ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

КИРИЛЛ ФАРАДЖЕВ

 

 

 

Письма из ЮАР

Роман

 

1

Помнишь, когда я первый раз оказалась в Москве, ты нанял для меня сопровождающего — Антона? Он раньше вроде был шофером Брежнева. Это, кстати, правда? Я тебе только мельком рассказывала о его приезде за машиной в Утрехт. Поскольку ты вопросов не задавал, было понятно, что он после этого на связь с тобой не выходил. Я тоже не хотела, чтобы ты беспокоился, — просто сообщила, что планы изменились и поездку в Россию придется пока отложить…

Еще в начале девяностых неподалеку от Утрехта, где я тогда снимала квартиру, организовали огромный авторынок. Антон мечтал туда попасть, и я пригласила его на следующее лето, решив, что с ним будет удобно вернуться в Москву, посмотрев Центральную Европу. Мы договорились — Антон получает зарплату, я беру на себя все дорожные расходы. А он везет меня любым маршрутом и в случае необходимости защищает, применяя лучшие боевые техники.

После того как меня отравил Джордж, не к ночи будь помянутый, у меня бывают проблемы с вестибулярным аппаратом, и я порой боюсь ехать в незнакомые страны без сопровождения. Впрочем, сейчас для своих семидесяти пяти я нахожусь в нормальной форме и, главное, выгляжу представительно. У любого возраста свои преимущества…

Антон прибыл вечером, часов в шесть. В квартире еще работали упаковщики и грузчики. Я отправляла мебель, ковры и фарфор на склад, потому что расторгла договор об аренде. Ты обосновался в Москве, Джордж, о котором мне еще придется кое-что рассказать, затеял строительство дома, Зульфи и Сандра даже не поздравляли меня с днем рождения… Я не собиралась проводить в Голландии больше месяца в году…

Антон выпил с грузчиками пива, посмотрел телевизор и пошел в город. На следующий день проснулся около полудня в плохом настроении. Может, страдал от похмелья.

Квартиру освободили через три дня, только тогда он наконец собрался на рынок. Но ничего не нашел, сказал — дорого и старье. Я взяла в аренду просторный пикап, и мы загрузили туда восемь сумок, не считая пакетов с шляпками и мелкими вещицами. У границы с Германией, в городке Олдензал, находился еще один рынок, там можно было оставить и эту арендованную машину. Антон долго бродил, присматривался и наконец нашел то, что хотел. Примерно за семь тысяч долларов, с нормальным пробегом. Надо было поменять резину и аккумулятор, но цена его устраивала. Мы начали оформлять бумаги. Продавец (у него был свой небольшой павильон) спросил Антона:

— Как вы будете платить, сэр?

Он молча достал из внутреннего кармана куртки конверт, вытащил оттуда тысячу и положил на стол. Мы с продавцом смотрели на него, ожидая продолжения. Антон широко улыбнулся, показал на меня и сказал:

— Остальное заплатит она.

— С какой стати? — выпалила я, привыкнув, правда, к таким поворотам за много лет, проведенных в Каире.

Продавец облизнул губы и пробормотал:

— Похоже, у нас проблемы.

— Вы же не можете ждать от меня, что я куплю машину, которая записана на чужое имя?

— Это в счет зарплаты, — со злостью проговорил Антон.

— Слишком много, и вообще, так не пойдет…

Он взглянул на меня с открытой ненавистью. Сто килограмм тренированного мяса. Ты говорил, что Антон много лет играл в футбол на профессиональном уровне, так что я надеялась, что он как спортсмен не позволит себе бесконтрольную агрессию. Но уверенности не было.

— Надо подумать до утра, — проговорила я, собираясь с мыслями. — И найти здесь гостиницу.

Мы договорились с продавцом встретиться на следующий день около десяти и сели в наш пикап. Антон разогнал его до ста тридцати по узким, извивающимся дорогам с ограничением скорости восемьдесят. Он, надо отдать должное, был прекрасный водитель. Я держалась за сиденье обеими руками, пытаясь читать вывески на домах, а Антон безостановочно бормотал проклятия. На лугах по обе стороны дороги разбегались коровы, наверное, молоко их свернулось в сливки. Наконец я заметила отель и предложила остановиться поужинать.

Антон заказал водку, но я предупредила, что спиртное оплачивать не буду. Он тогда встал и начал обличать капиталистов за жадность. На нас оглянулись несколько человек, и я попросила его успокоиться, добавив, что Россия — древняя культурная страна.

Мы разошлись по номерам, и я смотрела телевизор до половины девятого. Потом спустилась к машине, чтобы достать кое-какие вещи, и увидела в ней Антона, отпивающего водку из горлышка.

— Почему бы тебе не пойти немного поспать?

Он сделал большой глоток и молча поднял стекло. Я вернулась в номер, ломая голову, что можно предпринять, и через полчаса снова спустилась в холл. Антон с пустым взглядом сидел на диване.

— Антон, это действительно хорошая машина?

Он усмехнулся.

— Я в технике ничего не понимаю, а ты эксперт. Если уверен, что ее надо покупать, ну ладно, купим.

Он сразу оживился, попытался сказать много лестных слов и пошел спать.

В шесть утра я встала и села в машину, даже не выпив кофе (ресторан при отеле открывался в семь). Мне еще никогда не доводилось оказываться за рулем в правостороннем движении. Я попробовала на месте попереключать коробку передач, ладони моментально вспотели. Но выхода не было. Я надеялась добраться до друзей, двинулась на юго-запад, в сторону Гауды, и к полудню с несколькими остановками кое-как доехала. Они хоть и не ждали, но обрадовались. Выпив чай и коротко рассказав про историю с Антоном, я рухнула на диван.

На следующий день в газетах промелькнуло сообщение, что рядом с Олдензалом на железнодорожном переезде заклинило шлагбаум. Из машины вышел громила, выломал планку голыми руками и уехал. Значит, что-то он все-таки купил…

 

2

Странно, что мы не виделись уже пять лет. С этими вашими бесконечными проектами… В России комфортные поезда, я бы хотела в следующий раз поехать на Север — в Мурманск или Архангельск. Мелькание изо дня в день монотонного пейзажа пробуждает во мне ощущение вечности. Иной скажет — это восторг искусственный. Что можно увидеть вдоль железной дороги, кроме промзон, чахлых перелесков и скучных перронов? Я не рассматриваю детали, но меня успокаивает такое движение. Один отрезок вдоль Байкала чего стоит!

Знаю, ты не простил мне первую реакцию на твое сообщение о женитьбе. Слушай, тебе было только девятнадцать. Ей на одиннадцать лет больше, да еще с дочкой. Ты оказался в распадающейся стране, о которой не имел представления. Но, зная твои особенности… Если Татьяна нашла подход и тебе с ней уютно… Единственное, в чем я тебя не упрекала, так это в переезде. Для тебя не было секретом, что благодаря каирской прописке я сама больше тридцати лет не плачу в Голландии страховки и налоги. Это целое состояние.

Многие мне завидуют. От мужа — профессорская пенсия, от родителей — наследство и здоровье. Оба ведь дожили до девяноста, оставаясь в хорошей форме. У их родителей были дома с колодцем прямо в кухне. Дети в деревнях прикладывали к ранкам паутину. И собирали хворост, чтобы раз в день
приготовить теплую еду. А третье поколение — в шляпках. Но мне тоже пришлось прокладывать путь. Думаешь, легко было ладить с твоим отцом-алкоголиком?

На его отпевание я надела платье с черными кружевами и шаль, которую купила в Вене. Все застыли, поскольку никто меня не ждал. А я подумала: «Вот ты и лежишь в своем гробу». Церемония проходила в Лимбурге, у католиков-консерваторов. В церкви женщины и мужчины сидели по разные стороны. Мои подруги из тех краев просили присылать им контрацептивы, в южных провинциях они долго не продавались…

Временами и мне становится жутко, люди уходят. Кто из нас остался? Братец Билл? Хоть мы никогда не понимали друг друга, навестить его я должна. К тому же Канада красивая… Кстати, я тебе еще не рассказала про последний визит к Яни в Утрехте.

Она весит уже больше ста, на улицу почти не выходит. И — хуже того — ни с кем почти не общается. Ты когда-то отдал ей на хранение сумку с патронами, собранными Биллом на амстердамских крышах в пору войны. Мы решили, что пришло время избавиться от сомнительного сокровища, и вызвали полицию. Приехали двое, никак не могли понять, кому все принадлежит?

— Господину Витсену, — говорю.

— Где он?

— В Москве. Живет там. С женой.

— Вы знаете, что хранение оружия без специального разрешения противозаконно?

— Ему скажите.

— Откуда у него патроны?

— Их в детстве собирал мой брат, Билл ван дер Цвеерде.

— А он где находится?

— Неподалеку от Ванкувера. Километров за семьдесят. Там великолепная природа. Сешель. Знаете?

— За такие дела сажают в тюрьму.

— Мы сдаем все добровольно.

Полицейские забрали сумку и ушли, не попрощавшись…

А Яни недолго осталось. В последнее время ее преследует страх заболеть — внезапно и тяжело. У меня тоже в незнакомых ситуациях лицо иной раз покрывается потом. Врачи ничего не обнаруживают. Покидая их кабинеты, я и злюсь, и радуюсь. Планы мои меняются, как погода в Альпах. Ходить могу по-прежнему быстро, но часто начинает кружиться голова, тогда я вынуждена концентрироваться на сохранении равновесия. Как раз в такие моменты меня несколько раз обворовывали в Голландии — то мелочь под ноги рассыпали и отвлекали внимание, то сумку разрéзали. Ясно, что никого не поймали. Уж меня-то не упрекнешь в отсутствии интереса к другим культурам, но что у нас творится? Нидерланды — маленькая страна с широкими горизонтами. Память об эпохе Великих географических открытий не выветрилась. Но если тюрьмы забиты эмигрантами и гастролерами, рано ли поздно появляются вопросы…

Из тебя, как и раньше, слова не вытянешь. Я никогда не соглашусь с тем, что у тебя Аспергер. Ну да, ты рос замкнутым и амбициозным мальчиком. В Каире было сложно с контактами. Знаешь, во сколько мне обходилась школа при дипкорпусе… До сих пор так непривычно видеть тебя с бородкой и залысинами на лбу. Татьяна утверждает, что ты говоришь по-русски почти без акцента. Что ж, недаром она учительница. Вы уже столько лет вместе… Я почти преодолела настороженность. Она обходительная, спокойная, щедрая на комплименты и понимает, что тебе требуется. Насчет производства сыра не переживай — не заладилось, и ладно. Сделайте передышку. Думаю, в Каире я пробуду еще не дольше месяца и соберусь снова в ЮАР. Приезжайте туда. Чего вы боитесь? Там небезопасно, но с моими связями все можно организовать.

Неплохо, значит, живете, если так осторожны…

 

 

3

Я рада, что ты наконец получил права, но зачем тебе новая машина? Ты все равно ее разнесешь. Подержанную, так и быть, оплачу…

Вы, наверное, до сих пор в недоумении, чего я решила вложиться в домик в Южной Африке? Хоть дело и шло к смене власти, никто не мог предположить, что цены на недвижимость упадут так быстро. Правда, по нашим меркам они и изначально были невысоки. Кто-то рассказал мне о приятной деревушке в горах. Когда я туда доехала и остановилась на площади около маленькой каменной церкви, у меня возникло чувство, что это место из моих грез. Тишина, холмы… По желобам вдоль дороги, чуть журча, бежала прозрачная вода — каждый домовладелец имел право забирать ее по полчаса в день.

Почтовое отделение было открыто. Я узнала адрес, где переночевать, купила несколько открыток и собралась уходить. И тут в дверях появился Джордж. В смокинге, высокий, с холеной бородкой. И проницательными глазами. Стиль его был немного старомодным, но я такой люблю. Он сделал какой-то комплимент. Представился как инженер и архитектор. Через несколько минут мы уже договорились пообедать в деревенском ресторанчике…

Никакого романа не было. Но прошло некоторое время, пока я убедилась, что Джордж — мошенник и охотник за богатыми вдовами. Он в тот вечер осторожно поинтересовался моими планами и предложил построить для меня небольшой дом на его участке. По разумной цене. Обаяния ему было не занимать, а мне — наивности. Следовало бы сразу выяснить, какие там законы. Оказывается, все строения принадлежат владельцу земли, неважно, когда их возводили и кто оплачивал работы.

Джордж постоянно находил предлоги для отсрочек. Заполучить хорошую бригаду там и в самом деле проблема. Он предоставил в мое распоряжение одну из шести комнат в своем доме. Я не хотела надолго у него застревать, тем более оплатила аренду машины на полгода вперед. А когда вернулась через два месяца, увидела только фундамент. В конце концов дом обошелся вдвое дороже, чем планировалось. И принадлежал Джорджу.

Благодаря новым связям мне удалось выбить право пожизненного пользования, оно распространяется и на вас. До процесса не дошло, он понял, что проиграет, и пошел на мировую. Накануне подписания соглашения мы с ним пили кофе. А через несколько дней я слегла и долго не могла прийти в себя. Отравил… Я только однажды тебе об этом сказала и заметила, что ты не веришь. Хочешь знать, что тогда сказали врачи. Ах, врачи… Джордж рад бы выкупить дом, но у него уже нет таких денег. Надеюсь все же что-то придумать, и вам не придется заниматься этой проблемой.

 

 

4

Вчера я благополучно вернулась из Каира… У меня и у Джорджа калитки по разные стороны участка. Я вошла в сад, подтягивая чемодан на колесиках. Джордж стоял перед своей террасой, метрах в десяти от дорожки, разделяющей участки, — скрестив руки и глядя в сторону. По-прежнему подтянутый. Белая футболка, темные брюки. Я не знала, кивнуть ему или обойтись без приветствий. И вдруг заметила, как он искоса, будто украдкой перевел на меня взгляд. Что-то было в этом ошарашивающе инфантильное. Я тогда подумала: «Да он ведь психически болен…»

Несмотря на такое соседство, домик мой мне очень по душе. Хоромы-то к чему? К решеткам перед дверью и окнами я привыкла, мне с ними спокойней. Двух больших комнат с просторной кухней для меня достаточно. Антикварная мебель от родителей твоего отца, турецкие ковры…

Большинство хозяев приезжают в деревню лишь в отпуск, поэтому взломы не редкость, хотя ничего особо не сулят. Из обстановки на продажу много не выставишь. Может, только телевизоры — в локаси ^[1] с цветными. Расположен за пустырем, в полукилометре от деревни. Я могу с ними ладить. Невысокие, жилистые, с кожей желтоватого оттенка. Потомки исконного населения и белых. Колонисты смешивались с местными, пока не хватало европейских женщин. Потом представители этой группы уже заключали браки, как правило, между собой… Рынок предметов роскоши в ЮАР перенасыщен, и воры порой просто крушат шкафы с фарфором или топчут картины, как в России во времена большевиков. У всех нас страховки на случай порчи имущества. В конце деревни — полицейский участок, оттуда из открытых окон часто доносится громкая музыка.

Разругавшись с Джорджем, я некоторое время нанимала телохранителя. Тот даже учил меня основам самообороны. Но когда я показывала, как научилась перерезать горло, он говорил, что шансов будет больше, если я попрошу агрессора сделать это самостоятельно.

На Джорджа, кстати, могут накатывать приступы паники — однажды он, задыхаясь, прибежал из локаси, заперся и не выходил два дня. С кем-то повздорил…

Когда я приняла душ и начала распаковывать вещи, до меня донесся шум мотора. Джордж уехал. Он никогда не возвращался затемно. Наверное, решил навестить сестру в Кейпе.

Поужинав, я включила тусклый фонарь над порогом и выглянула за дверь. Земля после дождика размокла, в воздухе витал запах скошенного сена и навоза. Уличного освещения в деревне до сих пор нет, и в этом тоже ее очарование. За забором послышалось шарканье шагов и неуверенное пение. Элгин — садовник — возвращался с работы. Напился.

Вдруг я заметила, что одно окно в доме Джорджа закрыто неплотно. Между рамой и подоконником оставалась щель — это английская система, напоминающая гильотину… Очень странная безалаберность, учитывая, где мы живем.

Я вернулась в дом, взяла карманный фонарик и широкий нож. Вдалеке, в ущелье, будто кастаньеты щелкали лягушки. Больше с улицы не доносилось ни звука. Рама легко поддалась, и я притащила из своей кухни устойчивую табуретку. Семьдесят пять — в наше время не возраст. Мне удалось перебраться через подоконник и даже хватило ума прикрыть ладонью фонарик, чтобы никто не заметил мечущееся пятно света в темном доме. Шатался же за забором Элгин несколько минут назад.

Дом Джорджа намного просторнее моего. Книги, массивная мебель. По стенам кабинета — фотографии, на письменном столе — в беспорядке бумаги. Взгляд мой упал на листочек с детским стишком, который я подложила на террасу четыре месяца назад, перед отъездом в Каир. Под стишком красовалась приписка: «Вниманию Дерека Лайта». Это его адвокат.

Потом я больше часа изучала письма и документы. Выяснилось, что Джордж когда-то несколько месяцев отсидел в тюрьме за растраты при строительстве небольшого моста и, выплачивая штраф, вынужден был продать все акции. Крейла — его сына — тоже однажды арестованного в аэропорту Сиднея, через несколько дней выпустили. Может, они вели совместные аферы…

Мне нужны адреса его бывших жен. Если и они жаловались на отравление, будет проще его засудить. Пока я установила контакт только с одной. Ездила к ней полгода назад в Оудсхорн, в музей, где она работает. В страусином дворце. В том районе было много ферм по разведению страусов, владельцы разбогатели, построили красивые виллы… Она боится идти с ним на конфронтацию. Ну ладно. Джордж явно уехал на несколько дней, ближайшие вечера обещают быть интересными.

 

 

5

Встала я поздно, часов в девять, зато чувствовала себя отдохнувшей. За завтраком пыталась решить вопрос, что вреднее — пользоваться обогревателем и высушивать воздух или простужаться. Хоть в Южном полушарии и началась весна, но в горах Кару до нее пока далеко.

В деревне у нас, не считая окрестных фермеров, постоянно проживает четыре десятка белых — местные и голландские пенсионеры, а также несколько человек с разным, но постоянным доходом. Есть две пары помоложе — одна разводит попугаев, другая держит лавку в Храфф-Рейнете, который находится километрах в пятидесяти отсюда.

Дети приезжают только на каникулы. Сестры Анке и Марги сдают комнаты в своем коттедже. Арно — застенчивый человек, лысый, с бородкой клинышком — работает на почте. Отделение обслуживает и жителей локаси, рассчитанного на тысячу человек. Подавляющее большинство безработные, кормятся с огорода, выезжают на стройки или выполняют мелкие заказы по соседству. Самой опасной считается молодежь, которая, отучившись в интернатах, возвращается и сидит без дела. Но таких снова выпихивают в города, так что остаются единицы. В школе-восьмилетке учителей то и дело выгоняют за пьянство. Тревор — милый британский старичок в очках — ведет там кружок танцев, чтобы привить ученикам стремление к прекрасному…

Надо вот купить на полгода машину — арендованную надо вернуть к концу недели. Я от тебя утаила, что права по сходной цене приобрела когда-то в Египте, и ездить меня никто не учил. Впервые села за руль, оказавшись в ЮАР с намерением путешествовать несколько месяцев. Мне долго не удавалось освоить более сложный поворот направо, тут ведь левостороннее движение. Поэтому я заезжала во все городки и деревни, находящиеся по левую сторону от главной дороги, и кружила в них таким же образом. Благодаря моей осторожности инцидентов почти не происходило.

Однажды я все же протаранила в Свеллендаме витрину с низким цоколем и вкатилась в торговый зал, распихивая продуктовые тележки. Меня сфотографировали и опубликовали снимок в местной газете. Подбежавшие люди встревоженно спрашивали, что случилось. А я только твердила: «Забыла, где тормоз». Почему забыла? На этот вопрос ответить я не могла. Хозяин магазина напоил меня чаем и уладил дела со страховкой. А через несколько недель в другом конце страны, когда я зашла в ресторанчик при отеле, какой-то мужчина поднял в приветствии руку и радостно закричал: «Я вас помню, вы же разбили витрину в торговом центре!» Я отказалась от обеда, попросила снова загрузить вещи в машину и уехала…

Днем я собралась в Храфф-Рейнет в автосервис. У них мне понравился внедорожник — просторный, устойчивый. Но в него трудно забираться, пришлось бы приделывать ступеньку. К тому же парковать его сложнее. Потом попробовала автомат, вызвалась проехать сотни две метров, устроилась за рулем и с непривычки начала давить на педали обеими ногами. Впрочем, я в любом случае решила от него отказаться — километраж маленький, а руль стерт. Знакомый фермер — старик — никогда не переходил выше второй передачи на своем багги. Говорил, это все равно быстрее, чем на лошади. Я неплохой водитель, просто немного потеряла навык.

В другом автосалоне мне предложили японскую модель с пробегом в сто тысяч — без изысков, но, судя по всему, надежную. Я хотела заплатить аванс, но банкомат не выдал денег, и я вспомнила, что должна была подать признак жизни в голландский пенсионный фонд. Выплаты приостановили… У меня есть еще счет, но все равно придется вскоре ехать в консульство. Я разозлилась и написала им письмо, закончив на трагической ноте: «В Египте я оказываюсь в чуждом религиозном окружении, в ЮАР — среди враждебных этносов. Вы должны гордиться тем, что среди голландских пенсионеров есть еще отважные люди». Надеюсь, чиновники не лишат меня пенсии пожизненно за такой апломб. Впрочем, я хорошо знаю, где что можно себе позволить.

Машину договорились забрать в конце недели.

Вечером я снова порылась в ящиках письменного стола Джорджа. И, кстати, положила ему в кровать дохлую мышку, которую задавила и бросила у меня перед домом соседская кошка. Будет ему сюрприз.

