БЫЛОЕ И КНИГИ

Александр Мелихов

Суп из топора и поэзия из прозы

Небольшая книжка великого Алана Тьюринга «Вычислительные машины и разум» (М., 2018) заключает в себе его эпохальную, хотя и несколько нудноватую статью, опубликованную в 1950 году и сделавшуюся источником бесчисленных дискуссий на тему «Может ли машина мыслить?». Все модные дискуссии на научные темы на 99 % состояли и состоят из пустословия, и Тьюринг, словно предвидя это, задался более скромным и конкретным вопросом: может ли компьютер так отвечать на вопросы не видящего его собеседника, чтобы создать у него впечатление, будто он беседует с человеком?

Тест Тьюринга явно придуман интеллектуалом для интеллектуалов, считающих слова главной продукцией человеческого интеллекта. Но для миллионов (если не миллиардов) людей главная функция разума не слова, а действия. На лесосплаве пользуется уважением — именно за ум! — молчун, не умеющий промычать двух слов без «пымашь» и «тсамое», но сразу видящий, какое бревно нужно подцепить и как, чтобы разобрать залом. На футбольном поле пользуется уважением троечник, видящий все поле и сразу понимающий, какую комбинацию должны осуществить играющие под его руководством отличники. Иногда даже напрашивается противопоставление: бывает умный язык, а бывает умное тело.

Разумеется, умное тело тоже подчиняется командам мозга, но эти команды очень часто не имеют отношения к языку, к речи. Животные, вообще не умеющие говорить, в своей борьбе за жизнь действуют на удивление умно.

Об этом я каждый раз вспоминаю, наталкиваясь в телетрансляции на очередную дискуссию об искусственном интеллекте — не вытеснит ли он когда-нибудь человека?

Так вот, то, что сегодня называют искусственным интеллектом, интеллектом вообще не является: интеллект должен порождать новые знания, а компьютер может лишь в новой форме записывать уже известное, вложенное в него человеком. Или, в лучшем случае, записывать в явном виде то, что в него было заложено в скрытой форме. В математике это называют эквивалентными преобразованиями, а в школе — заданиями «упростить выражение».

Добывать же поистине новую информацию могут лишь какие-то органы чувств или измерительные приборы. Они уже давно подключаются к электронному мозгу, и он уже давно умеет на звуковые, световые и прочие сигналы реагировать «разумно», то есть так, как ему приказывает человеческий разум. А если такого приказа не будет, компьютер не сможет даже отличить важную информацию от не важной.

Каждый из нас знает, как невыносимы бывают люди, у которых иерархия важного и не важного не совпадает с нашей. Мы, например, начинаем рассказывать, как ехали в трамвае, а какой-то хулиган запустил камнем в окно; мы ждем потрясения, а этот истязатель спрашивает:

— На каком трамвае вы ехали?

— Какая разница! Ну, на пятом. Но вы представляете, мальчику рассекло лоб, и он…

— А куда вы ехали?

— Да не все ли равно! Ну, на улицу Кузькина. Так у мальчика все пальто залило…

— На Кузькина лучше ехать на одиннадцатом.

Человек, не умеющий различать важное и не важное, ничего не может рассказать, не утопая в бессмысленных подробностях. Он начинает перечислять, какого было цвета пальто на собеседнике, сколько пуговиц, какая в это время стояла погода…

Но что позволяет нам различать важное и не важное, значительное и не значительное? Это прежде всего наше тело: оно считает значительным все, что причиняет ему страдание, — голод, холод, боль, — они и заставляют нас принимать всевозможные меры, чтобы ослабить или вовсе избежать боли и дискомфорта. Так возникают цели, желания, а наш интеллект — слуга этих желаний. Если бы у нас не было тела, интеллект не мог бы создать и науку. Он бы даже не мог классифицировать предметы на большие и маленькие, далекие и близкие, мягкие и твердые, горячие и холодные, тяжелые и легкие, красные и белые, кислые и сладкие, с чего и начинается наука.

