. По утверждению мемуариста, М. В. Родзянко по телефону передал ему приглашение приехать в Таврический дворец. Л.-гв. полковник П. В. Данильченко отказался и в ответ предложил председателю Думы явиться к нему.

140. Док. № 46. Сношение военного министра М. А. Беляева [–] начальнику Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексееву… 28 февраля 1917 г. С. 164. К сожалению, фамилии министров не сообщались, но можно предположить, что одним из них был адмирал И. К. Григорович.

141. Док. № 41. Сношение военного министра М. А. Беляева [–] начальнику Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексееву… 28 февраля 1917 г. С. 161; Допрос ген[ерала] М. А. Беляева. С. 242; Матвеев А. С. Великий князь Михаил Александрович в дни переворота. С. 419.

142. Данильченко П. В. Роковая ночь в Зимнем дворце. С. 52.

143. Там же. О том же см.: Допрос ген. С. С. Хабалова 22 марта 1917 г. // Падение царского режима. Т. I. Л., 1924. С. 203.

144. Технический способ и точное время передачи прошения требуют дополнительного изучения.

145. Док. № 28. Прошение членов Государственного совета по выбору… 28 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С. 152—153. Содержание и стиль прошения позволяют предположить, что к его составлению имел непосредственное отношение действительный статский советник А. И. Гучков.

146. Док. № 34. Рапорт начальника военных сообщений театра военных действий Н. М. Тихменева [–] начальнику Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексееву… 28 февраля 1917 г. // Там же. С. 156.

147. См. например: Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция 1914—1917 г. г. Кн. III. Нью-Йорк, 1962. С. 150.

148. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 516. Оп. 1доп. Д. 25. Пребывание Государя Императора в действующей армии. Февраль [–] Март 1917 г. Рукопись. Л. 7 об. [скан из Президентской библиотеки, копия в Личном архиве К. М. Александрова]; Допрос ген[ерала] Н. И. Иванова. 28 июня 1917 года // Падение царского режима. Т. V. М.—Л., 1926. С. 317.

149. ОГЗ // СЗРИ. С. 1 [Стб. 1—2].

150. С точки зрения автора, с 1906 г., когда в соответствии с обновленной редакцией свода ОГЗ государь император стал осуществлять «законодательную власть в единении с Государственным Советом и Государственною Думою» (ст. 7 главы первой ОГЗ // СЗРИ. С. 1 [Стб. 1]), он перестал быть самодержавным монархом, а Российская империя стала ограниченно-конституционной монархией.

151. Допрос Д. Н. Дубенского. 9 августа 1917 // Падение царского режима. Т. VI. М.—Л., 1926. С. 388.

152. См. например: Письмо № 644 от 22 февраля 1917 императрицы Александры Федоровны — ​Николаю II // Переписка Николая и Александры Романовых. Т. V. 1916—1917 г. г. М.—Л., 1927. С. 209.

153. Александров К. М. Ставка Верховного Главнокомандующего в 1914—1916 годах: к истории взаимоотношений императора Николая II и русского генералитета // Звезда. 2020. № 9. С. 157.

154. Савич Н. В. Воспоминания. С. 207.

155. Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917—1918 гг. С. 29.

156. Цит. по: Кривошеин В. А. Февральские дни в Петрограде в Семнадцатом году // Февраль 1917. С. 192.

157. Д/а: Сергиевская, 36.

158. Милюков П. Н. Воспоминания. С. 456.

159. Родзянко М. В. Государственная дума и Февральская 1917 года революция. С. 299.

160. Там же.

161. Судя по направлению к царскому поезду прошения членов Государственного совета, можно предположить, что как минимум последние донесения М. А. Беляева императору тоже были доставлены.

162. Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917—1918 гг. С. 19.

163. Там же. С. 24.

164. Подробнее см. док. №№ 29, 30, 32 // Ставка и революция. С. 153—155.