 

 

6

Стоило мне сегодня вечером погасить свет, как за окнами послышался шорох. Вспомнив, что два типа из локаси повадились пробираться по ночам в деревню и запускать осликов на участки при частных домах, я выбралась из-под одеяла, схватила со столика фонарик и открыла входную дверь. Меня пробрала ночная прохлада. В кромешной тьме, в дальнем конце сада, заметалось пятно света. Я сделала несколько шагов в том направлении. Кто-то перелез через оградку и побежал по улице. На меня двигалась большая тень, в которой угадывалось очертание осла. Я посветила ему в глаза, топнула и замахнулась. Он подпрыгнул на метр и выскочил в открытую калитку. Послышался удаляющийся цокот копыт. Вдалеке, на углу улицы, стояла машина с зажженными фарами…

Утром выяснилось, что у соседа по прозвищу Бригадир повалили несколько секций забора, и все розы на участке оказались съедены. Он проснулся, отловил двух ослов и запер в своем хлеве. Потом набрел на лошадь и отвел ее туда же. Бригадир рассказал об этом перед службой в каменной церкви, которую в конце девятнадцатого века построили шотландцы. Потомки их давно переселились ближе к океану…

Раньше Бригадир служил в полиции, что подтверждается и его плотным телосложением. Жена Луиза время от времени принимала пачку снотворного и оказывалась в больнице. Теперь у нее наступила светлая фаза, и она решила выступить в церкви перед прихожанами. Луиза никогда не устроит себе настоящую передозировку. Это лишь требование внимания…

Она приблизилась к напольной кафедре и минуту собиралась с духом. Бросался в глаза бордовый цвет ее волос. Бригадир, поколебавшись, вышел следом и встал чуть позади, похожий на плюшевого медведя — телохранителя. Она наконец решилась. Голос ее подрагивал:

— Я прошла через ад. Мне казалось, никто меня не любит. Я чувствовала, что так и не признана как женщина. А женщина очень отличается от мужчины.

Фермеры закивали, лица их были сосредоточены.

— Но теперь я знаю, что Господь любит меня, и больше никогда не приму таблеток сверх нормы. И скажу вам еще одну вещь. У этого человека, — она ткнула Бригадира пальцем в грудь, — очень добрая душа!

Люди начали аплодировать…

Один из фермеров — толстый дядька в сильных очках — после окончания службы спросил:

— А этот Пилат был евреем?

— Нет, римлянин, — ответила я.

— Чего там делали римляне?

— Оккупационная власть. Ну как англичане, когда они заняли территории буров.

— Ах вот оно что…

Церковь здесь в самом деле является центром жизни общества. Без примеси иерархии и бизнеса. Уходящий мир…

В локаси тоже есть пастор и помещение, где проводятся службы. А в деревню приезжает из городка дипломированный священник, по совместительству психотерапевт. Высокий рыжий дядька. Проповеди его глубиной не отличаются, но настроение создается приподнятое. Время от времени он посещает каждого лично, ему за это полагается надбавка. Сегодня как раз наступила моя очередь, и я начала пенять ему за то, что он не встает открыто на мою сторону в войне с Джорджем. Священник успокаивающе кивал и украдкой посматривал на часы. Его спасла Тита, появившись на пороге и постучав о косяк двери.

Миниатюрная женщина под пятьдесят, левацких взглядов, приехала из Голландии и решила стать духовным правителем локаси. Разработала диету для младенцев, но матери разъярились, утверждая, что здесь кормили детей сотни лет и в советах не нуждаются. Она своей ролью просветителя и ласковым снисхождением так настроила против себя цветных, что те уже обещали сжечь ее особняк на окраине деревни. Заняли неподалеку пустырь, поставили палатки и потребовали у мэрии разрешения на строительство домов. Если они этого добьются, собственность Титы безнадежно упадет в цене. Поставят там свои коробочки — расширяться-то надо, с рождаемостью у исконного населения по-прежнему все в порядке. Женщины у них, кстати, тоже пьют. И лежат иной раз прямо на обочине, причем по диагонали. Я, когда в первый раз такую увидела, решила: машина сбила и скрылась…

Местных белых Тита также считала слишком дремучими и в результате оказалась почти в полной изоляции, но подружилась с принцессой Ирейн. У той при дворе никогда не складывалось, и она давно уже скупила землю в Кару — планировала создать заповедник и чуть было не выписала зверей из ведущих зоопарков мира. Ее вовремя остановили, напомнив, что в окрестностях не хватает естественных водоемов. Ирейн теперь устраивает слеты экстрасенсов, разговаривает с деревьями и исцеляет при помощи полудрагоценных камней. Или высаживает в полночь горох, купая его в лунном свете. Чувствует, в общем, что у жизни есть и таинственная сторона.

 

 

7

Арно выпекает хлеб и печенье — продает в лавке при почтовом отделении. Он же занимается разбором корреспонденции. В хорошую погоду почти каждый вечер ездит в горы любоваться закатом…

Увидев меня, Арно кивнул и отложил в сторону журнал. Глаза его были странно водянистыми, я даже подумала, не пьян ли он.

— Ты хорошая. Не злая.

Я опешила.

— А я грешник, — продолжил подавленно Арно. — Об этом здесь мало кто знает. У меня СПИД. Видишь, мне недолго осталось.

Арно приложил ладони к лицу и начал беззвучно рыдать. Сквозь его пальцы сочились крупные слезы. Потом он опустил руки и пробормотал:

— Ты теперь меня боишься?

— Нет, — ответила я спокойно.

— У меня шелушится кожа. И я так устал, не могу утром подняться… — Он снова заплакал. — Что я делаю в этой деревне?

— А ты давно узнал? — спросила я с мнимой деловитостью, будто могла что-то посоветовать.

— Уже пять лет. Дети и жена здоровы, это уже после развода произошло. Я и не должен был жениться. Мы с ней почти не спали, только чтобы завести потомство.

— Ты хотел жить, как требует общество. Но ты же любишь своих детей?

— Конечно. Перевожу им деньги, приезжаю в гости. Все записано на их имя. Моим сестрам это не нравится.

— А что говорит жена?

— До сих пор не верит, что я скоро подохну. Здесь и кроме нас многие собрались в небытие. Какая-то долина смерти.

— Сейчас и против твоей болезни есть таблетки более эффективные.

— Зависит от стадии. Получил по заслугам. Чего себя обманывать?

— Плюнь на все. Ты же неплохой бизнесмен и устал не от болезни, а потому что сам себя вымотал. И туристам и местным нравится твое печенье. Вот крем, попробуй. Мажь каждый раз после мытья рук, и через несколько дней кожа восстановится.

Я достала из сумочки тюбик и протянула Арно. Он отвинтил колпачок.

— Приятно пахнет.

— Когда снова встретишься с детьми, постарайся их развеселить, чем-нибудь увлечь. Потом они смогут сказать: «У нас был замечательный отец, ничего не боялся…»

Арно горько усмехнулся.

 

 

8

Уровень преступности в ЮАР за несколько лет побил мировые рекорды, но по окрестностям нашей деревни и вообще в Кару бродить можно. Прекрасное было сегодня утро — я смотрела на плавные очертания старых гор, чистое небо, широкую грунтовую дорогу и белые домики за рядком ароматных кипарисов по обочинам…

Тревор подстригал кусты в своем саду, надев очаровательную панаму. Навстречу шла Лорейн — местная целительница — высокая, спортивная, с короткой стрижкой. Ей под шестьдесят. Специалист по Рейки ^[2] — лечит магическими пассами. Открыла в себе этот дар после того, как муж в ходе очередной ссоры объявил, что ему не нужна «ее старая плоть». Во время последнего перелета из Амстердама в ЮАР Лорейн помогла девятерым пассажирам и одному пилоту. В аэропорту — продавцу сувениров и санитарному инспектору. А вернувшись в деревню — садовнику Элгину, который отдыхал, сидя на земле и прислонясь спиной к забору. Я все забываю спросить, исцеляет ли она животных. Лорейн даже пробовала открыть практику в Кейптауне, но там
взбунтовались сын и невестка — докторá, поскольку сочли это опасным для своей репутации…

Лорейн выглядела обеспокоенной. Ее муж — швейцарец Бруно — надстроил второй этаж над маленьким домиком, где располагалась ее практика. Но они не согласовали этот план с Пегги — соседкой, которая приезжала в деревню лишь по выходным. Произошел скандал — Пегги не хотела, чтобы на ее участок падала тень, и пришла к Лорейн, когда та подавала ужин одиннадцати гостям — походникам. Пегги прогнали, и она отправила жалобу Леони, занимающей должность таун-клерка.

Она недолюбливала Лорейн за нелегальный доход и потребовала снести выстроенный без согласования с властями второй этаж. Или платить по сто рантов в день, пока это распоряжение не будет выполнено. Лорейн наорала на нее по телефону, после чего Леони уведомила ее, что оскорбление служебного лица при исполнении обязанностей карается штрафом в размере от десяти тысяч рантов, а в особо тяжких случаях — тюремным заключением сроком до полугода. Теперь Лорейн пообещала не брать с меня денег за сеанс массажа, но попросила написать письмо Леони, чтобы та поняла, насколько Бруно и Лорейн образованные люди. Я согласилась. В благодарность Лорейн подсказала, что во избежание простуды надо разбрасывать в саду разрезанные зубцы чеснока и лук. Есть необязательно. Я кивнула, потому что это меня устраивало.

Кстати, посматривать под ноги здесь не помешает. Джорджу когда-то пришел в голову еще один способ оказать на меня давление. Он устроил с тыльной стороны моего дома помойку, так, чтобы не было видно с улицы. Провел у себя ремонт, сломал одну перегородку и весь строительный мусор свалил перед окнами моей кухни. Я жаловалась Леони, но земля принадлежала Джорджу… Это длилось месяца три, пока однажды из-под кучи колотого кирпича не выползли две зеленые мамбы. Джордж как раз находился неподалеку. Схватил в сарае лопату на длинном древке и успел одну перерубить. Вторая скрылась в кустах. На следующий день мусор вывезли…

 

 

9

Мы порой не подозреваем, каким эхом могут отозваться наши действия. Я оказалась в этих краях во многом благодаря тетке по имени Кори, когда-то работавшей в южноафриканском представительстве крупной нефтяной компании. Ты ее никогда не видел. Вскоре после того, как Кори ушла в мир иной, я нашла в ее столе пачку восторженных писем о местных красотах. Получается, и меня занесло сюда по ее следам. В жизни, может, самое интересное — побочные эффекты.

Кори под конец жизни тронулась. Замуж так и не вышла, за ней присматривали соседи, у них был ключ. Однажды они позвонили моему отцу и сказали, что нужна помощь. Я в тот момент как раз заглянула к родителям, и мы поехали вместе. До чего же они были всегда элегантны! Мама с ее шляпкой, очками в золотой оправе, шелковыми перчатками. И отец — в смокинге и туфлях с узором.

Кори сидела в мягком кресле и держала на руках стопку постельного белья, в котором была спрятана коробка с мельхиоровыми столовыми приборами. Она боялась, что их украдут, и, чтобы не отвлекаться от охраны, отказывалась даже пригласить парикмахера.

— Кори, ты выглядишь, как ведьма, — проговорил отец.

— Это не имеет значения. Нам надо решить проблему воров.

Он медленно кивнул, не совсем понимая, что имеется в виду.

— Пит, вызывай врача, — сказала мама.

Вскоре приехал медперсонал, но Кори вставать с кресла не собиралась.

— Она не хочет ехать, — заметил отец.

— Неважно. Подпиши бумагу, — откликнулась мама.

Он потянул время, неожиданно спросив:

— Какую?

— Эту, сэр, — охотно подсказал ассистент доктора и подвинул ему листок.

Отец подписал, но Кори оказалась хорошим бойцом. Чтобы ускорить дело, ей разрешили взять с собой постельное белье и коробку с мельхиоровыми ложками. Ножи и вилки тайком выложили.

— Я присмотрю за домом, — пообещал отец.

Кори любила брата, потому что когда-то он помогал ей готовить уроки по математике. Соседи стояли на лестничной клетке и молча смотрели на процессию…

Однажды я пришла к ней в больницу. Кори обсуждала с медбратьями политические новости, а один из пациентов в кресле-каталке бросил ей на кровать упаковку ветчины.

— Он в меня влюблен, — пояснила Кори.

В конце концов ее отправили в дорогой дом престарелых, где она умерла в депрессии. На похоронах отец сел рядом с водителем в машине, которая везла гроб, и все удивлялся, как изменился Амстердам. Родители давно жили за городом.

 

 

10

За неделю я обошла все окрестные холмы, проткнула подошвы твердой колючкой и чуть не скатила на себя огромный неустойчивый камень с обочины, уцепившись за его край, когда споткнулась. Из-под него юркнул в кусты черный ящер с красным зобом…

Вернувшись домой, я обнаружила факс от Лизбет из Амстердама — шляпницы, страдающей депрессиями. Менее чем да два часа она прислала еще три свитка, общей длиной один метр шестьдесят семь сантиметров (нашлась рулетка), требуя немедленной консультации по поводу развода. Я ответила, что должна все обдумать, поскольку на кону ее будущее. Лизбет тогда пригласила меня в Амстердам, правда, с условием, что я сама буду покупать еду. Это вызвало мой гнев, поскольку я всегда так и делала… Ты должен быть благодарен мне за краткость, тебе не понадобится дополнительное помещение, чтобы хранить мои факсы. Да и храните ли вы их вообще…

По хозяйству мне здорово помогает Мэгги из локаси. Улыбчивая, килограмм под сто. Приходит два раза в неделю вот уже несколько лет. Однажды я неожиданно вернулась из лавки, обнаружив, что забыла дома кошелек, и застала Мэгги врасплох. Она сидела на полу гостиной и рылась в сумочке, оставленной на кресле. Я дала ей шанс, предупредив, что выгоню, если подобное повторится. Мэгги расплакалась и пообещала не нарушать уговор. Слово держала…

Сегодня мы обсуждали скандалы, связанные с Винни Манделой. Я хорошо понимаю эту мадам. Сколько раз может повторяться одна и та же история? Ты делаешь из своего мужа человека, и, когда он наконец чего-то добился, начинается развод.

— А при чем тут банда убийц? — спросила Мэгги.

— Ах, здесь по-другому вопросы не решают…

Около четырех начался песчаный шторм. Отпускники прекратили играть в крикет и с запыленными лицами пошли в клуб. Арно разносил там блины с беконом и тихонько сказал:

— Это удивительный крем. У меня кожа уже не шелушится.

За руку не здоровается — обменивается взмахами. В церковь не ходит, считает, что Христа не следует обожествлять, поскольку его историю намеренно превращали в миф, чтобы укреплять власть клерикалов…

Арно удивлял меня осведомленностью, продолжая рассуждать, как Павел занялся систематизацией обрывочного учения, которое вобрало в себя заповеди восточных религий.

— Христианство впитало языческие культы, и об этом не любят говорить. Митра также был распят и воскрес через три дня. Напиток бога Сомы принимали, полагая это чем-то вроде причастия. Да и историй о непорочном зачатии хватает. Важнее, что Иисус стремился сместить акцент с бюрократического закона на человечность…

— Отношение Павла к противоположному полу было болезненным, — охотно откликнулась я. — Он отличался слабостью здоровья и не мог похвастать избытком любовных приключений. Только Реформация слегка реабилитировала женщину.

Такие вот разговоры в африканском захолустье. Вместо сафари.

Заметив, что блины быстро остывают, мы прервали беседу. Потом Лорейн извинилась перед Леони как перед представителем власти, предложила ей свои услуги в качестве целителя и, судя по всему, договорилась заплатить соседям небольшую компенсацию за пристройку…

Кроме блинов подали суп из протертой тыквы с каплей бренди, сладкий картофель и пирожки с бараниной. Один из фермеров — седой мужик в вязаном свитере — сокрушался по поводу падения цен на шерсть.

— Искусственные материалы будут производить, пока не кончится нефть. Про нас еще вспомнят. Но никого тут уже не останется…

Песчаная муть на улице наконец осела, и небо прояснилось, приобретая вечерние оттенки. Мы вышли из клуба. По крыше ближайшего дома запрыгали две диковинные птахи пестрой расцветки, кипарисы источали запах нагретой хвои.

В дом идти не хотелось, и я гуляла по нашей деревушке. Вскоре высыпали звезды. Изредка хрипло лаяла собака. Ночи в Кару прохладные, даже весной к утру на лужах иногда появляется корка льда. Где-то топили углем, веяло дымком. Почему этот запах приятен? Источник тепла? Или, может, воспоминание о поездах — обещании неведомого?

В церквушке светилось над входом маленькое окно с витражом. Подойдя ближе, я услышала приглушенные органные аккорды и толкнула дверь. Тревор что-то на ночь глядя репетировал. После того как к ним в дом залезли, его начала мучить бессонница… Под потолком металась летучая мышь. Я немного постояла, послушала. Потом тихонько вышла и придержала дверь.

 

 

11

За пологим холмом пролегает высохшее русло речки, покрытое галькой. Утром я иногда прохожу по нему с километр. Сегодня было солнечно, я решила прогуляться там перед завтраком и вдруг услышала резкое глубокое шипение. В первый момент мне подумалось: это большая черепаха, они издают такие звуки, если их приподнять. Но взгляд мой упал на толстую, покрытую желтоватым узором, медленно извивающуюся змею. Я попятилась и чуть оступилась. Змея снова зашипела и заскользила прочь. Вернувшись, я рассказала об этом на почте. Все, кто там был, внимательно на меня посмотрели. Кто-то проговорил:

— Так шипят африканские гадюки. Тебе повезло. Они неохотно отползают и всегда держатся парами. Где-то рядом была и вторая. Чтобы отрезать ногу, дается четыре часа…

На одном из перекрестков стоял брат Арно — Брюс, нервный человек со впалыми щеками. Рядом покачивался работяга из локаси.

— Ремонт провожу, — пояснил Брюс. — Их без присмотра не оставишь, выпивают и засыпают прямо на полу.

Рабочий виновато улыбался и мял свою кепку, как средневековый крестьянин.

Брюс унаследовал завод по производству автобусов. Дела шли неплохо в связи с притоком туристов после отмены санкций. Раньше он сам исполнял роль директора, но постепенно отошел от дел, передал управление родственникам и составлял экономические прогнозы по заказу центральных газет. Ему около шестидесяти. Несколько лет назад в их семье произошла трагедия. В дом на окраине Кейптауна залезли грабители и задушили престарелую мать. Унесли только пиво и мелкие деньги. Собака находилась за закрытой стеклянной дверью, видела расправу, но не могла ничего сделать и сошла с ума. Ее пришлось усыпить. А у Брюса недавно отобрали машину, угрожая пистолетом. Как ни странно, ее вскоре нашли — брошенную и слегка помятую. Видно, не справились с управлением и решили бежать…

В доме открылась дверь, и с крыльца сбежали два ротвейлера. Низкий забор напоминал скорее кладбищенскую оградку и выполнял лишь декоративную функцию. Брюс все собирался его заменить. Он открыл калитку и выпустил собак на улицу. Я посторонилась, помня московских представителей этой породы. Выглянул Арно, приветливо кивнул и чем-то зашелестел.

— Чего у тебя там? — спросил Брюс.

— Шоколадка.

 

 

12

Меня до сих пор поражает радушие буров. Ты знаешь, есть несколько семей, которые я обязательно навещаю, бывая в ЮАР. Когда же вы приедете и с ними познакомитесь? Фермы здесь больше похожи на усадьбы с фамильным фарфором и антикварными шкафами. Под стать и хозяева. Дэн — в круглых очках и безукоризненном костюме напоминающий скорее профессора-филолога. И Марейн — его миниатюрная моложавая супруга, одетая, как фрейлина, в изысканное платье. Марейн недавно сделала пластическую операцию, и они поглядывали друг на друга, будто проводили медовый месяц.

После завтрака Дэн пригласил меня поехать на охоту, и я, помешкав, согласилась. Не сказать, что мне нравилась сама затея, но любопытство победило. Мы сели в багги, и Дэн протянул тяжелое ружье.

— Финское… — пробормотала я, рассматривая клеймо.

— Финское?! — с долей испуга воскликнул Дэн, будто вместо денег обнаружил в кошельке нарезку газетных страниц.

— А чего?

— Говорили, шведское.

Я разницы не видела, но в любом случае надеялась, что оно подведет.

Идиллия вокруг, судя по всему, была обманчивой. Дэну все больше денег приходилось тратить на систему безопасности. На грунтовой дороге, ведущей от шоссе к ферме, он установил высокие ворота. (В полях обычные легковушки все равно застревали.) Участок с главным домом был обнесен забором из колючей проволоки под напряжением. Дэн завел двух лабрадоров — одного оставлял во дворе, другого в доме, на случай если первого отравят. А Марейн купила пуделя — тот отличался особенно тонким слухом и заливался лаем при каждом незнакомом шорохе, что успешно помогало расшатывать всем психику…

Поколесив по бугристым полям, мы увидели замершее вдалеке стадо антилоп. Дэн заглушил мотор, вылез из машины и прицелился. Антилопы находились в досягаемости для выстрела, но он медлил, пытаясь решить, сможем ли мы туда проехать, — земля была слишком мокрая. Махнув рукой, Дэн снова передал мне ружье.

— Теперь в город надо, в банк. Поедешь? Больницу покажу, недавно построили. Два месяца, как отделку закончили. Они этим гордятся, частная инициатива.

— Сколько людей там живет?

— Тысяч пять. У них неплохо идут дела. Технология орошения на уровне, израильтяне ставили, каждая капля по несколько циклов пробегает. А у овцеводства так себе перспективы. Транспортировка дорожает, почва не особо плодородная. И преступность усиливается. Сейчас многие хотят мгновенно разбогатеть. Экспроприировать землю и снимать сливки. Очень удивляются, когда понимают, что надо пахать, а главное, знать, что делать. Загубили уже сотни хозяйств, порушили инфраструктуру. Но брату моему, Эрни, действительно повезло. Он думал, что делать со своим угодьем. Скот разводить не очень выгодно, туристов привлечь нечем, там для заповедника неподходящие условия. И вдруг к нему серьезные люди приехали, предложили участок выкупить, чтобы устроить парк ветряков. Место для выработки энергии удобное, все довольны. Оказывается, китайская фирма продавила контракт на государственном уровне. А Эрни просто вовремя подвернулся.

— Но и в этом есть своя логика. Он же не торопился с продажей земли, дождался подходящего случая. Поступил, как толковый бизнесмен.

Мы въехали в городок и остановились у аккуратного двухэтажного здания. Перед входом росли деревца, от ветерка колыхалась листва. Здесь намного теплее, чем в Кару… К нам вышел дежурный врач, знакомый Дэна, — мужчина лет сорока пяти, с обветренным лицом. Дэн представил нас друг другу и пошел в банк.