Конечно, для нас важны и удовольствия, но все-таки высшие из удовольствий — это прекращения страданий, и почти все сигналы нашего тела — сигналы боли, то есть опасности: тут жмет, там трет, а откуда-то тянет гарью…

Впрочем, боль бывает не только физической, но и душевной. Наша психика тоже разделяет мягкое и твердое обращение, горячий и холодный прием, и если бы у нас не было тела, то не было бы и ни малейшей возможности понять, что общего между мягкой подушкой и мягким обращением, между теплой ванной и теплым приемом. Практически все слова, означающие психические процессы и эксцессы, суть метафоры эксцессов физических: человек растаял, застыл, вскипел, взорвался, остыл, охладел к чему-то…

Искусственному интеллекту, лишенному тела и психики, никогда не понять этих выражений и не обрести желаний и целей, которые только и порождают всякую интеллектуальную деятельность. Опасаться, не восстанет ли электронный мозг против человека, что уже давно клубится в фантастике, примерно то же самое, что опасаться, как бы трактор не восстал против тракториста. Разумеется, из-за ошибок в программе или из-за сбоев электронный мозг может направить ракету или автомобиль против «хозяев», но это будет обычная авария, а не восстание. Если угодно, восстание хаоса против порядка, но никак не восстание одного порядка против другого.

Таким образом, превосходство человека над искусственным интеллектом заключается в том, что тело человека непрестанно поставляет ему новую информацию из внешнего мира и подсказывает эвристические аналогии для постижения мира физического. Интеллекту без тела, даже нашему собственному мозгу, было бы мыслить и не о чем, и незачем.

Именно опыт общения с круглыми предметами подсказывает нам образ идеального круга, то есть азы геометрии, необходимость считать овец или людей порождает понятие числа. Если бы человек не имел опыта обращения с очень маленькими камешками, ему бы не пришла в голову модель материальной точки, а без наблюдений за волнами на воде не родилось бы и представления об электромагнитных колебаниях. Короче говоря, если бы у нас было другое тело и другие органы чувств, у нас была бы и другая физика, и даже другая математика. Если бы, скажем, человеческий мозг принадлежал полипу, не имеющему ни средств передвижения, ни осязания, а воспринимающему мир лишь при помощи запахов, то у него не возникли бы представления ни о пространстве, ни о времени, ни о числе.

Так что можно придумывать искусственному интеллекту различные тела с различными органами чувств и различными потребностями и получать все новые и новые модели мироздания. Которые будут не лучше и не хуже друг друга, обсуждать можно лишь то, какие из них будут лучше способствовать адаптации тела искусственного интеллекта.

Философы размышляют и о том, что союз с искусственным интеллектом способен перевести человека на новую ступень эволюции, но человек перейдет на другую ступень эволюции лишь тогда, когда изменится его ДНК. Чему искусственный интеллект вполне способен помочь, без него уже и сегодня была бы невозможна расшифровка человеческого генома. А человек наверняка когда-нибудь захочет поуправлять своим наследственным веществом — отрастить себе третью руку, да мало ли что еще. Здесь есть о чем пофантазировать, однако и тут искусственный интеллект обслуживает человеческие прихоти. Но чтобы обрести собственные желания, ему необходимо тело, способное испытывать боль и бороться за выживание.

А что если в результате внутренней эволюции у самого искусственного интеллекта появится сознание? Такого быть не может. Образ себя даже и у человека возникает в результате общения с другими людьми, лишь через посредство этих зеркал человек и создает представление о себе.

Но если бы у искусственного интеллекта все-таки появилось сознание, привело бы это к конфликту с людьми или, наоборот, к сотрудничеству? К конфликтам, равно как и к сотрудничеству, приводит не наличие сознания, а наличие несовпадающих либо совпадающих интересов. Интересы же порождаются телом, а не интеллектом.

Тем не менее, некий «бунт машин» теоретически все-таки возможен. Теоретически вполне возможно создать устройство, способное искать себе «пропитание» — источники энергии. И нет ничего невозможного в том, что такие устройства начнут успешно конкурировать с людьми в борьбе за эти ресурсы. Они могут и самих людей посчитать такими ресурсами. Но мне кажется, что люди уничтожат себя раньше, чем за них примутся машины.

