ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Александр Францев

* * *

Еще земля в кромешном тигле

не знала имени, но мы

вдруг родились и жить привыкли

в коротком отпуске у тьмы.

Чудить пустились без опаски,

не числя дней в календаре,

покуда ночь сгущала краски

в отдельно взятом октябре.

Уже на целый мир, казалось,

у тьмы не хватит темноты,

но света смертная усталость

была в дрожании звезды,

когда, принявшие по двести,

мы шли по слякоти домой

и лестниц вывихи в подъезде

маячили над головой.

И я не знал, чему поверить,

и был простой, как три рубля.

Ручной рулеткою измерить

хотел объем небытия.

Ведь кто-то площадь нежилую

сдает умершему внаем,

и словно рану ножевую

мы носим знание о нем.

Но в мире олова и жести,

где жить забыли не по лжи,

додумать некому на месте

устройство сложное души,

когда ее в починке держат,

на клозапине и воде,

и человеческую нежить

на двор пускают по нужде.

* * *

Но уже и не вспомнить, о чем разговор

заводили, качали права,

сколько стер накладных языков я с тех пор

о железные эти слова,

привыкая заочно к чужим берегам...

Вот он, каменной плотью оброс,

этот город, еще по любимым стихам

в черной книжке, знакомый до слез.

Как сворачивал Пушкин, бывало, сюда,

так с тех пор не простынут следы,

и все та же в ушко над канавкой моста

продевается нитка воды.

Намозолено рук о речной парапет,

протаращено зенок во мглу

ради этой речонки слепой, на просвет

розоватой, — случалось — к утру. 

Вот и ты, как положено, под аквилон

подставляешь исправно щеку´,

где стоят мертвецы, услыхавшие звон

на своем ненадежном веку.

* * *

...в такой тесноте...

                                  В. Х.

На дежурстве в пасмурной губернии

заварю последний доширак.

Все-то вы дела мои прескверные,

снова не поправишь вас никак.

Вот уж пальцы вспухнувшие треснули,   

прогорели к черту кирзачи.

Работяги с праздников болезные

маются в натруженной ночи.

Всё, что было — начисто стирается.

Память ничего не сбережет.

Лишь вода в системе надрывается,

через силу градус выдает

на пределе всякого терпения,

и еще не слышно никому,

как она доходит до кипения,

забранная заживо в трубу.

* * *

Не парк, а так — осинник при хрущевке.

Окошко, голуби, карниз…

И сонный день на бельевой веревке,

как одеяло рваное провис.

Все как всегда, как будто не случилось

на свете ничего, все как всегда.

Лишь небеса порожние на вырост, —

их отраженьем сытая вода

не поперхнулась в лужах; теплой «Талки»

не горше вкус, чем был, и голубей

хождение, и осень в грязном парке,

лениво заходящая с бубей.