Больница оказалась пустой — если бы не оборудование и специальные кровати, ее можно было спутать с отелем в мертвый сезон. Окна приоткрыты — кругом поля. Как важно для больного видеть перед собой простор! Мы бесшумно ступали по коридору, скользили взглядами по блестящей аппаратуре. Двери везде были открыты. Вдруг я заметила какое-то движение, вернулась на полшага и увидела, что в палате, между прозрачной занавеской и окном, бьется крыльями о стекло воробей. Залетел, потом раму ветерком прикрыло… Выпустили.

 

 

13

С Джеки и Колином я познакомилась, осматривая поле битвы времен Англо-бурской войны. Джеки — русая, энергичная, склонная к полноте и довольно хаотичная. Колин — крепкий, бородатый шатен. Он следователь по особо важным делам, и к нему часто приставляют полицейских для охраны. Отличный дядька, но любит пропустить рюмочку, а ты знаешь мое отношение к алкоголю.

Его сестра — Вильгельмина — тоже хрупкостью не отличается. Стрижется коротко, улыбается, но, как выяснилось, малость того… Сразу и не заметишь. Когда в ресторане при усадьбе собираются гости, она со своими таксами заходит поесть и рассказывает всем, насколько Джеки бездарная бизнес-леди. Неестественно громким голосом встревает в любой разговор, пока Колин ее не выдворяет; не дожидаясь, она начинает пританцовывать. Ее убедили встать на учет в клинике и принимать лекарства. Работает Вильгельмина в библиотеке, подруг и приятелей у нее нет. Правда, она искренне заботится о племянниках — читает им, делает с ними уроки, укладывает спать.

Я предположила, что пристрастие Колина к бренди — следствие травматического опыта, полученного на войне в Анголе. Он согласился. С минуту подумал и пробормотал:

— Возможно… Однажды я шел по джунглям и услышал неподалеку тихое жужжание, будто где-то бежало по проводам электричество. Сердце у меня забилось учащенно, я не мог понять, откуда доносится звук и почему он меня так встревожил. В нем было что-то зловещее. Через несколько минут сквозь деревья на опушке я увидел танк, подбитый несколько дней назад. Рядом лежали едва узнаваемые трупы двух моих друзей, над которыми вился рой мелких мух…

Колин с детства собирал старинные ружья, потом занялся униформой, а когда получил наследство, начал коллекционировать пушки и даже раздобыл откуда-то советский танк. Кроме того, мастерил радиоуправляемые модели военных самолетов. Однажды за этим занятием проговорил:

— То, что сделано плохо, нельзя довести до ума. Лучше выбросить или сделать заново…

Он организует костюмированные представления, а военную технику держит в хозяйственных постройках, которые частично принадлежат также его второй сестре и брату, живущим в окрестностях Кейптауна, — Изабелле и Тейнсу. Они не могут смириться с тем, что не получают дохода со своей доли недвижимости, и постоянно обращаются в суд.

Прежде всего ненависть у них вызывает Джеки. Она перестроила большой гараж под ресторан, который работает только по определенным поводам. Празднуют дни рождения, справляют свадьбы, отмечают заключение сделок — раза три в месяц. Просто так туда никто не заглядывает, ферма находится хоть и неподалеку от Блумфонтейна, но на отшибе — в нескольких километрах от главной дороги.

Джеки отказывается платить долю родственникам Колина, обращая их внимание на то, что держит в порядке сад, выкладывает дорожки плитками и занимается ремонтом главного дома.

Когда-то донимала Джеки и усопшая свекровь со стальным взглядом — Ивонн, подглядывая в бумаги и комментируя каждый шаг. Она отличалась жестким характером и начала перестройку библиотеки мужа — последнего губернатора Намибии — на следующий день после его похорон. Я была в шоке от такой предприимчивости. Его же еще можно было видеть сидящим там за письменным столом! Наверное, она злилась, что слишком стара для нового замужества. В Голландии вдовы редко выходят замуж. Посещают церковь или дарят друг другу шоколадки. Главное, не запутаться и не принести плитку тому же, от кого ее получил. Составь программку — менеджер шоколадок. Разбогатеешь наконец…

Ивонн вечно жаловалась на проблемы со здоровьем. Муж все брал на себя. Но в браке «сиделка» порой умирает раньше «пациента». Страдалец внимательно следит за своими симптомами, а у того, кто ухаживает, нет возможности концентрировать на себе внимание. Бывает, правда, и так, что «сиделка» умирает сразу следом за «пациентом», не выдерживая пустоты…

Вместо кабинета Ивонн устроила террасу и вторую кухню — для себя и Вильгельмины. Впрочем, идея питаться с Джеки врозь была не так уж плоха, поскольку снижала риск поножовщины…

Отец Колина воевал против немцев в Египте и Италии. Говорил, что отправился на фронт по двум причинам — из чувства справедливости и в поиске приключений. Несмотря на боевой опыт, Колин побаивается матери. А старший — Тейнс — не робеет, он тоже адвокат и отсудил у нее сто тысяч долларов из наследства отца. За это она вычеркнула его из собственного завещания, так что ему осталась лишь не отторгаемая доля. Вообще, Тейнс просаживает деньги в азартных играх и является скрытым гомосексуалистом, не случайно сын его занялся вышивкой. Его еще отец выгонял из дома за долги. И из конторы Тейнса тоже вышвырнули, узнав, что он игрок. Колин, правда, не соглашается:

— В тот момент произошло слияние двух компаний. Более крупная расставляла своих людей. Тейнсу выдали компенсацию и взяли на работу его дочку.

— Если бы он не играл, от него бы не избавились.

— Ну хорошо, положим, он бывает в казино, — вступила в разговор Вильгельмина. — Что от этого меняется?

— О, ты не знаешь, как решать вопросы. Его можно шантажировать. Как насчет адвокатской репутации?

— Оказывать давление, — поправил Колин.

— В любом случае, когда у тебя готова грамотно составленная жалоба, ты чувствуешь себя уверенней в разговорах с любым врагом. Даже не отправляя…

Вечером я приготовила крабовый коктейль, который выглядел, как диковинное мороженое. Но все хвалили. Мне очень по душе обычай буров браться перед едой за руки и творить молитву. Потом интенсивнее чувствуешь вкус пищи. Я даже решилась попробовать улиток, которых поджарила Джеки. Кукурузная каша вкуснее…

Как-то я застала на кухне их четырехлетнего сына — Мартина. Кругло­лицый, короткостриженый, с веснушками. В одной руке держал блюдо с клином клубничного желе, а другой гладил себя по животу и мычал, предвкушая. Потом наклонил блюдце, чтобы было удобней нанести укус, но не рассчитал — желе скользнуло ему по подбородку и плюхнулось на пол. У буров психика устойчивая — Мартин скривился, достал из выдвижного ящика тряпку и добросовестно размазал клин по всему полу. Покончив с уборкой, он принялся чистить огромным ножом грейпфрут, едва доставая носом до стойки. Щурился от брызг едкого сока, но, пока не очистил, не остановился. И унес грейпфрут в комнату. Старший — худой, невозмутимый Поль — тем временем отстрелил гусю голову — в свои одиннадцать лет он владел ружьем не хуже взрослого. За гуся ему досталось, но Поль утверждал, что тот случайно подвернулся под руку…

 

 

14

Лорейн сообщила мне, что Джордж вернулся. Выбросил белье с матрасом и спрашивал всех, забираются ли мыши в кровати. Я уезжала в Каир в хорошем настроении. Можно было бы потянуть, но мне пора там отметиться, чтобы не терять вид на жительство. И продлить водительские права за небольшую взятку. Я пригласила Колина с Джеки и пообещала частично оплатить билеты. Уговаривать не пришлось, мне даже с трудом удалось их придержать, чтобы дали две недели на акклиматизацию. Знаю, вы с Татьяной предпочли бы, чтобы я вместо покрытия дорожных расходов просто перевела вам деньги. У тебя мать — одинокая вдова, какие деньги… Серьезно, ты должен когда-нибудь научиться жить самостоятельно, иначе все разлетится. Той доли, что я вам дала после продажи дома в Роттердаме, должно было бы хватить на несколько поколений…

В этот раз багаж мой состоял из шести сумок, и одна потерялась. Я видела на ленте похожую, но точно чужую. Она продолжала кататься, когда всё уже разобрали. Вскоре выяснилось, что какой-то немец перепутал сумки и заметил это перед посадкой в такси. А то обнаружил бы вместо своих шорт вечерние платья из китайского шелка. Их заказала еще Кори, а я только чуть перешила. Клерк на выдаче багажа был на удивление уравновешен. Сказал, что такая путаница происходит каждый день, люди приходят и рвут на себе волосы, поэтому он прошел специальную, оплаченную шефом тренировку самоконтроля.

По дороге из аэропорта таксист на ходу приоткрыл дверцу, посмотрел назад и убедился, что шина спущена. Пришлось ставить запасное колесо, хоть оно выглядело еще страшнее. Резина стесана, диск ржавый. Но домой он меня довез. Я распаковала сумки, отдохнула и ближе к вечеру вышла за продуктами. На ближайшем перекрестке работал знакомый регулировщик. Он всегда останавливает поток машин, переводит меня под руку на другую сторону и получает бакшиш.

— Я по вам скучал!

Египтяне очаровательны со всеми, кроме собственных жен. Здесь необходима выдержка, хотя вежливость они часто расценивают как слабость. С телефоном и почтой постоянно возникают проблемы. Однажды головной офис закрыли из-за аварийного состояния, не успев подобрать другое помещение. Письма сваливались на пол огромного склада и лежали неделями неразобранные. Многое пропадало с концами.

Когда я впервые оказалась в Египте, мне помогли американские дипломаты. Главное, что они внушили, — никто не заинтересован в твоем выживании, кроме тебя самого. И второе: если надолго приехала, не селись в иностранных гетто, ищи жилье в приличном районе, но среди местных. Заводи друзей в низших слоях, подкупай прислугу, дворников и сторожей, они при необходимости могут выручить.

С моей пенсией здесь можно чувствовать себя королевой. Еда в основном без избытка специй. В некоторые блюда они, конечно, бросают горстями перец или даже чили, но это нехарактерно. Айш балади — та же пита. Набиваешь голландским сыром и кладешь на тостер, если в магазин выходить не хочется. Фул — коричневая фасоль с чечевицей, оливковым маслом, лимонным соком и тмином. Во многих гостиницах ее ставят на всю ночь в котле на маленький огонь и подают к завтраку. Вместо черного чая любят заваривать каркаде или свежую мяту.

Я люблю, когда приезжают гости, однажды даже принимала десять человек. Разложила в гостиной диванчик, который мог вместить двоих, если они сильно увлечены друг другом. Остальным постелила на полу, перемежая мужчин и женщин, чтобы у каждого был выбор.

Теперь мне, как обычно после долгого отсутствия, пришлось приводить квартиру в порядок. Газовая колонка не работала, стиральная машина не затягивала воду, антенна на крыше оказалась сбита, дверь на балкон не закрывалась.

Я позвонила молодой хозяйке — Амани — и спросила, что случилось с техникой.

— Радуйтесь, что у нас пока есть электричество. И вода.

Через несколько дней сломался лифт, но это совпало с моей простудой, которая избавила меня от необходимости подниматься на четвертый этаж по выщербленным ступенькам.

 

 

15

Колин прилетел с бронхитом, усталый, потому что накануне отъезда вел слушания по сложному делу. Два дня оставался в постели, кашлял, читал и отсыпался. Потом вспомнил, что кровать находится в Каире, откинул плед и присоединился к нашим походам.

Я заказала им поездку на Синай, они хотели подняться на гору — забыла, как ее называют, — то ли Хорив, то ли Нево. Пришлось даже позвонить в Утрехт Яни, но она тоже не помнила. Мои четырнадцать голландских и английских Библий остались в Южной Африке. Помнишь, как мы с тобой совершили это восхождение? Ты побежал вперед, потом долго меня дожидался. Сухой американский пастор спросил тебя наверху: «Много ли тебе это дало, сын мой?» Ты ответил, что доволен, поскольку преодолел всю дистанцию меньше чем за два часа. Пастор поморщился. Тебе было тринадцать.

Колин и Джеки начали подъем ночью. Даже не подумали взять фонарик, но, на их счастье, было полнолуние. Большую часть пути, правда, они все равно ехали на верблюде, а по самому крутому отрезку им уже пришлось карабкаться. Джеки спотыкалась в своих шлепанцах, но помощники с удовольствием ее подтягивали и подталкивали. Она близка египетскому идеалу красоты с картин Рубенса. Блондинка с избытком молочно-белой плоти и звонким смехом. А уж когда волосы встряхивает, местные глаз отвести не могут. Колин задумался, не купить ли ей хиджаб. Он в последние годы стал с ней более раздражительным, а тут вдруг обнаружил, что ее можно ревновать. От восхождения оба были в восторге, особенно от горных пиков в лунном свете.

Потом они ездили в Фаюм и на побережье, а я убирала, стирала и гладила. Колин много готовил, он ни дня не может обойтись без мяса. Даже от спиртного ему отказаться проще, хотя для него это в последнее время огромная проблема. За три недели я привыкла к громким голосам, телевизору, тяжелым шагам по паркету. Колин раскопал в пыльной антикварной лавке два шлема и немецкую военную форму, а Джеки сметала горстями все, что блестело, начиная от флакончиков для духов из тонкого разноцветного стекла и заканчивая покрывалами с изображением фараонов. Багаж их весил под шестьдесят, превышал норму на треть. Дело, как обычно, уладили взяткой. Проводив их в аэропорт и вернувшись, я оказалась в оглушающей тишине. Джеки позвонила через два дня и сказала, что скучает по каирскому хаосу, запаху специй на рынке и шуму уличного движения. Мы здесь на такой фон давно не обращаем внимания, а вот находиться в пустой квартире после их отъезда было тяжело.

Амани долго не появлялась. Она делается все более нервной и алчной. Покупает бриллианты и боится их носить. Мы все вместе ходили на Курбу ужинать, и, по-моему, она завидовала высокой Джеки, гладкости ее кожи, веселости, уверенности. Жаловалась на нового мужа, но я посоветовала ей молчать, если она не хочет развода.

В гостях я познакомилась с дипломатом из Судана, он пришел с мальчиком четырех лет. Этот суданец работал в России и привез оттуда жену, получив место в Каире. Но она недавно умерла. Мальчик говорит по-русски и по-английски, арабский тоже уже понимает. Он меня спросил:

— Ты когда-нибудь была в больнице?

— Конечно.

— А как тебе удалось оттуда выйти?

Я не знала, что ответить.

 

 

16

Сегодня выдался сложный день. Утром я пошла с матерью Амани — толстухой Самией — к зубному. Она преподает в университете историю искусств. У меня расшатался мост, ей тоже надо было что-то подправить. Нас согласились принять без записи, но попросили чуть подождать. Только мы уселись, как дверь кабинета распахнулась, и из него пинком выгнали кошку. Она чего-то держала в пасти.

Я спросила:

— Что это?

— Ничего, — сказала Самия.

— Это кошка, — возразила я растерянно.

— Да. Кошка.

— И у нее было что-то в зубах.

— Поэтому ее выгнали.

Я попросила отменить мой визит, сославшись на головную боль. Самия дантисту доверяла и планы не поменяла. Потом мы пошли по ювелирным лавкам. Я хотела продать серьги, которые когда-то купила в Стамбуле. Топазы с мелкими бриллиантами в золотой оправе. Они оказались слишком тяжелыми, с ними я чувствую себя некомфортно. Самия говорила, что разбирается в этом деле, и решила предлагать их за восемьсот долларов. Куплены они были за шестьсот. Я обрадовалась и пообещала ей двадцать процентов. Хоть она вроде и профессор, но ее явно охватил торговый азарт.

В первом магазинчике нам сказали, что бриллианты плохого качества, а топазы в Египте непопулярны. И золото, скорее всего, четырнадцатой пробы. Цена — сто долларов. Я не согласилась:

— Это восемнадцатая проба.

— Но клейма-то нет.

— Они старинные.

— Отнесите их в музей.

В следующей лавке капнули на оправу кислотой и определили, что проба все-таки восемнадцатая. Зато предположили, что топаз искусственный.

— Но он ведь великолепно обработан!

— Сколько вы за них заплатили?

— Тысячу! — выпалила Самия с таким отчаянием, будто ее лишили и зарплаты, и будущей пенсии.

В третьем магазине случилось короткое замыкание, поэтому хозяин не мог поднять решетку перед дверью. Он стоял у входа и курил, дожидаясь электрика.

Где-то еще нам с порога отрезали:

— Мы только продаем!

У Самии была козырная карта — копт, сыну которого она когда-то помогла поступить в университет. Он первым делом тоже спросил, во сколько мне обошлись серьги.

— В тысячу двести, — упавшим голосом проговорила Самия.

— Вам придется простить мошенника, — сказал копт.

— Да ни за что, — ответила я с возмущением.

— Иначе вы не будете прощены сами. Не вредите себе, — мягко пояснил он. — Я попробую продать их за двести, но ничего не могу обещать.

Мы попрощались и решили что-нибудь поесть. Заказали кошери — запеканку из риса, макарон и томатного соуса, фалафель — шарики из турецкого гороха нута с сезамовой пастой и свежевыжатый апельсиновый сок. Я была расстроена, половину еды оставила нетронутой. Кошери оказалось слишком острым. А Самия съела все подчистую и попросила упаковать мою долю, чтобы унести с собой. Я не возражала.

Ты должен как-нибудь снова здесь появиться, пока я жива. Познакомлю со всей этой сумасшедшей толпой. Здесь весело. Временами.

 

 

17

Ты знаешь, я редко говорю о Сандре. Странно, она всего-то на четыре года старше тебя, а вы так чужды друг другу… Наверное, я — так же как и ты — никогда не смогу ей простить побег с Хамди. В девятнадцать лет! Мне в тот момент и без того было тяжело после отъезда из Голландии. Я подключила к поискам Тобги — ты много раз его видел, но не был в курсе, что он один из высших чинов секретной полиции, хоть и в отставке. Тобги ведь жил в том же комплексе, в доме напротив. Сделал мне однажды какой-то комплимент, так мы разговорились…

Сандра несколько раз звонила, но местонахождение свое скрывала. Тобги решил пригласить в гости кого-нибудь из их друзей — студентов каирского отделения Лейденского университета. Выбрали Марко. Тобги смекнул, что тот быстро расколется, поскольку мягок характером и застенчив. Я училась с Марко на дополнительных курсах арабского и попросила его зайти, обсудить сложное задание, пообещав чай с пахлавой из лучшей пекарни города. Марко ничего не заподозрил и удивился, застав у меня Тобги. Тот увещеваю­щим голосом начал рассказывать, как быстро в этой стране можно завести уголовное дело на людей, не желающих сотрудничать со службами безопасности, так что высылка еще оказалась бы наиболее счастливым исходом. Марко краснел, дрожал и назвал адрес. Ты был во время этого разговора на лечебной гимнастике…

Хамди нашли и провели с ним беседу. Вскоре после этого он и Сандра расписались. Я подала в консульство рапорт на пяти страницах о том, как моя дочь связалась с потенциальным террористом и охотником за голландским паспортом. Через год Сандра и Хамди переехали в Европу — сначала поселились в Роттердаме, а потом перебрались в Бельгию и сразу открыли ресторан у поля битвы при Ипре. Временами мне жаль, что все контакты между вами оборваны уже столько лет. Но с этим, наверное, ничего не поделаешь… Троих ее детей я за внуков не признаю. Старший уже, в свою очередь, убегает из дома. Сандра, по слухам, располнела и жалуется на кардиологические проблемы.

Меня в этой истории очень удивил Марко. После того, как его заманили в ловушку, можно было бы ожидать, что он никогда впредь не захочет меня видеть. Но мы до сих пор продолжаем общаться. Ему за сорок. Живет в Делфте, работает на полставки в музее фарфора. Пять языков, которыми он владеет, ему в профессиональном плане не особенно пригодились.

Однажды, узнав, что я собираюсь в Турцию, он попросил привезти магический стеклянный глаз, который должен был помочь исцелиться его брату, умиравшему от СПИДа. Я просьбу выполнила, и тот прожил еще два месяца с оберегом под подушкой. Они вместе судятся с их отцом, который передал состояние какой-то богоугодной организации, обещающей выпекать на редкость питательный хлеб в Центральной Африке. Речь идет о миллионе. Почему их отец так поступил — не знаю.

 

 

18

Приезжай — хочешь с Татьяной, хочешь один. Ну послушаешь иногда мои поучения, как надо выстраивать карьеру и правильно питаться. Ты же все равно пропускаешь их мимо ушей…

Я довольна этой квартирой, она просторная — метров сто. Белый мраморный пол, колонны, несколько десятков лампочек, утопленных в потолке, хрустальные бра. Кухня светлая, с новым огромным холодильником. Я люблю запастись продуктами на случай болезни. Гостиная служит и кабинетом. На столе — куча счетов, открытки из Кейптауна, приглашение на ужин от знакомых дипломатов. В доме тепло, но я все равно часто пользуюсь электрическими обогревателями. Центральное отопление по-прежнему отсутствует, в ванной — газовая колонка.

Амани — хозяйка — невысокая, темноволосая, похожа на черта. Ее второй супруг — Семи — лысоватый, с животиком, лицо круглое, какое-то младенческое. То есть они на время составили классическую пару. Амани развелась с первым мужем — Самиром — и вышла за Семи — шефа туристического агентства, где она работала гидом. Клиентура у них элитная — шейхи, американские военные, богатые европейцы. Много индивидуальных заказов.

Для того чтобы в этом обществе добиться развода, надо иметь редкий характер. Узнав о таких намерениях, Самир несколько раз избивал Амани до потери сознания, время от времени поливая водой. Но в конце концов отпустил. Дети, как полагается по местным законам, переехали к отцу. У Амани осталась эта шикарная квартира.