Однако, пока до этого еще не дошло, зададимся тоже нередко обсуждаемым вопросом, способна ли машина освоить такое утонченное и возвышенное занятие, как стихотворчество, издревле почитаемое одним из высших проявлений человеческого духа? Или, возвращаясь к идее Тьюринга, может ли компьютер создавать стихотворения, которые существенная часть читателей не сумеет отличить от человеческих?

Начнем прямо сейчас. Я приведу несколько стихотворных отрывков, а вы попытайтесь угадать, кем они сотворены — человеком или компьютером.

Первый:

В бреду ступают имена,

Земная плачет глубина.

Второй:

Здесь нежная птица,

здесь с нежностью взор,

Он также струится,

мой странный узор.

Третий:

Трехслойный пасынок угрюмых тротуаров

Шагами тусклыми вдоль вытертых панелей

Бредущий брассами язвительных радаров,

Покуда кружится горошина шрапнели.

Подошвы бархатной мерцающий огрызок

Не сдвинет ломаной и выспренней удачи,

Но и бегущая слюда бросает вызов

В дрожь проводов и паутину плача.

О, дайте вновь ту детскую шершавость,

Ладошки бросовой усталый строгий выстрел

И улетающий рассыпанной державой

Гремучий лист и ломтик слез в канистре.

Первые два отрывка сочинила ЭВМ, как их тогда называли, кажется, еще в семидесятых по алгоритму, описанному его автором со скромной фамилией Кац в солидном академическом журнале «Автоматика и телемеханика», где я тоже тогда печатался: машина выбирала случайные слова из заданного словаря и размещала их в случайном порядке, следя только за соблюдением законов грамматики и за тем, чтобы ударения попадали на каждый второй слог (ритм) и в конце строки совпадали звуки, начиная с ударного (рифма). И еще: словарь содержал не всего Ожегова или Даля, а был собран
из раннего сборника Мандельштама — отбор, произведенный настоящим поэтом. Поэтому исключались словосочетания типа «десница дербалызнула по автоморфизму».

Не знаю, как вы, а я, если бы встретил такие стихи в литературном журнале, то подумал бы, что они написаны в соответствии с «Искусством поэзии» Верлена, рекомендующим «мешать понятное с непонятным»: «…не линия, нет, а только намек, только оттенок, который тает». Я бы угадал в них какую-то липовую тайну и сварил какой-нибудь суп из топора. Ведь наш разум не терпит бессмыслицы, он и в кляксах или вершинах гор угадывает каракатиц или воинов в шлемах, и читатель с воображением всегда доделает ту работу, которую не выполнил поэт. Я не смею пускаться в рассуждения, правильно поэт поступил или неправильно: я не младенец и не претендую различать голых и одетых королей, тем более что и вся мировая культура есть не что иное, как платье голого короля, — система коллективных иллюзий. Но чтобы сегодня сделаться поэтом для доверчивых читателей, довольно объявить себя таковым.

Вот и я забавы ради однажды попробовал заменить собою компьютер и тоже написал стихотворение, выбирая случайные слова. Времени это заняло ровно столько, сколько потребовалось, чтобы его записать. Третье стихотворение и есть плод моего нехитрого вдохновения (я включил этот скороспелый плод в «Роман с простатитом»), и, если вы сумели отличить его от компьютерного творчества, снимаю шляпу перед вашей проницательностью.

А теперь заглянем в сборник «Простите, простите, простите меня…» (СПб., 2019) — самое полное на сегодняшний день, как утверждает издательская аннотация, собрание стихотворений знаменитого драматурга Александра Володина; составители Игорь Кузьмичев и Елена Гушанская, их же перьям принадлежат отлично написанные предисловие и послесловие.

В этих стихах нет ни признака имитации чего-то «поэтического» — ни пресловутой музыки, которой в первую очередь требовал тот же Верлен, ни возвышающих метафор, ни впечатляющих образов, но это несомненная поэзия, от которой сжимается сердце. Сжимается не от человеческого, слишком человеческого земного сострадания, а от восхищения, от мучительного счастья, которое и есть самый точный индикатор подлинности.

Я с музыкою жил тогда,

готовый с ней туда, где битва,

где смерть на людях — не беда…

Но, занимая города,

война сама пришла сюда.

И музыка была убита.

Что могло породить эти стихи, кроме прожитой жизни, кроме пережитой боли? Кроме присказки «умирать — так с музыкой»?

Девушки высокими ногами

возражают против моногамии.

Но, полуодетые по-летнему,

линиями семнадцатилетними,

вырезом, открытою спиной

мне напоминают об одной.

Гордые, недобрые и добрые,

вдумчиво колеблясь и маня,

лишь твои опасные подобия.

Все тобою мучают меня.

Юные красавицы, оказывающиеся подобием одной, единственной, — какими алгоритмами можно породить это ощущение, это чувство, если его не пережить?

Или родственное ему.

А некогда — одна из вас,

сама своей не зная силы.

неясным светом заслонясь,

нас обожанию учила.

Чтобы потом за нею следом

и вы, встречаясь на пути,

светили нам таким же светом,

как некогда она. Почти.

И о невозможности смириться со скукой жизни.

Она была давно замужняя,

давно кухóнная, давно

усталая, давно ненужная,

с утра глядящая в окно —

как там с погодою, тепло ли,

что ей на улицу надеть…

Все в прошлом молодые роли,

пора скучать, пора седеть,

пора подлаживаться к мужу,

винить себя, прощать ему

и думать, что могло быть хуже,

и значит — что: быть по сему.

Зачем надеяться на тайны ей

там, где уныло и темно?

Зачем ловить слова случайные,

зачем с утра глядеть в окно?

Там улица, там рынок видится,

ларьки спиртного, туалет…

Нет тайн, нет рыцарей, нет витязей,

не время им, вот их и нет.

Зачем тогда искать ей большее,

чем видится на первый взгляд?

Зачем кухонное все горше ей?

Зачем мечтания парят?

Зачем предчувствия палят?..

Автор сочувствует прежде всего женщинам, и правильно делает. В них больше жажды поэтического — посмотрите на очереди в музеи и концертные залы.

По статистике, многие женщины

от усталости сходят с ума.

Не позором — базаром развенчаны

в сумасшедшие едут дома.

И живут на окраине города

в корпусах за глухими оградами,

некрасивые и негордые,

непричесанные, ненарядные.

Им мужья передачи приносят.

Детям врут, что они отдыхают.

Они больше не требуют — просят.

Они больше не плачут — вздыхают.

И мужчинам дают указанья,

чтоб питались! И чтоб не терзались!

Осторожно по улице шли!

И чтоб нервы свои берегли!..

Вот так.

А девушки меж тем бегут,

пересекая свет и тьму.

Зачем бегут? Куда? К кому?

Им плохо тут? Неплохо тут.

На них бредущие в обиде.

Завидуют уставшие.

«Бегите, девушки, бегите!» —

кричат им сестры старшие…

Бегите же, пока бежится.

А не снесете головы —

хотя бы память сохранится,

как весело бежали вы…

И о странной любви к отчизне — уже, пожалуй, и не стоит напоминать, что такие стихи могут быть порождены только судьбой, так что компьютеру, чтобы сравняться с человеком, нужно обрести не только тело, но и судьбу. В которой читатель бы мог угадать сходство со своей.

Меня ошибочно любили

Златые женщины твои.

Меня случайно не убили

враги твои — враги мои.

Долдонили, меня позоря,

твои начальственные лбы,

что выносить не надо сора,

пойми, мол, из чужой избы.

Друзей безмолвно провожаю

и осуждать их не берусь.

Страна моя, изба чужая,

а я с тобою остаюсь.

Твоих успехов череда —

не для меня, не для меня.

А для меня твоя война,

а для меня твоя беда.

Можно сказать, поэзия Володина сильна тем, что многое позаимствовала у прозы, но на самом деле наоборот — это проза сильна тем, что она заимствует у поэзии. Володин об этом и писал в «Записках нетрезвого человека»: «Хитрая проза жизни может соблазнить лишь тем, что крадет у поэзии. Но, заблуждаясь и погибая (в который раз!), простодушная слепая поэзия то и дело одерживает победу и смотрит сверху на трезвую суетность жизни».

Ибо поэзия — это дар (или проклятье) в незначительном прозревать значительное, а в ужасном — возвеличивающее. Претендующее на бессмертие.

Вот чем еще нужно наделить компьютер — иллюзией собственного бессмертия.