Семи долго за ней ухаживал, заваливая бриллиантами. Но она требовала замужества, пусть и в качестве второй жены. Муж ведь здесь обязан обеспечить супруге квартиру. Так Амани сделалась бы обладательницей уже двух квартир и смогла бы жить как рантье. Семи упирался, и она отказалась с ним общаться. Это задело, как он выразился, его мужскую гордость, поэтому он побил ей машину. А потом начал рассылать ее сыновьям сообщения на мобильные телефоны: «Если вы хотите посмотреть, как хорошо ваша мать занимается любовью, приходите туда-то, во столько-то». Звонил и самой Амани, но она не поднимала трубку. Оттаяла лишь, когда он выписал чек на семьдесят тысяч, — этого было достаточно, чтобы купить в Каире хорошее жилье. Они наконец поженились. Амани не спешила вкладываться в недвижимость, часть денег оставила на счету и накупила еще бриллиантов. Семи снял ей апартаменты в престижном районе — Маади — и не стеснял в карманных расходах. Часто они жили в отеле, где он вел бизнес и подготавливал конгрессы. Там ей было веселей — еда доставляется в номер, избранное общество, да и работать гидом она не прекращала. Семи предложил ей носить чадру, но вскоре смирился.

Через два года Амани ему надоела. Как-то она поехала с подругами в Лондон и на всякий случай взяла карточку Семи с уговором пользоваться ей только в случае крайней необходимости. Но, расценив лондонское изобилие как экстремальные обстоятельства, Амани приобрела около сотни килограмм шмоток и, вернувшись, попросила купить ей виллу в новом элитном поселении за городом. Семи задумался о третьей жене. Наступил кризис, американцы путешествовали реже и тратили меньше. Когда стало ясно, что о вилле придется забыть, Амани занялась подготовкой документов для поездки в Америку. Ей помогли знакомые клиенты. В поисках нового мужа она начала посещать кружок по изучению Библии при протестантской церкви. Но быстро поняла, насколько американцы аккуратны с деньгами и брачными контрактами…

Похоже, Семи скоро прекратит оплачивать ей апартаменты, видятся они не чаще, чем раз в неделю. Возможно, ей придется возвращаться сюда, в Гелиополис, — в квартиру, оставшуюся от Самира. Соответственно, выдворять меня, хотя я столько инвестировала в ремонт, рассчитывая закрепить за собой права пожизненного арендатора. Выложила плиткой лестничную клетку на своем этаже, поменяла балконную дверь и трубы в ванной.

Положение может еще больше усложниться, если Семи выгонит ее с работы и лишит содержания. Она ведь не привыкла в чем-либо себе отказывать. А продажа бриллиантов — особое искусство, от ювелирных изделий сложно избавиться, если не хочешь отдать все на лом. Сокровища хранятся в ее апартаментах, в стенном сейфе. Амани представляется это более надежным, чем банк. В их подъезде круглосуточно дежурит сторож, живущий в подвале того же дома с женой и тремя детьми. Днем он сидит на ободранном стуле перед входом, а ночами спит на лежанке около лифта. Иногда его подменяют на посту дети или жена.

 

 

19

В супермаркете, увидев продавца, я объявила, что его предками несомненно были крестоносцы, поскольку у него светлые глаза. По счастью, он не знал, кто такие крестоносцы. Я купила подобие сладкой рисовой каши в упаковке, поскольку собиралась на чай к бывшей монашке из Германии. Она подкатила к условленному месту на сверкающем лимузине, чтобы меня забрать. Голова ее была покрыта серым платком. Носит очки, лицо незапоминающееся. За рулем чувствует себя уверенно — приноровилась к шизоидной манере езды и утверждает, что давно привыкла к местному «мягкому климату».

Когда-то монашка приехала в Палестину исполнять обязанности медсестры. Работая в больнице, влюбилась в молодого человека, которому трамвай отрезал обе ноги. Покончила с обетами и вышла за него замуж. Он оказался талантливым торговцем, вскоре разбогател и в согласии с обычаями заводил себе вторых и третьих жен, пытаясь, правда, это скрывать. Когда купцу надоели скандалы, он выселил монашку в другую квартиру, расположенную, впрочем, в соседнем небоскребе. Проблема еще заключалась в том, что торговец начал поддерживать радикальные группировки, и западные подруги монашки мучились вопросом, настучать на него или нет. Им было неудобно. Чьи-то спецслужбы все же на него вышли и заморозили счета в швейцарских банках. Но у этого человека хватало вложений и на Ближнем Востоке, так что монашка пошла на мировую, объяснив знакомым, что Господь, вероятно, не планировал оставлять ее без денег. После скоропостижной смерти мужа она отбила у его братьев часть наследства и организовала у себя на квартире клуб вязальщиц, состоящий из нескольких немок, тоже вышедших замуж за местных. Дочь ее сделалась примерной мусульманкой. Монашка ради нее даже ездила в Мекку — иначе дочка боялась, что мама попадет в ад…

На чай зашел немецкий профессор, изучающий арабский, — высокий, с всклокоченной седой шевелюрой. Пожаловался, что еще не привык к теплу зимой, хотя понимает, что все возможно, поскольку однажды летом попал в снежный шторм, путешествуя с бывшей женой по шведской Лапландии. Я удивилась не столько рассказу о летней метели, сколько сообщению, что он, оказывается, был женат. Потом спросила его:

— Ну хоть домашние животные у вас есть?

Он с готовностью ответил:

— Да. Но они уже умерли.

— Странно, чем старше становлюсь, тем ярче выбираю цвета шерсти, — невпопад откликнулась монашка.

Зверей она не любила.

От нее я поехала к остеопату. Крепкий смуглый канадец итальянского происхождения — он давно поселился в Каире, женившись на дочке сотрудника консульства. Отпуск любит проводить в Норвегии, жалуется, правда, на скандинавскую дороговизну. Но человек богатый, лечит дипломатов. Думаю, у него в квартире, какую паркетину ни отковырнешь, — не ошибешься.

Он аккуратно вправляет мне шейные позвонки, отчего у меня улучшается зрение. Вечером я чистила яблоко, не вставая, швыряла шкурки в мусорное ведро в углу кухни и удивлялась, что попадаю. Да, наградили нас родители здоровыми генами. Впрочем, в наши времена физиология подстраивается под мир техники, который менее прочен, чем природа. И если он рухнет, вряд ли человек успеет снова покрыться шерсткой. Мы многому нашли применение, но пчелиный яд хорош прежде всего для укуса…

Тротуары в Каире перегорожены машинами, разбиты и покрыты мусором, из которого торчат обрезки арматуры, а у меня, похоже, усиливаются проблемы с вестибулярным аппаратом. Я играю с мыслью, не присмотреть ли съемную квартиру в Александрии. Там к тому же не так жарко и шумно. Я съездила туда на два дня — на французском скоростном поезде. Гостиница попалась затхлая. Окна моего номера выходили на набережную, но на потолке виднелись крапинки плесени, по стенам — потеки.

Я разобрала вещи и села в кресло. Из убежища за плинтусом выбралась мышь — побежала вдоль стены, остановилась, а потом приблизилась к моей ноге. Я застыла, но поняла, что не смогу себя заставить ее схватить. Да мне бы это и не удалось. Почувствовав присутствие человека, она резво развернулась и засеменила к укрытию. Минуты через три снова высунулась и двинулась в том же направлении. Я пошевельнулась, и мышь спряталась, решив, что лучше дождаться моего ухода и заняться новыми вещами, когда никто не сможет ей помешать. Мне расхотелось искать квартиру в Александрии.

 

 

20

Вернувшись, я снова нанесла визит Самии. Она иностранцев недолюб­ливает. Меня терпит, хотя и считает, будто я оказываю на Амани плохое влияние, — поддержала развод, настраивала на независимость. Это не мешает нам изредка предпринимать совместные вылазки в город…

Самия в бесформенном кремовом платье и светлом платке провела меня в кухню и предложила остатки пахлавы. Я отказалась. Правда, самовольно взяла мандарин. Самия спросила, что от тебя слышно, зная, что ты сам никогда не звонишь и уж тем более не пишешь. Я ответила — пока ничего нового, но в свою очередь поинтересовалась, скоро ли женится Айман, ее сын, помня, что тот избегает женщин. Если проблемы с Амани усугубятся, мне может потребоваться помощь Самии…

Около полудня пришел мастер по стиральным машинам, представился как инженер, но, провозившись час, ничего не починил. Лучшие слесари здесь из тех, кто получил специальность в армии, но они нарасхват. Поскольку толку от инженера не было, я попросила его отнести наверх — в квартиру, которая принадлежала первому мужу Амани, — старые ковры, завернутые в пленку и сложенные вдоль стены. Мастер неохотно повиновался.

Там жил Карим — старший из трех сыновей Амани. Он забросил учебу в университете — днем спал, ночью гулял. Ленивая крыса, хотя при встрече неизменно улыбается. Идея с коврами ему не понравилась. Он пожаловался Амани. Через полчаса она мне позвонила и устроила истерику, потому что не хотела лишний раз портить отношения ни с Каримом, ни с бывшим мужем.

В последнее время она все чаще раздражается. Хочет повысить цену за аренду, ведь я во время своего отсутствия плачу меньше. И вот теперь, злясь все сильнее, Амани намекнула, что может поставить вопрос о выселении. Ее лучшая подруга — Жако, гречанка из семьи миллионеров, — вроде бы готова была приобрести недвижимость ради вложения средств. Амани же продолжала мечтать об отдельном доме в престижном пригороде Каира. Не думаю, что дело в Жако, скорее Амани боится разрыва с Семи. Тогда ей придется возвращаться.

Я холодно сообщила, что подо мной на днях развалилось старое кресло, которое Амани раньше отказалась вынести, а это можно расценивать как преступную халатность. Попрощались отчужденно, но ковры, по крайней мере, останутся у Карима.

К пяти подъехал Ахмад — кузен Тобги. Ты его не видел. Он отличается невероятной для Египта пунктуальностью, поскольку три десятка лет проработал с американцами военным переводчиком. Пенсию ему тоже платят из Штатов. Знает лучшие рестораны Каира и Александрии и становится все более округлым. К пятидесяти годам Ахмад так растолстел, что с трудом мог протиснуться в танк. Его заставили похудеть. Теперь угроза увольнения была неактуальной, а любые деликатесы — доступны. Странным образом избыток веса пока никак не отражается на его здоровье. Ни повышенного давления, ни диабета.

Я подарила ему коробку сигар и сделала наставление:

— Чтобы сохранить аромат, положи туда апельсиновую шкурку. Или банановую.

— Я что, должен сделать из моих сигар фруктовый салат?

Ахмад расхохотался и спрятал коробку в портфель.

У его родителей во времена социализма экспроприировали поместье. Потом пообещали компенсацию, и он принялся строить планы, как уедет из Каира, купив дом в оазисе неподалеку. Похоже, все, у кого есть деньги, об этом подумывают — город слишком напоминает разворошенный муравейник. Ахмад младше меня лет на пять и, конечно, очень мной интересуется. Бедняга…

Амани он не любит за алчность и крикливость. Может, еще и за то, что та решилась на развод и довела дело до конца. Сам Ахмад оставил жену после того, как они в очередной раз подрались. Отметив шестидесятилетие, она сделала себе новую грудь, и все были довольны. Но в ходе очередной стычки Ахмад так лихо ее толкнул, что одна грудь взорвалась. Это привело к дополнительным расходам…

Даже весной ближе к вечеру некоторые здесь носят куртки, хоть и нараспашку. Когда-то меня это удивляло, потом я убедилась, что они не напрасно так одеваются. Перепады температуры бывают довольно резкие, гуляет простуда.

По дороге в ресторан я наконец купила себе розовый фотоаппарат под цвет помады. Ахмад не удивился и пробормотал: «Да, женщины так и выбирают». Он вообще толерантный, и настрой у него позитивный. Ресторан располагался на дебаркадере, но не успели мы выбрать столик на открытой террасе, как у него в куртке зажужжал мобильник. Ахмад полез в узкий карман, торопливо выдернул телефон, и тот выскользнул в Нил. Я ахнула и сразу спросила:

— Страховка есть?

— Откуда? Ничего страшного, он недорогой, и аккумулятор уже слабый. Тем, кто будет мне звонить, ответит рыба. Закажу себе двойную порцию долмы в утешение.

Ахмад рассмеялся и взял со столика меню.

Пока официант расставлял десятки тарелок с закусками, я завела разговор о Канаде.

— Хочу провести следующую зиму на севере.

— Там, наверное, готовят жаркое из оленины? — спросил Ахмад.

— У меня нет такой информации. Знаю только, что жить придется в и`глу. Уже зарезервировала.

Да, мое положение в квартире становится ненадежным. Поэтому я заказала для матери Амани коробочку с макаронами и котлетками под сырным соусом. Я всегда была сильна в заключении тактических союзов…

Как только продлю водительские права, вернусь в ЮАР продолжать тяжбу с Джорджем.

 

 

21

Ты все намекаешь, что банкротство фабрики произошло не по твоей вине. Но я ведь никогда не предъявляла по этому поводу претензий и продолжаю делать для вас, что могу. Если мы идем к врачу с жалобами на простуду, то не ждем, что он выдаст нам расшифровку нашего генома. Я не в состоянии купить вам дом в Англии. Разберусь с Джорджем, достанется тебе этот.

Он снова начал наглеть, изобрел новый способ давления. Бесшумно подкрадывается, когда я нахожусь в саду, и останавливается на расстоянии в десять сантиметров. Стоит, заложив руки за спину, и ждет, пока замечу. Я сначала пугалась, но вскоре привыкла и только смотрела на него в упор. Даже сердце не билось учащенно. Зато, когда он уезжал, я открывала краник в его баке для дождевой воды. Джордж, правда, делает то же самое в мое отсутствие.

Я была уверена, что он по трусости никогда не пойдет на рукоприкладство, и, наверное, почувствовала себя слишком неуязвимой. Вчера вечером решила наполнить из его бака небольшое ведро, чтобы помыть пол. Джордж заметил и вылетел из дома. Замешкался на секунду, вырвал ведро у меня из рук и швырнул в плечо, расплескивая воду. Было больше грохота, чем повреждений, но мне стало страшно. Синяков не осталось, только небольшой след. Утром врач написал заключение, и я подала в суд. Заседание назначено на следующую неделю.

А сегодня утром мне позвонили из Голландии и сказали, что умер мой кузен. Я рыдала весь день. Это Ханс. Он прошел через ужасы японского лагеря при строительстве железной дороги в Бирме. Я выжила в голодную зиму сорок пятого. Мы встретились вскоре после окончания войны, мне было восемнадцать, ему двадцать один. Ханс говорил, что его воспитывали как потомка богатых людей и настраивали продолжать традиции. Он оказался в нищете, но это его не сломило.

Ханс предложил пойти на танцы, хотя знал, что родители никогда бы не позволили мне такие развлечения. Мы отправились тайно, выбрали пристойную площадку в Театре Тушинского. Начали ходить в кино, там я тоже раньше не бывала. Звезды ведь ведут порочную жизнь, и мы не должны поддерживать ее своим вниманием. Шел фильм с Джинджер Роджерс, я смотрела на экран, как дикарь из джунглей. Ханс взял меня под руку, а потом мы поцеловались. Это все, на что в таком возрасте отваживались люди нашего круга. Мы были счастливы — смеялись, развлекались, забывали недавние кошмары. Люди возвращались из лагерей. Евреи выбирались из укрытий, их уцелела лишь горстка. Мама снова начала печь яблочный пирог, к нам часто заглядывали соседи. Ханс поступил в Военную академию. Мы съездили в несколько городков в окрестностях Амстердама, но мой отец не выдержал и потребовал прекратить наши встречи.

Через несколько лет я с первым мужем навещала бабушку, и туда пришел Ханс. Молодой офицер полиции. Как всегда, веселый. Через пять минут Хусейн начал собираться. «Жаль, это была короткая встреча, но приятная», — сказал Ханс. Я засмеялась, а Хусейн злился еще три недели, ревнивый идиот. Я в конце концов спросила — он что, хотел жениться на девушке, на которую никто никогда не обратил бы внимания? Ханс выбрал себе решительную женщину из чиновниц в Министерстве внутренних дел. Виделись мы лишь на чьих-то похоронах или свадьбах. Всему приходит конец.

 

 

22

Кто бы мог подумать, что в моем возрасте одно приключение будет сменяться другим? Вчера, помыв посуду после ужина, я вдруг заметила, что по полу бежит розовое насекомое сантиметров в пять длиной, с загнутым кверху хвостом. Скорпион! О них что-то сказано в Библии… Осторожно обогнув его, я прошла в кухню, взяла спрей от муравьев и прыснула. Вместо того чтобы свалиться замертво, он запаниковал и побежал в сторону спальни. Я с трудом успела закрыть перед ним дверь, снова распылила спрей, и тут баллончик опустел. В шкафу хранился еще «Антикомарин».

В кухне повисло облачко химической дряни. Насекомое наконец начало терять скорость. Мне бы следовало снять тапок и его прибить, но я боялась промахнуться. Скорпион ткнулся в порог перед входной дверью и замер.

Мне долго не удавалось заснуть. Очнувшись около семи, я вспомнила, что накануне просила Арно пораньше принести хлеб, встала и пошаркала в кухню. Скорпион с вытянутым хвостом лежал около ножки стола и, когда я дотронулась до него веником, чуть шевельнулся. Собираясь, как обычно поутру, выпить стакан воды, я открыла дверцу шкафа около мойки, чтобы достать бутыль, и увидела еще одного неподвижного скорпиона, вдвое длиннее первого.

Арно, как и обещал, принес к завтраку теплый хлеб. Я редко его ем, но заказываю, когда приходит Мэгги, и отдаю ей две трети.

— Осторожно, смотри на пол, — предупредила я его. — Нашествие скорпионов.

— А, да ничего… Они сами не атакуют, главное, не наступить.

— У меня после отравления зрение испортилось. Чтобы их уничтожить, надо потратить баллон спрея.

— У них очень крепкая нервная система.

Днем я поехала за покупками. Сняла деньги в банкомате при супермаркете, взяла из-под навеса тележку и поставила в нее сумочку. Вдруг кто-то юркнул у меня из-за плеча, схватил ее и бросился бежать. Я закричала:

— Вор, держите вора!

Из аптеки на мгновение показался Блом — старичок, хозяин, потом оттуда вылетел его помощник — высокий крепкий брюнет.

— Не переживайте, он регбист, — спокойно сказал Блом.

Рядом причитали несколько цветных женщин, но, когда началась погоня, они замолчали. На несколько секунд воцарилась тишина. И наконец раздался их ликующий вопль.

— Я же говорил, — пробормотал Блом.

Фармацевт вернулся с другой стороны улицы, сжимая в руке сумочку.

— Ваша?

— Да-а, — пролепетала я, будто не была в этом уверена.

— Держите.

Он скрылся в аптеке. Я, помедлив, вошла следом.

— Мне хотелось бы вас отблагодарить. Там ведь мой паспорт, документы…

Я полезла за деньгами, но парень спокойно сказал:

— Не доставайте.

— Но вы мне так помогли.

— Знаете что? Можете крепко меня обнять.

Он улыбнулся, вышел из-за прилавка, положил руку мне на плечо и поцеловал. После таких историй хочется жить.

 

 

23

Твоя проблема в том, что путь назад для тебя не отрезан. До войны люди эмигрировали в основном в Штаты. Это был билет в один конец — лучшая формула ассимиляции. Они навсегда прощались с теми, кто остался, и налажи­вали жизнь на новом месте. После сорок пятого многие не видели будущего в разрушенной Европе, да еще в условиях холодной войны. Из Голландии поехали сначала в Австралию, но там прижиться оказалось сложнее. Кто-то перебрался в ЮАР, еще лучше устроились переселенцы в Канаде. Чтобы встать на ноги, всем требовалось лет по десять. А Западную Европу удалось восстановить быстрее, чем предполагали.

Первому поколению за океаном сложно было избавиться от тоски. Голландцы скучали по уюту маленькой страны, по деревенским ресторанчикам с кружевными скатерками и горящими свечками. Вместо этого они ужинали в столовых, заставленных практичной пластиковой мебелью. Телефонная связь стоила дорого, не говоря об авиабилетах. Телевидение только налаживалось. Оставалась переписка.

Второе поколение уже могло принимать родственников или позволить себе перелеты, чтобы посмотреть на страну, которую предки так долго восхваляли. Эти встречи вызывали смешанные чувства. Голландским старикам поведение заокеанских внуков казалось слегка развязным или даже грубым. А эмигрантам и их потомкам не хватало простора, к тому же они считали европейцев избалованными социальной системой. Возник и языковой барьер. В некоторых случаях все общение сводилось к обмену вежливыми улыбками. Но постепенно люди начали снова друг к другу привыкать. Бабушки брали уроки английского, внуки и внучки тоже делались более открытыми. Потом появилось спутниковое телевидение, границы сделались прозрачными, цены на билеты упали. Люди ездят по всему миру и работают по контрактам, а эмигрируют разве что беженцы, но они интегрируются хуже, потому что у них другая система ценностей.

Вот и я оказалась на другом конце света.

Помнишь, я рассказывала о сестрах, сдающих пансион? Одна из них — Марги — та, что повыше, угасает. Она давно неважно себя чувствовала, а к врачам не ходила. Время упустили. У нее нет денег на частную клинику, поэтому ее положили с цветными. Они относятся к больным человечно, особенно к умалишенным. Марги там поддерживали. Пели церковные гимны, рассказывали истории из Библии, поглаживали руки. Вернувшись из больницы, она захотела пройти обряд конфирмации — подтвердить приверженность вере.

На службу съехались почти все фермеры, даже те, кто не появлялся в деревне годами. Многие надели костюмы вместо привычных свитеров. Марги, опираясь на руку Бригадира, нашла в себе силы поблагодарить прихожан. Я, сидя в последнем ряду, зарыдала и прикрыла лицо кружевной перчаткой, потому что забыла носовой платок. Впрочем, плакали почти все женщины. После службы многие пошли посидеть в теннисный клуб. К Марги каждый день кто-то заглядывает, мы даже составили расписание. Один медленно выводит ее на чашечку ройбоса, другой делает массаж или просто болтает. Стараемся.

 

 

24

Я верю в силу проклятий. Джордж, наверное, нанял какого-нибудь местного оккультиста. Сначала, на пути к Дэну, неподалеку от Де-Ара у меня лопнула шина. Машину занесло, но мне удалось затормозить на обочине. Я вышла, соображая, что можно предпринять. Мимо пронеслись два грузовика, я посмотрела на небо и сделала вид, будто отдыхаю. Не хотела, чтобы они останавливались, неделю назад в этом районе убили двух туристов. Мобильник, как назло, разрядился. Путь до ближайшей фермы занял минут двадцать, хозяев на месте не оказалось. Рабочие были приветливы и удивленно меня спросили, где же мистер. Я развела руками. Они вернулись со мной к машине и поставили запасное колесо, правда, обратной стороной. До города доехала.

А через два дня, уже по дороге домой, произошел более серьезный инцидент. Я ехала по грунтовой дороге со скоростью восемьдесят, заметила большой камень и притормозила. Меня начало мотать. Обогнув его и почти вернув контроль, я, к своему ужасу, увидела встречную машину. Мне не хватило доли секунды, чтобы увернуться, и мое переднее колесо чиркнуло об их заднее. Наконец я остановилась и, посмотрев в зеркальце, ничего не различила сквозь клубы пыли. Удивляясь, что они поехали дальше, я медленно выбралась на дорогу и заметила еще одно облачко, плывущее над откосом за обочиной. Там, на склоне, лежал на боку багги, а вокруг валялись кирпичи, рассыпавшись из кузова. Рядом на земле сидела щуплая женщина с крашеными рыжими волосами. Из окошка показалась обрамленная редкими кудрями голова, будто отделенная гильотиной. Женщина поднялась, подошла к голове и начала ее целовать.

— Ты живой?

— Да-а.

— У тебя что-нибудь болит?

— Не-ет.

Она потянула дверцу, и мужчина тоже вылез из машины.

Позвонив в полицию, женщина спросила:

— Вы застрахованы?

— Конечно, — ответила я, глядя на них, как кукла. — А вы?

— Мы нет. Слишком дорого. Ваша страховка заплатит только по рапорту оценщика. Даже если багги отправят на списание, полная стоимость будет заниженной. Как насчет остального?

Я ничего не сказала, все больше привыкая к роли манекена и слегка удивляясь, что голова мужчины по-прежнему прикреплена к телу.

— Мы только что купили свежее молоко. Оно может прокиснуть. Надо его выпить.

Она вытащила из салона две пластиковые бутыли, протянула одну мужу, и они начали слаженно пить.

— Вы хотите? — спросила она, приподняв бутыль в мою сторону.

— Нет, спасибо. У меня есть хорошая игра.

— Что у вас есть?

— Игра, — тихо повторила я, чувствуя, что моя голова отказывается работать.

Женщина помолчала, допила молоко и сказала:

— Овощи пропадут. Надо поставить их в тень.

Она снова наполовину скрылась в машине и выудила оттуда сумку, набитую чем-то тяжелым. Странно, что ее содержимое не разлетелось при аварии. Оттащив овощи под кусты, женщина махнула рукой мужу, и они вскарабкались по склону к дороге. Мне бы не удалось так и в лучшие времена.

— У вас лоб разбит, кровь течет, — чуть слышно обратилась я к мужчине.

— Не страшно, голову чуть тронь, она сразу кровоточит, — ответила женщина, поворошив его волосы.

— С вами все в порядке? — шепотом спросила я человека с головой.

— Давайте поблагодарим Бога за то, что все остались живы, — воскликнула женщина и одной рукой приобняла мужа, а другой меня. — Теперь
мы уже пожилые (я бы не дала им больше пятидесяти) и никогда не ездим по проселкам быстрее шестидесяти. Мы еще издали заметили, что вы не справились с управлением.

— Правда?

Я внимательно на нее посмотрела, пытаясь сформулировать вопрос, но мне это не удавалось.

— Так вы заплатите разницу между остаточной и реальной стоимостью? Дети как раз собирались у нас купить этот багги, а мы уже заказали себе новый.

— Хотите посидеть в тени, в моей машине? — спросила я мужчину.

— Не беспокойтесь, мы привыкли к солнцу, — ответила женщина.

Я растерянно пыталась вернуться к своему вопросу, но он по-прежнему ускользал. Послышался приближающийся шум, около нас остановился фургон с фермерами. Они спрыгнули на землю и начали всячески проявлять сочувствие.

— Вы отвезете мужчину в Де-Ар, в госпиталь? — спросила я водителя.

— Это ни к чему. Он останется здесь, — торопливо проговорила жена.

Фермеры уехали. Потом со стороны города появилась еще одна машина. Из нее вышла квадратная женщина, как выяснилось — немецкий ветеринар.

— Что случилось?

— Дама не справилась с управлением и столкнула нас с дороги.

— Почему? — требовательно спросила меня немка.

— Там лежал большой камень.

— А, они часто скатываются со склонов или выступают, когда размывает дождь.

— У этого человека кровотечение.

Немка притянула его голову.

— Достаточно будет двух швов.

— У вас у самой шина пробита, — проговорил вдруг мужчина.

Я с удивлением уставилась на него, потому что успела прийти к выводу, что он онемел много лет назад.

— Точно… Надо же.

Немка энергично открыла мой багажник и вытащила запасное колесо с легкостью, будто взяла вазу с фруктами. Мужчина, запачканный кровью, поставил под днище маленький домкрат. Немка быстро сняла колесо с лопнувшей шиной, поставила запасное и уверенно закрепила болты. Я смотрела на нее с завистью, думая, что никогда бы не смогла этому научиться, и чувствуя себя абсолютно бесполезной.

Рядом остановились несколько внедорожников. Создавалось впечатление, что мы организовали дипломатический прием. С нами все почтительно здоровались, улыбались и спрашивали, как дела. Мне по-прежнему казалось, будто я участвую в какой-то игре. Наконец прибыли полиция и скорая. Высокий мускулистый полицейский начал составлять протокол.

— Кто-нибудь ранен? — спросил доктор — невысокий индус.

— У него кровотечение, — сказала я в очередной раз.

— Да, мы вас заберем, — обратился индус к мужчине.

— Он останется со мной, — возразила жена.

Индус на мгновение опешил и предложил:

— Вы можете тоже ехать с нами.

— Когда буду готова.

Она начала что-то нашептывать полицейскому. Мне это не понравилось, и я к ним подошла.

— Там лежал камень.

— Его уже убрали, — кивнул полицейский.

— Как вы себя чувствуете? — спросил меня индус.

— Не знаю, — ответила я, снова превращаясь в куклу.

Они с полицейским начали задавать вопросы, но я слишком устала, не могла сконцентрироваться и даже слышать стала плохо.

— Пожалуй, вам тоже лучше поехать в клинику, — убежденно проговорил индус.

— Это исключено.

Индус и полицейский переглянулись.

— У вас шок, — сказал индус. — Мы должны вас забрать.

— Я не поеду.

— Почему? — мягко спросил полицейский.

— Я боюсь докторов и ненавижу больницы. У меня в Де-Аре друзья.

— Это хорошо. Только в таком состоянии вам нельзя садиться за руль. И надо еще проверить, что с вашей машиной. Видите, как… Друзья вас заберут из госпиталя.

— А что с моим багажом?

— Мы о нем позаботимся.

Я нехотя залезла в скорую.

— Вы тоже едете? — спросила женщина, будто с подозрением.

— Мне сказали, — растерянно ответила я.

— Тогда садитесь туда, — указала она на дальнее сиденье.

Я лишь удивленно на нее посмотрела. Завелся мотор, машина тронулась с места.

— Я много лет вела переписку с одним голландцем, но потом вышла замуж. Он вот не хотел, чтобы мы продолжали общаться, — сказала женщина и с улыбкой посмотрела на мужа.

Его лицо было серым, а глаза красными.

— С вами все в порядке? — снова спросила я его.

— Не беспокойтесь, — откликнулась женщина. — У него повышенное давление. К тому же он диабетик. И ему нельзя принимать аспирин. У меня обычно давление пониженное, поэтому сейчас оно как раз нормальное. А у вас оно тоже повышено, из-за аварии, понимаете?

Я не понимала, но фиксировала ее слова. Когда мы прибыли в больницу, там уже ждала Марейн. В ее объятиях у меня полились слезы…

Приняв душ и выпив бульон, я слегка пришла в себя. И наконец смогла сформулировать вопрос, который не давал мне покоя. Если издалека было видно, как меня занесло, почему они не успели затормозить?

Через несколько дней выяснилось, что они до последнего пытались избежать столкновения, не притормаживая, поскольку кирпичи в кузове могли побить кабину. И ехали, судя по всему, превышая скорость. Также до меня дошло, что они ведь не обязаны сдавать багги в утиль, а получат остаточную стоимость, отремонтируют в два раза дешевле и смогут снова на нем ездить.

Никаких травм при аварии я не получила, но долго оставалась подавленной. Почему-то мне настойчиво вспоминалось военное время.

 

25

До начала вторжения голландцы не хотели поддерживать англичан, помня об Англо-бурской войне. Но мимо нашего дома в Амстердаме уже маршировали немцы и распевали свои гимны даже по дороге в бассейн. Мать приказала нам всегда указывать им неверное направление, если спросят. Отец через два месяца после начала оккупации ушел в Сопротивление и сделался одним из его лидеров. Среди участников были в основном протестанты, а со вступлением в войну Советского Союза к ним присоединились коммунисты. Из-за предательства его арестовали и отправили в немецкий лагерь около каменоломен. (После Сталинградской битвы отношение к пленным изменилось, с ними начали обходиться мягче и кормили лучше.)

Евреев депортировали в несколько этапов. Однажды мы болтали на перекрестке с долговязым соседским пареньком — Эмилем. Он спросил:

— Правда, что у вас есть богиня?

— Ты о ком?

— Ну Богоматерь?

— А… Это у католиков. Мы кальвинисты, для нас она не так важна.

Два подростка, обсуждающие на улице теологические вопросы в дни немыслимых злодеяний… Под утро его семью с несколькими другими вывели к вокзалу, и мы их больше не видели.

Ближе к концу войны, в голодную зиму, Билла отправили в деревню, там все же было проще найти пропитание. На улицах царил хаос. Картонные гробы возили, поставив поперек на два велосипеда со спущенными шинами. Канализация не работала, нечистоты заливали тротуар. Деревья вырубили на дрова. Электричество и газ отключили. Собак и кошек в городе не осталось. Закончились лекарства, от простуды можно было умереть. Люди с синими лицами бродили в поисках пищи. Кто-то ел цветочные луковицы, я однажды попробовала тюльпанную, и она напрочь застряла в горле. Однажды я почувствовала головокружение, остановилась на обочине и опустилась на что-то твердое, похожее на бревно, замотанное в тряпье. Через минуту мне стало полегче, я зачем-то откинула край покрывала и увидела лоб замерзшего человека.

Когда немцев выбили, нам начали сбрасывать еду с самолетов, например белый хлеб из Швеции. Появились витаминизированные бисквиты и очень соленая селедка. Мы делали из этого сэндвичи, никогда не забуду их вкус. Канадцы открыли тюрьмы, люди ринулись в города искать родственников. Хаос еще усилился, но довольно быстро все вернулось в норму.

Отец, вернувшись из заключения, не узнавал мать, так она изменилась. Раньше она тихо, с мнимой покладистостью им манипулировала, а он был доволен ролью патриарха. Теперь мать принимала решения, знала, как платить по счетам и решать вопросы с чиновниками. Отец долго привыкал к этому смещению ролей.

Мне исполнилось семнадцать. После войны некоторых девчонок, гулявших с немцами, отловили и побрили наголо. Это потом осуждали, но, по-моему, они легко отделались. Как-то я зашла к соседке и увидела в вазе на столе нарциссы. Тогда мне стало окончательно ясно — война окончена.

 

 

26

Сегодня состоялся суд по поводу выходки с ведром. Меня удивило, что Джордж заметно нервничал, был бледен и часто прикладывал руку к сердцу. После того как заслушали мою жалобу, слово было предоставлено его адвокату — представительному Дереку Лайту. Он задал мне несколько вопросов по делу, а потом вдруг перевел разговор в наступательное русло:

— Вы, возможно, знаете детский стишок «Джорджи Порджи»?

— Да.

— Могли бы его процитировать?

— Попробую:

 

Georgie Porgie, pudding and pie,

Kissed the girls and made them cry,

When the boys came out to play,

Georgie Porgie ran away ^[3].

 

— Вы подбрасывали этот стишок в цветочный горшок на террасе мистера Лоу? — продолжил играть в следователя Дерек.

— Да. Забавное сходство, не находите? Я смеялась.

— Вы смеялись?

— Конечно. Мои друзья тоже временами надо мной подшучивают.

— А вы не считаете это оскорблением?

— Мистер Лайт, не будьте таким инфантильным.

— Я задаю вопросы, а вы просто отвечайте.

— Правда? Почему?

— Вы помните о своем визите в музей города Оудсхорн?

— Я была там три или четыре раза.

— В разговоре с сотрудниками музея, в том числе с бывшей супругой мистера Лоу, вы называли его аферистом и отравителем, не так ли?

— Если у мистера Лоу проблемы, связанные с моим посещением музея, он может начать против меня процесс. Мы не будем заниматься этим вопросом в ходе дела, которое я инициировала.

— Хотелось бы обратить внимание на то, что сначала вы утверждали, будто убежали от моего подзащитного, а в последующем говорили «и ушла в дом». Как-то странно.

— Вы же, несомненно, заметили, какие трудности я испытываю при ходьбе. То, что я называю бéгом, вы можете с чистой совестью назвать прогулочным шагом.

— Тем не менее вам удалось нанести моему клиенту травму. У него даже выступила кровь чуть выше брови.

— Вы это всерьез? Поскольку ваш клиент ненормально высок, он мог удариться головой о балку под потолком. Неужели мистер Лоу не бросился бы к вам с разбитой головой? Он обращается к адвокату по малейшему поводу. Позвольте привести один пример. Маргарет Хамильтон, увидев, как мистер Лоу вытягивает из клумбы мои цветы, назвала его ужасным человеком. Мистер Лоу потребовал, чтобы вы отправили ей письмо с предупреждением о недопустимости оскорбления личности. Ни один голландский адвокат не опустился бы до таких разбирательств.

Тут Дерек Лайт потерял самообладание. Он побагровел и заорал:

— Не вам в зале суда рассказывать, что мне делать и чем занимаются голландские адвокаты!

— Хорошо, хорошо…

Он чуть успокоился и продолжил:

— Вы ведь были увлечены мистером Лоу?

— В смысле?

— В том смысле, что он вам нравился. Вы даже некоторое время проживали у него в доме.

— У нас были исключительно деловые отношения. Когда эпопея с домом только начиналась, я действительно у него останавливалась. Это не значит, что мы были парой. Он пытался меня очаровать, так же как предыдущих жен. Все они, заметьте, были финансово состоятельны. Ему удалось вызвать доверие и во мне, поэтому мы договорились о строительстве. Но не больше. Однажды мистер Лоу попробовал меня поцеловать, я отстранилась. Он не повторял таких попыток. К тому же одна из его бывших жен рассказывала, будто он просто лежит, как бревно… Впрочем, это неважно.

— Вы отдаете себе отчет, чем грозит разглашение подробностей частной жизни?

— Я лишь даю развернутый ответ на ваш вопрос.

— Когда вы окончательно расстались?

— Мы не были вместе. Очень скоро у меня появились подозрения, что мистер Лоу не собирается выполнять свои обещания. Мне пора было уезжать, полгода я провожу в других странах. Он хотел, чтобы я не продавала машину, а оставила ему, и кричал весь остаток дня, когда понял, что ничего не получится…

Так мы пререкались еще минут десять, потом суд удалился на совещание. Джорджу запретили повышать голос и оказывать на меня психологическое давление. Доказать, что он бросил ведро, не удалось из-за отсутствия свидетелей. Но я довольна. Джорджу это доставило неприятности, он на время утихнет. К тому же услуги Дерека Лайта стоят недешево, а мне адвокат не нужен.

 

 

27

На следующий день после суда я поехала к Джеки и Колину. Дорога теперь меня быстро утомляет. Раньше преодолеть четыреста километров не было проблемой, а в этот раз я устала и, поужинав, легла спать около восьми.

Утром Джеки приоткрыла дверь в мою комнату.

— Ты не спишь? Тейнс прислал очередное письмо с угрозами.

Сев на край кровати, она начала чего-то зачитывать, хоть я толком не проснулась. Минут через десять стало ясно, что придется вставать.

За завтраком Колин то и дело восклицал:

— Как на это реагировать? Я не могу сконцентрироваться на расследованиях. И что будет с моим музеем?

Поднявшись из-за стола, он вдруг приобнял меня и сказал:

— Можешь что-нибудь предпринять? Напиши им ответ. У тебя хорошо получается.

Он отошел и сделал себе коктейль из колы и бренди.

После завтрака мы стояли у крылечка, обсуждая план действий. К нам подошел Поль и в своей флегматичной манере проговорил:

— Я только что встретил Свена. Он оставил машину на обочине и начал поливать из чайника землю. Хотел изобразить свое имя. Сказал, если машина сгорит, люди будут знать, чья это.

Свен — местный дурачок, только вот водительские права у него почему-то до сих пор не забрали.

— Надо бы снова отвезти его в клинику, — сказала Джеки.

— Конечно, — откликнулся Колин. — Женщин нельзя оставлять без присмотра. Он может одну из них изнасиловать.

— Или всех по очереди, — добавил Поль.

Колин растерялся, но, помедлив, кивнул.

— От таких людей не знаешь, чего ждать.

Я заметила, что Вильгельмина оживилась, может, почувствовала себя польщенной. Изабелла и Тейнс приплачивают ей за доклады о ситуации в усадьбе. Джеки вынуждена с этим мириться, Колин ведь не может запереть в психушке родную сестру. Лечатся в таких случаях добровольно, да, наверное, и лечения никакого не существует.

Я устроилась за письменным столом, постаралась сосредоточиться над письмом Тейнсу и поняла, что быстро не управлюсь. А Колина днем увезли в больницу из-за внутреннего кровотечения. На заседании суда он сдержался, чтобы не чихнуть, и у него в спине лопнул сосуд. В том месте, где его уже оперировали. Колин однажды попытался приподнять трактор и сломал позвоночник. Теперь все обошлось приемом таблеток.

На второй день работы над письмом в комнату вошла Вильгельмина и обвинила меня в том, что я по заданию Джеки воюю с попечительским советом, который распоряжается наследством. Я отмахнулась. Вильгельмина закричала и попыталась схватить бумаги, но я их придержала и спокойно сказала:

— Не лезь в наши дела.

Она отступила, заметив, что на нас из сада через окно смотрит Поль. Он тут же всем рассказал, как Вильгельмина на меня напала. Это неожиданно возвысило мой статус.

Вечером она мне заявила:

— Ты никогда не знала, что значит по-настоящему работать.

— Я держала в порядке дом из девяти комнат, когда болела домработница. А однажды она не приходила целый месяц.

Больше мы не пререкались.

Составление письма на десяти страницах заняло три дня. После восьми вечера я прерывала работу, иначе не могла долго заснуть. Джеки и Колин были в восторге, но попросили ни в коем случае не упоминать, что я занялась этим по их просьбе.

А сегодня Джеки вдруг задала странный вопрос:

— Где бы ты хотела быть похороненной?

Я удивленно на нее посмотрела.

— Ну все же? — не отставала она, может, собираясь предложить мне участок на территории фермы.

— На севере Шотландии.

— Почему? — спросила Джеки слегка разочарованно.

— Там я себя чувствую свободной. Холмы, небо, вода… Мягкий свет.

 

 

28

Вернувшись в деревню, я остановилась у лавки, которая работает два дня в неделю. Хотела купить картошку. Оттуда вышел Арно и, увидев меня, воскликнул:

— Слышали? Джордж умер. Позавчера. Инфаркт. Его сестра приехала из Кейпа.

Эту новость я ждала последние десять лет. Мне хотелось танцевать. Впрочем, я никогда не отличалась ловкостью.

Около калитки Джорджа стояла незнакомая машина. В саду на моей бельевой веревке оказались развешаны полотенца. Я сняла их и положила на скамейку за домом. Потом села на террасе и начала вязать жилет из исландской шерсти. Узор сложный, приходится постоянно считать, чтобы не сбиваться. Я настолько к этому привыкла, что уже, когда воду пью, глотки отсчитываю. Получается одиннадцать на стакан.

Вскоре вышла сестра Джорджа — в черном платье и темных очках.

— Спасибо, что позаботились о полотенцах, — мягко сказала она без намека на иронию.

— Пожалуйста. Я бы не хотела, чтобы на моей леске вешали белье, не поставив меня в известность.

— Они были такие мокрые…

— Могу сделать для вас исключение, пока не решен вопрос о разделе имущества.

— Благодарю. Я сестра Джорджа. Юлия.

Я молча кивнула, хоть это было и невежливо.

— Мой брат, конечно, исключительно привлекательный мужчина. Я ни у кого больше не видела таких красивых темно-синих глаз. Однажды мы пошли на вечеринку как парочка, а не брат и сестра. Все женщины мне завидовали. Я чем-то на него похожа, но блондинка, и глаза у меня зеленые.

Она плавным движением сняла темные очки. Я растерянно проговорила:

— Вы хорошо выглядите.

— Спасибо. Характеры у нас, правда, совершенно разные.

— Надеюсь, — пробормотала я, начиная нервничать и ожидая, когда эта Юлия начнет задавать вопросы.

Она почувствовала, что пора.

— Вы здесь надолго?

— Думаю, да. Я вообще-то только вернулась.

— Издалека?

— От друзей.

— Я слышала, вы часто бываете в Египте. Мы тоже ездили туда лет двадцать назад. Тогда женщины чувствовали себя свободней и реже носили платки.

Я снова кивнула.

— Муж будет разбираться в гараже. Если вам что-то понадобится, пожалуйста… Мы на завтра запланировали для друзей небольшой прощальный вечер в честь Джорджа. Будем рады, если вы сможете прийти.

— Каких друзей? — спросила я в замешательстве.

— Эгберт, Нейл, Айдл и пара из локаси. У нас хорошее вино из Кейпа. С фермы пришлют сыр и хлеб.

— Во сколько?

— В пять. Будем ждать.

Грустно улыбнувшись, Юлия ушла.

Я чувствовала себя подавленной и ломала голову, чего ей надо. После стольких лет издевательств — простить его теперь за то, что он умер? Или просто отыграть роль?

На следующий день без десяти пять я подошла к дому Джорджа. Юлия и, вероятно, ее муж, невзрачный приземистый брюнет, стояли по обе стороны от входа. Выглядело это театрально.

— Добро пожаловать, — проговорила она.

Поколебавшись, я мягко произнесла:

— К сожалению, не могу. Дело в том, что я не принадлежала к числу друзей, а была одной из жертв. Так же, как еще несколько вдов. Мне удалось спастись благодаря связям. И потому что я сильная. И умная. Возможно, вы хороший человек. Постарайтесь помнить его ребенком, а не преступником, которым он потом сделался.

— Но мы ведь еще увидим вас завтра до нашего отъезда? — спросила Юлия с ледяным спокойствием.

— Да, конечно, — зачем-то пообещала я.

Рано утром они уехали. А через неделю мне рассказали, что Юлия еще до своего появления в деревне консультировалась с адвокатом, как меня изгнать.

 

 

29

Наверное, проведя три десятка лет в южных странах, я все-таки привыкла к солнечному климату. Полупустыня меня устраивает, лишь бы песчаного шторма не было. А вот лес не люблю. Как-то в Норвегии в августе друзья взяли меня на пикник. Расположились на лесной опушке, у специального места для гриля, разожгли уголь. И одежда и волосы пропитались дымом за две минуты. Я решила погулять. И вскоре поняла, что заблудилась. Мобильников тогда не было.

Почти сразу я попала в болото и оставила в нем туфли. День выдался теплый, но меня донимали комары. Страха не было, хотя я чувствовала, что должна буду вскоре остановиться. Ноги пришлось бы укутать в плащ, только вряд ли это могло спасти от холода, ночью температура заметно падала.

Вдруг мне почудился запах костра. Я двинулась в том направлении и услышала голоса. В лес, как выяснилось, вошла группа спасателей. Я проплутала три часа в окрестностях нашей стоянки. Друзья, увидев меня, конечно, обрадовались, но их напугал мой жуткий вид. Лицо, распухшее от комариных укусов, одежда, покрытая грязью. Я прихрамывала, как потом выяснилось, сломала на ноге мизинец. Сердце не колотилось, и дыхание не сбивалось, наверное, паника выражалась в полном сбое внутренней навигации. В Голландии ведь только на востоке сохранился лес, мы с Биллом не умели в нем ориентироваться. Это не наша стихия. Впрочем, никто не мог предположить, что чуть ли не всю вторую половину жизни я проведу в Африке…

Крейл, сын Джорджа, поручил Дереку Лайту сдавать пустующий дом отпускникам. Первой посетительницей оказалась женщина нервного вида. Резко припарковалась у ворот, громко хлопнула дверцей. Увидев меня на террасе, едва поздоровалась. Погромыхала связкой ключей и пропала за порогом. Но через несколько минут снова вышла.

— Я очень восприимчива. В этом доме находится привидение. Где здесь ближайший пансион?

— За углом. Вообще в этой деревне почти все дома с привидениями.

— Тогда мне придется уехать. Вы уверены?

— Ну, может, вам повезет.

Потом зашел Арно, занес теплый хлеб и сладкий картофель. Выглядел он удрученным, я спросила, в чем дело. Арно накануне вернулся с конференции по СПИДу, где сообщили неутешительные данные.

— Это статистика. А ты можешь оказаться особым случаем.

Арно чуть воспрянул духом.

Я решила навестить Марги и взяла для нее комнатную примулу.

Только переступаешь их порог, как чувствуешь больную атмосферу. Измученная Анке выглянула из кухни и кивнула — значит, Марги не спала. Я приблизилась к ее кровати, показала примулу и тихо проговорила:

— Надеюсь, ты увидишь, сколько на ней будет цветов.

Прозвучало, правда, не очень утешительно, тем более что я проронила слезу. Марги заметила:

— Ну теперь-то хорошо расцветет.

— Нейл вчера увидел, как я подъехала к дому, торопливо перешел через дорогу и наклонился, чтобы через окошко меня поцеловать. Но не рассчитал и ударился лбом об машину. Я отдала ему сыр, который они просили купить в городе, и подняла стекло.

— Потасканный старый пес, — откликнулась Марги, снова приоткрыв один глаз. — Интересно, он когда-нибудь принимает душ?

Я уставилась на нее, не находя, что сказать. Оказывается, умирающие рассуждают не только о потустороннем.

— Эгберт точно не принимает. Просто окунает голову в бочку. Джордж говорил.

Марги чуть усмехнулась и через несколько минут задремала. В окно я увидела Лорейн с ее бойцовской собакой.

— Терпеть их не могу, — прошептала Анке. — Она обещала исцелить Марги, и мы отложили визит к врачу… В ближайшую субботу просим всех, даже медсестру, не приходить. Хотим обсудить, какие псалмы петь и что декламировать из Библии на похоронах. Только бы Марги не ушла в этот день. Я же сама буду колоть ей морфий, меня могут заподозрить в передозировке.

— В Голландии давно разрешили в таких случаях эвтаназию.

— Нет, Господь заберет ее в свое время, когда будет в ней нуждаться, — торопливо ответила Анке.

— Ну можно и так на это смотреть, — пробормотала я неуверенно.

 

 

30

У нас теперь новый пастор — женщина. Немного суховата. Посмотрим, как у нее получится. Прежнего отстранили. Он недавно признался, что работа в нескольких общинах позволяет ему чаще путешествовать с прихожанами. И даже рассказал, как организует поездки на побережье, так что его упрекнули в скрытой рекламе турагентств.

Вчера мы болтали с Джеки, и она сказала, что после похорон Ивонн тоже почувствовала себя лучше, но смерть всегда пугающе абсурдна. Поместье наконец-то перестало быть ей чуждым, но полностью расслабиться ей не удавалось. Думаю, Джеки мешал страх. Нет уж, я столько натерпелась от Джорджа, мне не до милосердия.

Кроме того, Джеки упомянула, что обнаружила в распакованной банке витаминов, которую я у них забыла, жемчужное ожерелье. Ее знакомый ювелир вынес приговор:

— Можешь спокойно возвращать. Жемчуг искусственный. К тому же побитый.

Когда Джеки об этом рассказывала, я густо покраснела…

Неделю назад приехал Крейл. Тоже высокий, худой, но без присущего Джорджу шарма. Я теперь ломаю голову, разделять ли собственность, откупать у Крейла его дом, или, наоборот, продавать ему свой. В случае нарезки участка потребую возвести двухметровый забор и совместно это оплатить. Постараюсь переписать на себя гараж, поскольку он примыкает к стене моей спальни. Джордж однажды поселил туда петуха, и тот прилежно кукарекал на рассвете. Я даже пыталась перестроить свой режим и начала раньше ложиться спать. Все же судиться Джордж тогда не захотел и через две недели отвел петуху место в сарае на своей половине участка.

Гараж не помешает, но я не уверена, что сейчас подходящий момент приобретать здесь недвижимость. С одной стороны, туризм продолжает развиваться. Есть золото и тяжелая индустрия. Интересы бизнеса вряд ли позволят довести страну до уровня Зимбабве. Но временами угроза гражданской войны становится слишком явной. Убийства фермеров не прекращаются. Они уезжают, поэтому распадается инфраструктура, утрачиваются технологии. Здесь само ничего не вырастет, нужны специалисты. Приходится тратить огромные средства на безопасность. В результате цены на продукты растут, особенно дорожает мясо из-за воровства овец. Люди британских корней подаются в Англию, но в Европе им тесно. А вот Канада подходит, в некоторых провинциях уже каждый третий врач выходец из ЮАР. Скоро там примут новый закон, осложняющий признание иностранных дипломов, и те, кто хочет уехать, торопятся.

Маклеры заинтересованы в сделках, подталкивают меня вложить деньги, обещают через два-три года продать все намного дороже. Им-то выгодно взвинчивать цены. Можно, конечно, отремонтировать дом Джорджа. Утеп­лить, расширить окна. А маленький домик сдавать. Посмотрим…

Несколько ночей меня будили пронзительные крики и дикий стук по крыше. Услышав это в первый раз, я долго не могла унять сердцебиение. Думала, неужели духи отказываются принимать Джорджа в свой круг, преследуют и гонят к тому месту, где он жил? А вчера утром я вышла в кухню и отпрянула от окна. На перилах террасы сидела мартышка и, заметив меня, тоже отшатнулась. Они поселились где-то неподалеку.

Бригадир попал в аварию. Коренное население здесь никогда не тратится на заборы вокруг своих пастбищ, и скот разбредается. В темноте животных трудно вовремя заметить. Бригадир ехал вечером по грунтовой дороге и не успел затормозить. Воткнулся в овцу, да так, что она подлетела и грохнулась на его машину, сплющив крышу над сиденьем рядом с ним. Ему повезло.

На следующей неделе я должна успеть съездить в Лесото, чтобы получить новую визу. Трехмесячный срок заканчивается. Со мной вызвалась соседка Эстер, ей надо навестить родственников, это по дороге. Она разводит попугаев. Кормит по ночам птенцов каким-то раствором, притягивает за клюв и целует. Мне от этого становится дурно. Но я рада, что кто-то будет за рулем. Правда, поспать не удастся, приходится следить за дорогой. Буры тоже не соблюдают ограничения скорости, ДТП со смертельным исходом происходят чуть ли не каждый день.

 

 

31

Прошло больше недели после того страшного звонка из Голландии. Для меня это время сгустилось в черную дыру, я потеряла счет суткам. После первой бессонной ночи стало ясно, что полететь на похороны не смогу. Слишком шатало, по дому-то передвигалась с трудом. Спасибо, что терпеливо выслушал мои рыдания.

Зульфи с детства любил природу. Мы иногда покупали вам комнатные растения, чтобы вы за ними ухаживали. Сама я часто заливала цветы, и листья начинали вянуть. А Зульфи инстинктивно чувствовал, сколько им требуется воды, и они буйно цвели. Сандра выбирала кактусы, их можно месяцами оставлять без внимания, пока земля не превращается в пыль. У тебя стояла на подоконнике герань, но заботилась о ней домохозяйка. Эта герань выросла на метр и никогда не распускалась. Но ты любил столярничать, поэтому, когда я однажды подарила тебе на день рождения рабочий комбинезон, ты не был разочарован.

Конечно, я переживала, что вы совершенно не общаетесь. Зульфи и отцу своему никогда не звонил, а мне примерно раз в год — посоветоваться, как списать налоги.

Зато он хорошо находил общий язык с животными. Анемик, его последняя подруга, рассказывала, как он их лечил на маленькой ферме неподалеку. Садился на пол, говорил успокаивающим голосом. В последнее время мог часами смотреть на цыплят, облокотившись на жерди загона. Я никогда не представила бы Зульфи таким. Наверное, он знал. Всегда деятельный, бодрый, а тут вдруг резко сократил нагрузку, отказался от поездок и работал уже не больше двух дней в неделю. Заторможенным я его видела только после гепатита, когда он вернулся со своими хиппи из Афганистана. Легко отделался, там их целое кладбище…

Он получил черный пояс по карате и взял в первую командировку, в Танзанию, деревянные палки с шелковой веревкой для удушья каким-то индийским методом. Расстроился, что никто там на него не напал. Потом увлекся параглайдингом — полетами на парапланах. Но дома почти не бывал, и по­друге, с которой он тогда жил, это в конце концов надоело. Она потребовала, чтобы Зульфи ушел от «Врачей без границ», но он решил расстаться с ней.

А с Анемик встретился в Боснии. Социальный работник, тусклая, детей нет… Говорит, что наши странные семейные отношения беспокоили Зульфи, он собирался чего-нибудь предпринять. Анемик предложила ему позвонить мне в Южную Африку, но у него не было номера моего мобильного, а обычная линия оказалась неисправна, постоянно шел отбой.

Гроб поставили в деревянном садовом домике, где Зульфи любил днем отдыхать. Сегодня мне на удивление ярко приснилась эта комнатка… В открытое окно был виден канал, в воде плескались гуси. По траве бродили два фазана. Мелкие птахи возились в кормушках, приделанных Зульфи к стволам яблонь. Гроб и пол вокруг устилали цветы. В домик вошел фазан и стоял несколько минут, подергивая головой…

Он не должен был умереть раньше меня. Это ошибка Господа Бога. Общество потеряло отличного врача, а о родственниках и говорить нечего.

Яни сообщила о смерти Зульфи часов в пять, когда я вернулась из города, отпраздновав со знакомыми продажу моего домика Крейлу. Он как раз перевел деньги на счет Дерека Лайта, и мы собирались оформить право собственности. А на следующий день вся деревня уже знала, что у меня горе. Люди заходили, сменялись, кто-то сделал чай и приготовил омлет, потому что мне едва удавалось заставить себя шевельнуться, и я беспрерывно рыдала.

Из Утрехта и Гронингена позвонили давние друзья.

Вейнанд все повторял, что Зульфи успел прожить несколько жизней.

Пим был на кремации, и я его спросила, правда ли, что Зульфи умер или это кто-то другой? Пим помолчал и медленно ответил: «Нет, это был Зульфи». Поскольку Пим банкир, он аккуратен и точен в деталях. Только после этого разговора у меня не осталось надежды. Если бы я хоть раз смогла его обнять…

Когда я наконец до тебя дозвонилась, ты поначалу держался в своей обычной манере. Оставался молчаливым, вроде равнодушным. А потом вдруг разрыдался и долго не мог остановиться. Наверное, думал — когда Зульфи выйдет на пенсию, то все наладится, и вы будете часто видеться…

Пришла Мэгги с лицом, серым от страха. Обняла меня и начала убирать.

Лорейн предположила, что смерть Ханса и других родственников подготавливала меня к этому известию, иначе я могла бы умереть от шока. Я бы не отказалась. Она дала дельный совет. Когда я почувствую, что захлебываюсь в горе, надо почитать книги. Это поможет, они ведь утомляют и нагоняют сон. Книги, оказывается, временами бывают полезны.

Позвонил братец Билл из Ванкувера и проговорил: «Это ужасно». Но когда я попросила его написать тебе несколько строк, он попытался отказаться, мол, не так уж вы и знакомы. Я его оборвала:

— Ты его дядя и пошлешь ему письмо!

Он вяло ответил: «Хорошо, хорошо, в конце концов это ничего не стоит».

Потом заглянул слащавый Нейл и начал дрожащим голосом бормотать:

— Питбуль Лорейн загрыз на днях карликовую таксу Айдл, решив, что это крыса. А теперь и ты потеряла сына. Сколько трагедий в последнее время.

Зульфи понравился бы такой разговор, у нас обоих странное — абсурдное чувство юмора.

Айрис принесла букетик цветов. Ее муж несколько лет назад застрелился в кабинете, когда она была в кухне. Дом их на соседней улице.

Шармейн из Свеллендама напомнила об Экклезиасте и обещала приехать.

Мастура Алатас — сводная сестра Зульфи — позвонила из Неаполя. Она вышла замуж за итальянца — католика. Своего отца, то есть Хусейна, называла тираном.

Айхан Бей из Стамбула — скромный человек, профессор английского, горячий сторонник Ататюрка — сказал, что я как христианка должна просить Иисуса позаботиться о Зульфи.

Арно, усталый и подавленный, молча посидел у меня полчаса. Незадолго до Нового года он прекратил работать на почте и теперь не мог вспомнить, почему вернулся.

В воскресенье я с трудом дотащилась до церкви и сидела на службе, не снимая темные очки. После проповеди люди ждали меня около выхода, обнимали и что-то говорили в утешение. Стояла жара за тридцать. На следующий день похолодало до пятнадцати.

Дэн и Марейн забрали меня в Де-Ар. По дороге мы заехали к доктору. Он определил легкое воспаление глаз, сердце изредка сбивалось, но никакой опасности, по его мнению, это не представляло. Давление — сто сорок на девяносто. На следующий день Марейн повезла меня в город к зубному, и там я снова чуть не расплакалась. Ассистентка, мать дантиста, заметила мое состояние и спросила:

— Что случилось?

Марейн ответила:

— У нее сын тоже был врач.

Ассистентка лишь охнула. Потом, когда мы садились в машину, я заметила, что она смотрела на меня из окна.

 

 

32

Сандра не присутствовала на похоронах. Ее саму недавно укладывали в кардиологическое отделение. К моему удивлению, она предложила меня навестить, и я слегка вышла из оцепенения. После смерти Зульфи прошел почти месяц.

Встречать ее мы поехали с Джеки. Самолет прибыл по расписанию. Среди пассажиров я увидела толстую женщину с огромным чемоданом. Темные волосы, короткая стрижка.

— Наверное, Сандра, — тихо проговорила Джеки.

— Надеюсь, что нет, — медленно ответила я по-английски.

Но это действительно была она.

Тридцать килограмм, которые она сбросила несколько лет назад, вернулись на свое место. Я уставилась на ее обтягивающие джинсы и серую футболку с какими-то цифрами на груди. Американская вещица.

— Привет, — довольно весело сказала Сандра.

— Здравствуй, дочка, — откликнулась я, едва скрывая замешательство.

По счастью, Джеки, как обычно, начала болтать.

Мы приехали на ферму, и Сандре выделили комнату рядом с моей. Осмотревшись, она хмыкнула. Я не сдержалась и выпалила:

— Ты следующая на очереди.

— В смысле?

— После Зульфи.

— А… Оптимистично.

— Что ты с собой делаешь?

— Ничего. Мы много работаем. Хочу через года два продать ресторан и уехать в Египет. Правда, у меня начинается диабет. И проблемы с кожей. Есть здесь где-нибудь хороший специалист?

— Найдется.

Ей бегло показали дом, Сандра кивала и хмыкала. Идти в музей, где Колин выставил советский танк, униформу и коллекцию оружия, она не захотела, сославшись на усталость.

На следующий день, после визита к кожнику, Сандра решила, что нам лучше сразу ехать в деревню. Мы забрали вещи и наскоро попрощались с Джеки. Колин был на работе.

Оранжевая провинция ей не понравилась — слишком монотонный ландшафт. Но Кару Сандра тоже осталась недовольна, потому что начались горы, а она боялась высоты.

Когда мы приехали в деревню, она спросила:

— А где магазины? И кино?

Эти вопросы застали меня врасплох.

— Одна лавка закрылась год назад. Другая работает два дня в неделю и только до полудня. А кино есть в Храфф-Рейнете, в пятидесяти километрах отсюда. Раз в месяц там крутят какой-нибудь фильм.

По дороге шел Элгин, одетый в залепленный грязью комбинезон. Он однажды провозгласил себя садовником, и ему поверили. Разумный человек в те моменты, когда не пьян. Меня подкупала его нежная забота о матери — ведьме, которая пила не меньше, чем он. Элгин часто по вечерам вывозил ее из бара в локаси на тележке для хвороста. Умел обращаться с ножом и когда-то предлагал мне помочь разобраться с Джорджем.

На этот раз Элгин оказался трезв. Энергично пожал Сандре руку и сказал:

— Мы любим вашу матушку. Добро пожаловать.

Сандра растерялась.

Я разогрела какой-то замороженный полуфабрикат, и после ужина она до полуночи смотрела фильм на своем лэптопе.

На следующий день мы зашли на почту. Нас встретила Анке, с откровенным интересом глядя на Сандру, поскольку вся деревня ждала рассказа о дочери, прибывшей из-за океана, чтобы утешить мать. Бедная Марги умерла, пока я была в разъездах, но для нее смерть была только избавлением.

Сандра, бегло осмотрев помещение почты, отметила, что все оборудование безнадежно устарело. По дороге домой она убеждала меня как можно скорее навсегда уехать из этой пыльной дыры без магазинов и докторов. Я слабо возразила:

— Зато у нас есть церковь. На триста человек.

— Сколько пришло в воскресенье?

— Двадцать три.

Сандра только цокнула языком.

Мы обе находились не в лучшей форме. Я была разбита после смерти Зульфи, проиграв эту битву начисто. А Сандра годами выматывала себя в ресторане.

— Зульфи оборвал со мной контакты без всякого повода, — пожаловалась она.

— Он и с друзьями не общался в последние годы. Его психика была травмирована на войне. Зульфи не рассказывал тебе, как попал в плен к Хекматияру, бежал и добрался на осле в Пешавар? Хотя он говорил, что стычки в Афганистане по сравнению с резней в Либерии напоминают английский пикник. Там на его глазах парень из детской армии застрелил девочку лет десяти, разрезал грудную клетку и вытащил сердце. Все происходило перед окнами их штаб-квартиры. Зульфи стоял на крыльце и что-то ему крикнул. Парень пожал плечами и ответил, что это война. Зульфи редко откровенничал о таких вещах, но рассказал про еще один случай. Он пытался помочь на улице раненому прохожему и поставил рядом медицинский ящик с инструментами. Разрезал брюки, обернулся, чтобы взять зажим, и увидел убегающего человека, который зачем-то украл чемоданчик. Раненый истек кровью. Разве можно после такого остаться нормальным?

— А чего его туда несло? Мало в Голландии больных? Мечтал изменить мир?

На этот вопрос я ответить не могла. Сандру чуть не трясло от ярости…

Она отказалась вести машину, я оставалась за рулем все две недели. Однажды мы заехали в заповедник. Вдалеке паслись слоны, там же терся одинокий кабан, ни на кого не обращая внимания. Хищники не показывались, зато в траве валялся скелет зебры с наполовину обглоданной головой. Перед наступлением сумерек мы приблизились к озерцу, у которого собрались копытные и пара носорогов с детенышем. Он то и дело совершал угрожающие выпады в сторону стада, но, когда какой-нибудь самец наклонял голову и принимал оборонительную стойку, носорожек сначала бочком, а потом со всех ног топал назад к мамаше. Через минуту все повторялось. Я с трудом сдерживалась, чтобы не выйти из машины и не пнуть эту трусливую тварь, но, к сожалению, при регистрации нам выдали на подпись бумажку с обязательством соблюдать принятые здесь правила. В сумерках мы наконец обнаружили львов — они валялись на обочине, как бомжи на вокзале, и ни на что не реагировали. Вскоре сгустилась темнота, и на внедорожниках с туристами зажгли мощные фонари, но больше мы никого не увидели.

Настроение Сандры улучшалось, только когда мы заходили куда-то обедать. С бизнесом, по ее словам, все обстояло благополучно. В Ипр по-прежнему приезжает много любителей военной истории. Я поинтересовалась распределением обязанностей.

— На мне кухня. Хамди закупает продукты и развлекает гостей. У меня с этим проблемы.

— Но ты раньше терпеть не могла готовку.

Она раздраженно передернула плечами.

— Тебя любили за остроумие, ты была очень привлекательной.

— Это чушь, не преувеличивай.

— С голубыми глазами цвета делфтского фарфора. А сейчас они поблекли.

— Тебе следовало радоваться, когда я нашла Хамди. И если бы через год мы разошлись, ты должна была подставить мне плечо, чтобы я могла на нем рыдать.

Тогда я не выдержала.

— Чему радоваться? Тому, что охотник за паспортами родом из каирских трущоб задурил голову моей дочери?

— Ты соображаешь, что говоришь? Мы женаты почти тридцать лет.

— Ну если ты счастлива… У тебя есть в Бельгии знакомые?

— Они не любят голландцев, это для тебя не новость.

Наконец мы вернулись в окрестности Блумфонтейна. Сандра пожаловалась Джеки, что я бездарный водитель и всегда притормаживаю при виде грузовика, хотя и так еду медленно.

Джеки тут же спросила:

— Что же ты сама не вела?

Мне пришлось вступиться:

— Сандра не привыкла к левостороннему движению. А в горах у нее кружит­ся голова. К тому же когда я арендовала машину, то заключила страховку только на себя. Так дешевле.

Джеки вспомнила, как недавно уснула за рулем, съехала с дороги и перевернулась. Это заставило ее проснуться, и она обнаружила, что сильно помяла дверцу…

В последний день я предложила Сандре пройтись по магазинам. В ресторане музыканты исполняли приятную музыку, но она сказала:

— Что за старье?

— Да кто тебя укусил? Не я же, по крайней мере.

Сандра так разозлилась, что позвонила Джеки и попросила немедленно приехать. Та бросила все дела, примчалась к нам и завела бесконечный обтекаемый разговор в своем стиле — о том, как люди должны меняться и стремиться понимать друг друга. Я пыталась следовать ее мыслям, а Сандра ушла рыдать. Вернулась минут через десять и с аппетитом принялась за остывшего цыпленка. Я съела половинку сэндвича, а Джеки — салат.

На ферме Сандра упаковала вещи, и остаток времени до отъезда провела за просмотром фильма на лэптопе. В аэропорту она меня чмокнула и сказала:

— Ну пока, мама.

Через несколько дней Сандра позвонила Джеки и пожаловалась на мой ужасный характер. Джеки ответила:

— Слушай, ты должна быть рада, что мать в таком возрасте полностью от тебя независима. Ей не нужна поддержка, ни финансовая, ни психологическая, и ее не надо кормить с ложечки.

Больше Сандра не объявлялась. Я отправила два примирительных письма, объяснив, что она испытала в ЮАР культурный шок. Пробовала дозвониться, но безуспешно. Послала ей в Бельгию шерстяной джемпер, но он вернулся, потому что никто не забрал его с почты. Некоторые знакомые предположили, что Сандра приезжала за деньгами. Она и вправду попросила сделать чего-нибудь для детей. Я ответила, что не могу позволить себе содержать нищего зятя, а ребята уже должны подрабатывать.

Сандра злилась, поскольку не могла оспаривать мою правоту. Ей необходим психиатр, она искажает все происходящее и ненавидит саму себя. Единственная отрада для нее — обжорство, подрывающее здоровье. Я не вижу в этой ситуации для себя никакого задания и оставляю все как есть.

 

 

33

Анемик после кремации забрала урну, поставила в садовом домике и говорила, что не находит в себе сил одна выполнить волю Зульфи — рассеять прах над полем. А я не понимала, как можно держать такой предмет в своем хозяйстве.

Зульфи будто хотел ускользнуть — не растворяться в родовой истории, вернуться в природный круговорот. Пространственная привязка, конечно, важна для поминовения. Но это проблема тех, кто остается, а не того, кто ушел. К тому же в Европе не принято долго содержать урны и гробы. Места попросту не хватает. То, что ушло, отпусти…

Анемик обещала передать мне фотографии, старинную Библию и какого-то медвежонка. Я дала себе на акклиматизацию в Европе неделю, почти
не выходила из отеля, но у меня все равно кружилась голова, и я боялась, что по дороге упаду в обморок. На пристанционной площади раздался резкий звонок, неподалеку остановилась машина, разрисованная рекламой мороженого. Я пересчитала в кошельке мелочь. Мороженое выглядело неестественно ярким и едва соскабливалось половником. Мне все же захотелось его попробовать. Язык защипало, то ли от искусственного льда, то ли от красителей…

Последний раз я говорила с Зульфи два года назад. Наверное, не звонил, потому что боялся. Я могла почувствовать, насколько серьезно он болен. Не хотел меня расстраивать…

Конечно, сохранение дистанции — важный элемент технологии сбережения теплых чувств. Иной раз говорят: ты со всеми своими причудами нужен только родителям. Но такими, какие вы есть, вас примет лишь Господь Бог и ваш мопсик. Если, конечно, вам посчастливилось кого-то из них обрести.

Часто люди, которые радовались бы твоим успехам, не успевают дожить до той поры. Может, их награда заключалась в том, что они были способны желать кому-то добра…

Отбросив эти мысли, я вышла из такси на окраине Гауды. Как ни странно, мой старший сын не был лишен сентиментальности. В саду на скворечнике меня удивила надпись: «Домик Зульфи». Участок — большой для этих мест, соток в десять. На нем — старинная водонапорная башня. Дверь оказалась не заперта. Свет проникал внутрь сквозь высокие стрельчатые окна, которые не мыли много лет…

Анемик — бледная седоватая женщина — явно была напряжена, вероятно беспокоясь, не буду ли я требовать свою часть наследства. В доме бросалась в глаза неопрятность. Раковина в ванной затоптана кошками, запах… Повсюду развалы книг. Отработав пятнадцать лет на почте, Анемик решила теперь изучать юриспруденцию. На столе среди бумаг лежала пачка антидепрессантов.

Она рассказала странную историю. Ее отец ушел из семьи, но вернулся ровно через десять лет, хотя за это время ни разу не позвонил. Мать простила, поскольку в коммерческом плане они составляли, по словам Анемик, хороший тандем. Он — осторожный, прижимистый и расчетливый. Она — напористая и с творческим началом. Поодиночке таких результатов им достигнуть не удалось бы. Купили дом, открыли пансион. Оба живы…

Я не могла сконцентрироваться. Мне врезалась в память фраза, брошенная Анемик:

— Была и другая сторона Зульфи.

В кабинете висела карта Либерии размером в полстены. Странное дело, если человеку, чтобы себя реализовать, необходимо видеть обгорелые тела, не узаконивает ли он такое состояние мира? Или это кощунственная постановка вопроса, а Зульфи лишь пытался избавить людей от страданий? Все же есть тут неувязка. Трагедия невозможна без любого из ее действующих лиц. Получается, каждый, кто появляется на свет, замешан в этом действе?

Наконец я спросила:

— А где же урна?

— Уже развеяла, — торопливо проговорила Анемик. — Там, на лугу около фермы. Как он просил.

 

 

34

Я поехала в Утрехт к Вейнанду — старому знакомому, бывшему адвокату, обожающему поговорить о политике. Приезжая в Голландию для оформления пенсионных и банковских бумаг, я часто у него останавливаюсь. Места в его особняке хватает.

На следующий день его бывшая жена Лизбет — та самая, что временами присылает мне километровые факсы, — привезла шляпку, срок изготовления которой уже много раз откладывался. Головной убор оказался оригинальным, и Вейнанд отметил, что я похожа в нем на благородного вьетнамского крестьянина. Больше меня обиделась Лизбет — села в свой «порше» и уехала. Вейнанд рассказал, что она теперь минимум два дня в неделю проводит на поле для игры в гольф. И доверительно пояснил:

— Ищет богатого.

— Раньше я заказывала шляпки в магазине, где их покупают члены королевской семьи. У меня коллекция, штук двадцать.

— Зачем тебе так много? Завещай их какому-нибудь тиру.

Люблю этот голландский цинизм.

— Они придают уверенность в обществе. Я еще в молодости это обнаружила.

— А не сложно выбирать, которую надеть?

— Глупости! На свадьбу дочки Дэна и Марейн я надену кремовую, с розами на ленте. Она подходит к платью из коричневого шелка, от руки расписанного цветами. Из Бангладеш. Поверх накину канадское норковое манто…

Ничто так не возвращает к жизни, как общение с друзьями.

После смерти Зульфи я решила полностью освободить два контейнера, которые еще продолжала арендовать на складе в предместьях Утрехта. Надо было расплатиться с Якобом — владельцем помещения. Он всегда получал от меня наличные за год без всяких квитанций и скидывал цену. Мы с Вейнандом отправились туда на следующий день. Я всегда наслаждаюсь аккуратностью и приветливостью голландских пейзажей — если ехать сельскими дорогами, ландшафт вовсе не монотонный. Каналы, осушения, коровки…

Территорию склада ограждает внушительный забор, офис находится в жестяном ангаре. Якоб курил, сидя за столом, покрытым обшарпанной клеенкой. Щуплый, подвижный, с блекло-голубыми глазами. Увидев нас, поднялся и театрально поклонился.

— Я вас жду, жду… Ни у кого еще не видел таких изысканных шляпок. Праздник, праздник…

Меня это слегка насторожило. Поболтав минут десять, перешли к бизнесу. Я достала из сумочки конверт, положила на стол и подвинула Якобу.

Он, будто в растерянности, протянул руку и проговорил:

— Разве вы в этом году еще не платили?

— Нет, нет, — с легким испугом уверила я его.

Он достал из конверта деньги, пробормотав:

— А мне казалось…

Никто не сомневался, что мы в таких делах не ошибаемся, но Якоб решил подчеркнуть, что у него не загораются глаза при виде грязных бумажек. Небрежно их пересчитав, он кивнул.

— Я уже освободил доступ к контейнерам.

— Это хорошо. Надо только вспомнить, что где лежит.

— Вы сберегли прекрасные вещи. Сейчас многие уже не понимают их ценность.

Мы вышли из ангара и двинулись к более внушительному кирпичному зданию.

Пенсионеры, перебираясь в дома престарелых, зачастую не решаются расставаться с прошлым, отказываются распродавать имущество и отдают его Якобу на хранение. Наследники бегло просматривают содержимое и распоряжаются лучшее отправить на аукцион, а остальное отвезти на свалку. Он выбрасывал не все и собрал коллекцию антиквариата. Я хвалила его за хороший вкус…

— Знаю, что вы избавитесь от всего этого, почти не глядя. Но пока я жива…

Якоб открыл первый контейнер с фанерными стенками.

— Так, здесь фарфор, — пробормотала я, заглянув в картонные коробки.

В одной из них стоял многоэтажный домик без фасада, с миниатюрной обстановкой. Это Сандры…

Потом Якоб достал из контейнера ковер, завернутый в мутный полиэтилен. Внутри под пленкой что-то пересыпáлось, но я не решилась заострять на этом внимание. Рядом стояло старинное кресло, его изогнутые ножки были испещрены мелкими точками — жучок добросовестно потрудился. Впрочем, мебель частично досталась мне уже в таком состоянии. Якоб, нахмурившись, отряхнул руки и отошел в сторону.

Ковер едва поместился в машину, я решила подарить его Вейнанду. Дома, только приоткрыв полиэтилен, мы увидели моль, которая местами превратила шерсть просто в пыль. Снова плотно замотав ковер, Вейнанд отвез его на свалку. Можно было попробовать получить от Якоба компенсацию, но через неделю выяснилось, что он объявил себя банкротом и выставил склад на продажу. Я распределила вещи в Египет и в ЮАР, распорядилась все вывезти и не стала затевать тяжбу. Квитанций об оплате все равно не было.

 

 

35

Тейнс, прочитав мое письмо в защиту Колина и Джеки, заявил, что я, не имея собственных дел, люблю заниматься чужими. И выдвинул требование — не пускать меня в усадьбу, обосновав этот запрет наличием своей доли в недвижимости. Колин пообещал охранять меня с заряженным ружьем. Но я пока не собираюсь в ЮАР.

Наверное, пришло время совершить прощальное турне — навестить Билла в Канаде, а также ближайшего друга Зульфи — Пола, живущего в окрестностях Лилля. Сандре я больше не звоню, а ты с Татьяной, как обычно, катастрофически занят. Я по-прежнему способна водить машину, но мне сложно сконцентрироваться. Иногда меня одолевает страх упасть в обморок и не успеть вызвать врача…

Годы щелкают, как колечки на счётах не в меру ловкого бухгалтера. А ведь кто помоложе, тот и не знает, что такое счёты… Иногда смотришь на человека, и перед тобой как видение возникает старческий облик. Черты узнаваемы, но на горле проступили жилы, нос заострился, щеки запали… Говорят, мы скоро научимся воронками сворачивать элементарные частицы, чтобы пространство с временем искривлять и будущее с прошлым спутывать. Правда, непонятно, можно ли при этом сделать прошедшее небывшим. Остальное-то более или менее ясно…

Думаешь, легко растить детей? На них же не напишешь, как на соседей, если ночью спать не дают. Да и вообще… Сначала вы устраиваете истерику, если вам не купили леденцы, а потом требуете дарственную вместо завещания. Но в детях привлекает не только доверчивость. Меня поражает их любовь к абсурду. Они тестируют реальность, пытаются подплавить ее закоснелые правила и обеспечить себе больше пространства для маневров…

Вейнанд сказал, что я отдаленно напоминаю мисс Тротвуд Диккенса. Смесью вздорности и доброты. И тоже пострадала от афериста. Раньше я не была слезливой, а после смерти Зульфи, рассказав какую-нибудь историю, могу всплакнуть, будто на десерт, пожалеть себя. Мне нельзя задерживаться в Голландии, воспоминания захлестывают. Главное — не смотреть у Яни наши старые фотографии. Я думала, что должна через это пройти, но это было ошибкой.

 

 

36

Снова переночевав в Утрехте и арендовав просторную машину, я выехала к Полу — в северофранцузскую глушь.

Если, проезжая мимо кладбищ, отворачиваешься — живешь слишком хорошо. Когда их не замечаешь, значит, дела идут в меру успешно. Если же задерживаешь взгляд на надгробиях — не позавидуешь.

Дорога заняла у меня часа четыре, не считая паузы. Я и устать не успела, в который раз удивляясь разнообразию культур и ландшафта на коротких европейских расстояниях. Остановилась выпить кофе в старинном поселке, оживленном по случаю проведения рынка. У ресторанчика мест не нашлось, и мне пришлось поставить машину там, где не следовало. И только уже снова отъехав, я заметила бумажку, заткнутую за дворник. Она затрепыхалась на лобовом стекле и улетела. Не останавливаться же и не подбирать.

Вскоре я проехала мимо окруженного полями городка — готический собор с мрачными каменными стенами возвышался над окрестными домами, будто лайнер, вплывающий в захолустный порт. Пол жил где-то рядом, но я запуталась, свернула раньше времени и заехала в средневековую деревню, где не было никого, кроме собак и ведьм.

Пол — сухощавый, уже слегка морщинистый, но по-кошачьему проворный, — встретил меня на одном из перекрестков, позволив мне не плутать по проселочным дорогам. Хоть они и были пустыми, я едва успевала не потерять из вида его спортивную машину. Он явно был рад меня видеть. Отпирая дверь и обещая ужин, вспоминал, как я готовила им голландские блины с беконом и патокой.

Последние двадцать лет Пол работал на нефтяных платформах — месяцев пять в году. Остальное время путешествовал. Когда повзрослел его сын, Пол развелся, покинул родную Шотландию и купил на севере Франции крестьянский двор со столетним каменным домом, где раньше под одной крышей располагались и жилые помещения, и стойла. Он увлекся дизайном, все перестроил, сделал из хлева огромную гостиную с мягким освещением и собирался снова отправиться на платформы. Но соседям так понравилось его новаторство, что они попросили его преобразить и их ферму. Пол согласился неохотно, но дело продвигалось, и к нему пошли заказы. Он вдруг — в пятьдесят с лишним лет — стал востребованным дизайнером, хотя у него нет соответствующего образования. И женщина вскоре нашлась в соседнем поместье.

Им там не скучно — работы хватает. Цены, правда, высокие, но продукты экологически чистые. А людям, может, важнее красочные обертки. Мы ведь толком не знаем, чем вызваны наши предпочтения. Однажды я завернула в разные — синие и красные — фантики одинаковые конфеты и спросила у десятка знакомых, которая вкуснее. А потом уточнила, какой они предпочитают цвет. Во всех случаях совпало…

За ужином Пол вдруг дословно повторил то, что сказала Анемик:

— Была и другая сторона Зульфи.

Я настороженно спросила, что он имеет в виду, но Пол замялся и махнул рукой. Я не настаивала.

В последнем разговоре с Полом, где-то за полгода до смерти, Зульфи признался, что утратил уверенность, будто жизнь его имела смысл. Он помогал людям выздороветь лишь для того, чтобы они, только встав снова на ноги, продолжали друг друга уничтожать.

У меня тоже было чувство, что Зульфи растерян, но я не хотела заводить с ним об этом речь. Боялась. А должна была.

 

 

37

Билл хоть и младше только на два года, но родители всегда пеклись о нем так, будто он оставался младенцем. В самом деле, Билл уже в детстве отличался тяжелым характером и болезненностью. Тем не менее пять лет отработал поваром на пассажирском лайнере, курсирующем по Атлантике, и решил эмигрировать. Сразу обосновался в Ванкувере и, как ты, наверное, помнишь, дослужился до заместителя директора целлюлозно-бумажного комбината. Ты мог бы у него поучиться выстраивать карьеру. Эта твоя замкнутость…

По дороге в Канаду я решила сделать остановку в Исландии, чтобы чуть смягчить разницу во времени и не сидеть в самолете слишком долго.

Заранее бронировать гостиницы я не люблю — это сковывает. В результате заночевала на консервной фабрике, поскольку она в сентябре не работает. На первом этаже — офис и пустые цеха, а на втором можно снимать комнаты. Зимой там живут поляки. В Исландии тоже предпочитают приглашать на тяжелое производство людей из-за рубежа. С рыбой не каждый сможет возить­ся — вахтовый метод, запах… В сезон отпусков он, как ни странно, почти выветривается. Чувствовался слегка, но мне не мешал. Во всем здании никого не было, только утром слесарь пришел где-то сантехнику менять.

Я арендовала машину и подъехала к деревянному кафе с видом на залив. Меня завораживали фьорды и лагуны — если бы не ветер, сбивающий с ног. Зонтик вылетал из рук, прежде чем я успевала его раскрыть. И куртку надеть невозможно, когда из машины выбираешься. Как они выживают? Хотя, говорят, темноту сложнее переносить, чем холод.

Заглянув в меню и увидев цены, я подумала: в чем отличие заводской столовой от пятизвездочного ресторана? В первом случае вы получаете много дрянной еды на маленьких тарелках, а во втором — мало дрянной еды на больших тарелках. Это полезней, поэтому стоит дороже…

Казалось бы, только развязалась с домом, Крейл заплатил, живи да радуйся. А теперь думаю, разве это важно, хорошо мне или нет? Можно отслоиться от своих переживаний, сделаться чуждым самому себе. Я продолжаю свои передвижения, но механически. Разрушена концепция жизни. Родители не должны хоронить детей…

Все же интересный это оказался ресторан. Ты когда-нибудь видел официанта, одетого от лучших итальянских модельеров? Один шелковый платок вокруг его горла стоил больше, чем американская подводная лодка в этом заливе. Я люблю, когда люди одеваются со вкусом.

Только в Исландии я пробовала такой лосось. Вкус почувствовать не успеваешь, тает. Но вообще очень уж дорогая страна. За такие деньги они должны показывать не только извержение вулкана, но и метеоритную атаку. Недавно я смотрела передачу, на которую пригласили профессора геологии из Лейденского университета. Он рассказал, что магма и пепел вылетают из глубины в три километра, а это десять минут езды на велосипеде. Типично голландское сравнение…

 

 

38

Девушка за стойкой администратора неторопливо кому-то рассказывала по телефону, как накануне отдыхала за городом. Я не могла оторвать взгляд от ее странной ярко-рыжей прически с торчащими во все стороны рóжками. Вероятно, грачи стаями срывались со своих пастбищ и, будто от холода, падали на лету, парализованные страхом… Впрочем, неприязнь моя, похоже, была вызвана усталостью после перелета и заоблачными ценами на гостиницы. Девушка повесила трубку и любезно пояснила, что я могу попробовать снять на короткое время номер в гостевом доме для преподавателей небольшого местного университета, это будет дешевле. Я раскланялась, чувствуя неловкость за свой никчемно едкий настрой…

Пребывание в апартаментах для учителей, как выяснилось, таило неожиданное испытание. Меня будто отшвырнуло на много лет назад — к университетской скамье. Кто бы тогда поверил, что я на склоне лет буду вести существование бродяги? Три ночи подряд мне снилось, как я снова начала учебу, но не могу ее завершить… И я улетела на Ниагару.

Ниагара меня разочаровала. Вокруг — отели, карусели и казино, а дети, которым не купили сладкую вату, орут громче, чем шумит низвергающаяся вода…

Затем — в Британскую Колумбию.

В одной из гостиниц устроила скандал из-за того, что в соседнем здании круглосуточно работал какой-то трансформатор, даже мебель в номере слегка подрагивала. Администратор, помедлив, вернула половину оплаты за номер. Я все равно была недовольна, потому что утром кто-то по ошибке постучал в мою дверь, полотенце пахло уксусом, а йогурт на завтрак закончился до того, как я спустилась. Круассан не хрустел, вареное яйцо оказалось слишком мягким, а мятный чай там вообще не подавали…

К побережью, извиваясь среди холмов, вела узкая заасфальтированная дорога. Я остановилась в последнем поселке перед заповедником. В туристической информации был список свободных домиков по округе. Сделав несколько звонков, я решила выбрать самый скромный вариант и поехать к некоему Джону, чей участок располагался в лесу неподалеку.

Нервный седой человек лет шестидесяти — Джон сдавал дом полностью, а сам жил со своей собакой во дворе, в караване на колесах. При этом он оказался эстетом и, видимо, был слегка сдвинут — попросил по возможности держать занавески закрытыми, чтобы от солнечных лучей не выцветали шерстяные перуанские покрывала с вышивкой.

— А собачка не агрессивная? — спросила я мимоходом, оглядывая двухэтажный деревянный дом.

— Не-е-ет, конесно, не-е-ет, не аглесси-и-ивная, — засюсюкал вдруг Джон, наклоняясь и порывисто обнимая собаку.

Та испуганно попятилась.

— Свободен только второй этаж. Первый пока закрою. Вчера вечером заселились три китайца, а среди ночи я услышал, как, не включая фар, подъехала машина, тихонько захлопали дверцы. Не знаю, сколько их там ночевало. Они так делают. К утру снова все исчезли, кроме тех троих.

— А чего ты не выяснил? Можно в крайнем случае полицию вызвать.

Джон замялся.

— Приходится быть осторожным, знаешь?

На ветки то и дело садились вороны — черные, будто роллс-ройс, отполированный перед автопробегом. Собака тоже отличалась странностями. Пугливая, напряженная. Я едва двинулась в ее сторону, и она, фыркнув, отскочила метра на три. Джон уже находился в другом конце двора, но резко обернулся. Я сделала вид, будто ничего не произошло.

Лес выглядел зловеще. Зимой из-за цунами и штормов гибло много деревьев, а сухие кедровые стволы, оказывается, представляют собой ценный строительный материал. Стоят веками и не гниют…

В десяти минутах езды от дома Джона находился ресторанчик с камином. Я собиралась ограничиться протертым супом, но потом попросила принести тост с цыпленком и брусничным соусом. Десерт меня давно уже не интересует. Ты хоть помнишь, какие ватрушки я раньше пекла? Таких нигде не найдешь — они теперь или слишком мучнистые, или с избытком масла. Вообще я была хорошим поваром, знала разные трюки. Например, бананы как приправу к мясу надо покупать зеленоватые, крепкие. А слишком спелые расползаются по сковородке. Это неприятно…

Я все возвращалась мыслями к предстоящей встрече и почему-то в основном вспоминала неблаговидные поступки Билла. Как он подрался на Рождество с сыном… Или намеренно резко стартовал на машине, так что его друг шарахнулся затылком о подголовник… Ссорился с родителями… Я порой и не знаю — совершаю семейный визит или еду на войну?

Ночью похолодало, все же — середина октября. Я попробовала включить обогреватель, но он толком не работал. Утром Джон, узнав о неисправности отопления, сделал вид, будто очень огорчен. По-настоящему он расстроился, услышав, что я в связи с этим собираюсь заплатить за номер вдвое меньше установленной цены. Прощались сквозь зубы.

 

 

39

Если вас среди ночи будит воплями пьяный индеец, утешайте себя тем, что его предок знал названия тысячи трав.

Несколько раз я заходила в поселках к врачам и попадала к бурам, уехавшим в Канаду из ЮАР. Они, по-моему, лучше всех, и я на время забывала о своих недугах. Вообще, в англоязычных странах у меня обычно хорошее настроение. Ведь там даже офисных сотрудников называют офицерами, что придает всей обстановке военно-дисциплинирующий оттенок.

Правда, в Канаде не на каждом железнодорожном переезде ставят шлагбаумы, поэтому машинисты обязаны давать несколько долгих предупредительных гудков. Где-то в четыре утра поезд, страдающий коровьим бешенством, насквозь прошивал городок, превращая его в руины. Здания, впрочем, привыкли восстанавливаться за несколько часов, — вероятно, так же, как в болоте затягивается ряской пятно от брошенного камня. Когда я вышла утром на улицу, следы разрушений уже исчезли…

В кафе я разговорилась с приветливым загорелым человеком лет сорока пяти по имени Петер — тоже выходцем из Голландии. Он, как выяснилось, владел тремя историческими зданиями на центральной улице. Часть помещений сдавалась, а в некоторых Петер проводил ремонт и, судя по всему, постоянно менял планы. То хотел обустроить себе квартиру, то собирался все продать. Сам он жил в домике, который состоял на балансе у государственной почты. За аренду не платил — начальник местного отделения был его знакомым. Месяца три в году Петер проводил в Юго-Восточной Азии. Узнав, что я родом из Амстердама, он обрадовался и предложил на следующий день свозить меня к меннонитам. Я хотела посмотреть, как они живут, но без предварительного согласования ехать не решалась, а у Петера были там знакомые.

Дирк — один из руководителей общины, плотный, бородатый мужчина — показал нам столовую. Удобную, без всяких изысков. Там обедали только две светловолосые девочки лет десяти в традиционных платьицах с кружевными оборками. Они сидели за последним столом и проказничали, хотя на тарелках у них оставалось полно еды — пюре, котлеты, овощное рагу. Не обращая на нас внимания, девочки продолжали хихикать, разминая в пальцах горошинки. Одна из женщин забрала у них тарелки, и они побежали на улицу.
Я не ожидала увидеть там такое легкомысленное отношение к хлебу насущному. Впрочем, его, наверное, отдавали особо покладистым свинкам.

— А в каких школах дети учатся?

— Здесь своя. Иначе ведь… — замялся Дирк. — Есть в округе сельскохозяйственные колледжи, туда потом большинство идет… Наш основной продукт — сыр. Еще мыло варим.

— А их нельзя перепутать? — решилась я пошутить.

Дирк неуверенно улыбнулся, но тут же парировал:

— На вкус можно, а на запах нет, мы же мыло ароматизируем.

— И у всех равные зарплаты?

— У нас один счет на всю общину. Любой может пользоваться машинами, если надо в город поехать.

Дирк пригласил нас на чай. Дома у них типовые, одноэтажные, но просторные. Скромная обстановка, никакого декора. На стенах несколько фотографий детей и родственников. Между собой говорят на тирольском диалекте.

— Не скучаете?

— Дел много. Молодым сложнее. Давить на них тоже смысла нет. Всякое бывает. Недавно обнаружили пару наших на рынке. Яйца утащили и продавали. Но пока держимся. Проблема еще в том, что лесные пожары участились. Летом иной раз в окрестностях висит белесая мгла с запахом лиственной гари. Дорога заканчивается у озера, и, если путь в противоположную сторону окажется перекрыт, у населения возникнут серьезные проблемы. На коммунальном собрании недавно решили отказаться от услуг частного пилота, который имел самолет, жил неподалеку и требовал завышенную постоянную зарплату независимо от количества совершенных вылетов. Надо срочно кого-то из своих выучить, а деньги на самолетик найдутся…

— Так ты резидент Египта? — спросил Петер на обратном пути. — Почему во многих странах жестоко обращаются с женщинами? Зачем закутывать их, как мумий, держать взаперти?

— Это все от страха. Мужчина, который так относится к жене, боится, будто не сможет ее удовлетворить, и она начнет изменять. Казалось бы, будь ласков, и тебя не бросят. Проблема в том, что мальчиков у них обрезают уже в сознательном возрасте, нередко травмируя психику. И даже на анестетики не всегда тратятся. А у младенца этой процедурой не вызовешь психических отклонений, и риск серьезного кровотечения ниже. Во времена пророка у мусульман тоже проводили обрезание вскоре после рождения мальчика. Потом решили подчеркнуть праздничность обряда, вовлечь самого ребенка. Но лучше делать это младенцам, чтобы дети избегали шока и у них не развивался комплекс неполноценности.

— Меня еще всегда удивляло, почему у евреев главный завет касается именно обрезания, — продолжил Петер рискованную беседу.

— Наверное, у кого-то из пророков были проблемы. Представь, если в брачную ночь выясняется, что у человека фимоз. А в древние времена свадьбы были осложнены столькими ритуалами… Вот и решили всех от этого обезопасить, для убедительности придав делу сакральный оттенок. Христиане эту традицию хоть и не переняли, но и у католиков есть праздник обрезания Господня. Так и называется. Крайняя плоть Господа — святой препуций — тоже была предметом паломничества. Реликвию неоднократно похищали, и след ее потерян.

Петер слушал с интересом. Сам он являлся поклонником мутноватой восточной эзотерики и каждое утро медитировал, глядя на полудрагоценные камушки, привезенные то ли из Бирмы, то ли из Таиланда.

 

 

40

Я будто намеренно оттягивала визит к Биллу и остановилась в очаровательной деревушке, окруженной горами, которые покрывал сосновый лесок. Две улицы, домики с длинными балконами, единственное кафе, где предлагали только протертый суп и чизкейк… Стояла тишина, лишь едва слышно доносился шум горной речки. Только прошел дождь, дышалось легко. Покой, гармония… Но природа к человеку равнодушна. Вечером разразилась гроза, застигнув на окраине пожилую пару. Старушка рассказала, что, по счастью, они шли не под руку, как обычно, а в двух метрах друг от друга. Сверкнула молния, и супруг ее через мгновение произнес:

— По-моему, меня зацепило.

У него слегка нарушилась координация, и его увезли в госпиталь.

Утром, позавтракав в гостинице, принадлежащей корейцам, я решила покататься, в надежде найти где-нибудь повыше место, откуда открывается красивая панорама.

Ландшафт был, по-моему, непривычным для Британской Колумбии — мелкими хвойными деревцами напоминал Южную Европу. Когда я, поднимаясь по серпантину, отъехала километров на двадцать от деревни, меня обогнал джип. Женщина, сидевшая рядом с водителем, опустила стекло и крикнула:

— У тебя машина дымится.

Я прижалась к склону и заглушила мотор. Они встали чуть впереди. Из-под капота действительно поднимался дым — наверное, его прибивал ветерок, поэтому я ничего не замечала, пока ехала. Под щелью капота показались языки пламени.

— Боже!

— У тебя есть огнетушитель? — спросил, подбегая ко мне, длинноволосый парень из машины, что меня обогнала.

— Нет.

— У меня тоже. Я вызову полицию и пожарных.

Он достал мобильник, а я выплеснула на огонь остатки воды.

Первой моей реакцией был отказ поверить, будто это действительно происходит. В отеле я выгрузила лишь две сумки, еще пять лежали в багажнике. Мы с парнем начали их вытаскивать и бросать на склон — как можно дальше. Пламя распространялось неумолимо. Вдруг раздались выстрелы — откуда-то от мотора по большой дуге отлетели белые звезды.

— Наверное, дефект в электрике, — проговорил парень.

Рядом еще кто-то остановился. Мы отошли и безмолвно смотрели на огонь. Через несколько минут взорвался бензобак — машина вздрогнула, на противоположную сторону дороги шлепнулся кусок горящей шины. Меня прошиб холодный пот. Паспорт, кошелек и ключи лежали в сумочке, которую я всегда оставляла на переднем сиденье, когда ехала одна. Невольно я схватилась за голову.

— Документы…

— Внутри остались? — спросил парень.

— И деньги.

— Мы должны для нее что-то сделать, — обратился парень к тем, кто стоял рядом.

И тут мой взгляд упал на сумочку, валяющуюся в траве на обочине. Значит, я бессознательно схватила ее, как только заглушила мотор. Хлопнув себя по куртке, я убедилась, что также успела вытащить ключи из замка зажигания и засунула их в карман. Первые мгновения шока полностью стерлись в моей памяти.

— Нет, паспорт и деньги вон, уцелели. Спасибо.

— А, ну хорошо… Нам вообще-то надо ехать. Дать номер телефона?

— Конечно, спасибо. Без свидетелей возникнут проблемы. Это ведь арендованная машина.

— Понятно… Их здесь, в Канаде собирают.

Парень протянул мне визитку.

Пожарник появился лишь через полчаса. Один. Неспешно размотал тяжелый шланг, запачкав брюки. От машины к тому времени остался лишь темный дымящийся остов. Пожарник даже и не пытался направить на него воду, а начал поливать деревца на склоне, хотя в этом уже не было никакой необходимости. Еще минут через пятнадцать приехал полицейский на багги. Квадратный культурист лет тридцати, с непроницаемым лицом. Внимательно осмотрел место происшествия, задал несколько вопросов. И постепенно смягчился.

— Куда ты ехала?

— Каталась по окрестностям. Не знаю, чего теперь…

Я сделала шаг к обгорелому остову, но он меня остановил.

— Не подходи туда.

В салоне еще пакеты оставались. Сувениры, очки от солнца. Шоколад из частной кондитерской.

— Там только пепел. К нему нельзя прикасаться.

— Горячо?

— Конечно. К тому же канцерогенный материал.

— Из багажника-то мы успели все выбросить…

— Я довезу тебя до деревни. Смотри на позитивную сторону этого дела. Тебе будет, что рассказать знакомым.

— Насчет страховки…

— Я вижу, что ты ни при чем. Машина стоит аккуратно, свидетели есть. Завтра пригонят другую.

Он достал из кабины багги лэптоп и начал щелкать. Потом мы погрузили вещи и поехали в деревню.

Через день я отправилась дальше. Неприятное ощущение оставалось. Для предъявления претензий заводу-изготовителю требовалось заключение эксперта, но такая услуга стоила больше, чем растаявший шоколад. Страховая компания, которая сотрудничала с конторой по прокату машин, экспертизу не проводила или не захотела мне ее предоставить. Идти к врачу, фиксировать нервный срыв и летать потом на судебные заседания? Я не собиралась на этом зацикливаться.

 

 

41

Первая за двадцать лет встреча прошла без лишних эмоций. Билл хлопнул меня по плечу, с моей стороны тоже не было порыва к объятиям. Последний раз мы виделись, когда он приехал в Голландию на похороны матери. Еще до того я однажды побывала в Канаде и познакомилась с его детьми и женой. Крепкая немка, не терпящая возражений, — в последние годы она увлекалась медитацией и продемонстрировала кованые поющие чаши, привезенные из Непала. Они мелодично гудели, если по ним проводили палочкой с пушистым наконечником…

У тебя очень приятный двоюродный брат, вы должны когда-нибудь повидаться. Гармоничный, довольный жизнью, благожелательный. Похож на Билла — высокий, такие же усы. Ему под пятьдесят. Работает на границе с Аляской вахтовым методом. Его жена — того же возраста, улыбчивая, наполовину украинка, наполовину ирландка — занимается лошадьми. Немного застенчивая. В Канаде вообще женщины потише, чем в Европе. Но скромность не помешала ей застрелить лося. Я похлопала глазами, потом спросила:

— Чего же вы с ним сделали?

— У нас большой морозильник. Мяса на ползимы хватило…

Дети их, то есть твои племянники, учатся на механиков, старший уже получил приглашение на работу. Единственное, что меня огорчает, — благополучие их во многом зависит от темпов вырубки леса. В некоторых местах валят даже тысячелетние стволы, хотя правительство толковало о каких-то программах по восстановлению. Можно представить, что творится в Бразилии, если даже в Канаде первобытные заповедники вытравливают, обнаружив небольшое месторождение меди…

Чтобы их не напрягать, я сняла номер в отеле. При нем в подземном гараже были странные ворота. Чтобы их открыть, требовалось выбраться из машины и провести карточку сквозь датчик, прикрепленный к стене. Ворота нехотя поднялись, но уже через несколько секунд снова дрогнули и начали обратное движение, так что я затормозила, снова вышла, повторила всю процедуру, плюхнулась за руль и кое-как успела.

Администратор — высокая темнокожая девушка — загадочно улыбалась.

— У вас неплохо получилось. Не каждому удается со второго раза, — сказала она и посмотрела поверх моего плеча.

Я оглянулась и увидела под потолком экран с изображением, передаваемым камерой у въезда в гараж.

— Должны же и вы чем-то развлекаться.

— Вот именно.

Девушка протянула мне жетончики и сказала, что я могу бесплатно взять в автомате кофе.

Ее сотрудником оказался мечтательный парень. Рассказал, что любит путешествовать, только не советовал ехать в Иорданию, потому что там его больно ударил дубинкой полицейский за неуместное появление в шортах.

— Я даже заплакал, — простодушно поведал парень. — В Канаде тоже много интересных мест. Однажды я видел в лесу медведей. Чего ими умиляются? Если присмотреться, те же свиньи, только лохматые и на спине катаются…

Оказавшись в номере, я прислонилась лбом к окну и, глядя с двадцатого этажа на лоскут вечернего Ванкувера, с недоумением подумала, как странно проводила время в последние годы. Будто перекати-поле, не выбирая направлений, лишь бы не платить налоги в ЕС. Когда-то коридор в нашей квартире вместо обоев был обклеен картами — в детстве я могла часами их рассматривать…

 

 

42

Билл помог мне подыскать относительно недорогой домик на окраине полей. Жаль, что не могу провести в Канаде больше трех месяцев. Я не хотела возвращаться в Каир — боялась остаться один на один с воспоминаниями о Зульфи. И спонтанно решила навестить в Италии родственников Хусейна.

Салон самолета выглядел комфортным, но пристегнуться мне удалось с третьего раза, хотя бляшка осталась болтаться на животе и в случае экстренного торможения могла причинить больше вреда, чем пользы. В инструкции по технике безопасности было показано, как следует себя вести в случае задымления салона: затаиться на полу у кресла, будто шаловливый котенок, поджидающий первого, кто переступит порог комнаты. Кроме того, я никогда не могу разобраться, как надувать спасательный жилет. Помню лишь, что акулы боятся талька, которым он посыпан, а свистком можно регулировать движение морских коньков.

Спина у меня заболела еще по пути в аэропорт. При посадке мне дополнительно выбило два позвонка, — думаю, третий и пятый, — но люди начали аплодировать, вероятно в благодарность за то, что остались в живых. Капитан настойчиво попросил не вставать с мест, и все торопливо защелкали застежками, будто боялись, что он заблокирует ремни дистанционным управлением…

После смерти Зульфи я порой замечаю за собой болезненную потребность иронизировать. Пошутить я всегда любила, но теперь чувство меры подводит…

Лубна и Шариф родились на побережье Йемена. Приходились друг другу двоюродным братом и сестрой. Такая женитьба — дело, как известно, опасное, но деньги оставались внутри семьи, и в случае конфликта между супругами не начиналась вражда двух кланов. Арабские эмигранты в Индонезии, как правило, люди целеустремленные, поэтому добивались успеха. После Второй мировой войны, в хаосе, — когда японцы ушли, а прежняя система уже не восстановилась, — начались погромы. Грабили и убивали чужаков, наживших состояния, — арабов и китайцев. Шарифа пырнули, он чудом выжил. Они вынуждены были бежать в Голландию. Бросили все — огромный дом, сад, «Хьюлет-Паккард», наверное, тогда единственный на Яве. В Европе начинали с нуля. Хусейн жил у них какое-то время, когда учился в Лейдене. Шариф — его кузен…

Никто из них никогда не жаловался. Правда, нидерландский для обоих был почти родным — на нем и на местном индонезийском наречии они говорили с детства. Шариф вскоре устроился на работу в нефтяную компанию. Они поехали в Саудовскую Аравию, потом вернулись в Роттердам и жили неплохо, но гражданство получили уже только перед выходом на пенсию. И переехали в Южную Италию. Им нравился теплый климат и цены — ниже, чем в Голландии…

Я с трудом их узнала. Шариф — высокий, чуть сгорбленный, в черном костюме. Лубна — тяжеловесная, в бесформенной хламиде. Они переезжали около сорока раз. Тоже своего рода болезнь. Бегство все же не прошло для них бесследно — наверное, искали тот брошенный дом. Мне понравилась их вилла, но Шариф с оттенком испуга воскликнул:

— Ты же не думаешь, что мы будем жить здесь до самой смерти?

— А выгодны были ваши сделки с недвижимостью?

— Нет, на переездах сложно зарабатывать. Чаще платишь сам. Когда состарюсь, вернусь в Голландию, там медицинское страхование надежней.

Ему пока всего-то около восьмидесяти…

Встречу с ними Новый год и собираюсь несколько месяцев поездить по Италии, была здесь лишь однажды. Зима должна быть мягкой.

 

 

43

За всю жизнь я не получила от тебя ни одного письма, хотя давно купила тебе факс. Пользоваться электронной почтой не научилась, но, думаю, тебя это только радует. Вот уже два года у меня мобильник, а звонил ты только на день рождения. Хорошо, хоть Татьяна иногда объявляется. Она-то получше соображает, с кем и как следует поддерживать отношения…

Интересно тебе или нет, но чувствую я себя неважно. О настроении и говорить нечего. Вернувшись в гостиницу, безуспешно попыталась вскипятить воду в своем походном чайничке, чуть не выдрав из стены розетку с узкими отверстиями. Похоже, заболеваю. Все говорят о новом вирусе…

Мне не спалось. Где-то в соседнем доме было открыто окно, из которого доносился прерывистый плач младенца. Впервые за много лет мне захотелось померить температуру.

 

* * *

Я в больнице. Неделю держалась на ибупрофене, но без него очень все болит. А когда начало не хватать воздуха, пришлось попросить вызвать скорую. У меня пропал голос, приходится отсылать сообщения. Но руки не дрожат…

Если итальянцы замечают, что вы не улавливаете смысл ими сказанного, они продолжают говорить по-итальянски, только громче и медленнее. И с надеждой смотрят в глаза, так что ничего не остается, как кивнуть и сказать «грацие»…

Палата на четверых, лежим тихо как мышки. Здесь даже нет окон — отделение находится под землей. Чтобы уже осваивались, наверное.

Периодически дают маску с кислородом. Сил что-то нет совсем.

 

* * *

Помнишь, какой ты был ласковый лет до восьми… Что-то с тобой потом произошло. Я была так горда, когда всего через год после развода с Хусейном вышла замуж за профессора. А он начал пить. Конечно, это на тебя повлияло, хоть твой отец никогда не повышал голос… Теперь с трудом попадаю по клавишам… Сделали сегодня укол в живот, и чудо произошло. На час боль по всему телу утихла. А сейчас… Ничего, еще поборемся. Обнимаю.

 

* * *

Это длится уже около трех недель и продолжаться больше не может. Голова кружится, все плывет. Меня введут в кому, чтобы подключить к вентиляции. Пока я как-то могу нажимать на кнопки… Ждать уже нечего, переведи деньги на свой счет. Лимиты я сняла еще перед поездкой в Канаду. Я могу диктовать коды?

(Пакет, подписанный «Письма из ЮАР» передан автору адресатом после  кончины отправительницы, путешествовавшей, видимо, по всему миру.)

 

---

1. Локаси (африкаанс) — поселок с чернокожим населением. — Ред.

2. Вид альтернативной медицины, в котором используется техника так называемого исцеления путем прикасания ладонями. — Ред.

3. Джорджик-коржик, пудинг, пирог,

Лез к девчонкам, старался, как мог,

Вышли мальчишки из тени на свет,

И Джордж утешался коробкой конфет.

Пример тонкой и изящной английской политической сатиры. Речь на самом деле идет о непопулярном монархе Британии Георге V. Его презирали за обжорство, третирование жены и любовниц, но главное — за трусость. Об этом и стишок. — Ред.