УРОКИ ИЗЯЩНОЙ СЛОВЕСНОСТИ

КОНСТАНТИН ВАСИЛЬЕВ

 

 

 

«Наш мальчонка в кувшинчик забрался…»

О лимерике

 

Пять рифмованных строк
и занимательное содержание

Что такое лимерик? По форме это пятистишие, в котором первая строка рифмуется со второй и пятой, а третья и четвертая, более короткие, связаны между собой другой рифмовкой. Темой лимерика является какое-либо забавное происшествие, необычный случай, удивительное событие. Читатель или слушатель получает особенное удовольствие, когда ему коротко и с юмором рассказывают о чем-то невероятном, немыслимом, невообразимом или небывалом.

Для начала, в качестве примера по строению и содержанию, рассмотрим лимерик, написанный Редьярдом Киплингом:

 

There was a small boy of Quebec,

Who was buried in snow to his neck;

When they said, Are you friz? —

He replied, Yes, I is —

But we don’t call this cold in Quebec.

 

Мальчугана в канадской провинции Квебек засыпало снегом по самую шею (neck). К нему обращаются с вопросом, не замерз ли он, и в ответ раздается: «Да, замерз, но мы в Квебеке не считаем такую погоду настоящим холодом».

В третьей и четвертой строках должно быть: «Are you freezing? — Yes, I am».

Киплингу хотелось показать, что местный ребенок плохо знает грамматику? В Квебеке преобладают выходцы из Франции, точнее их потомки, они считают родным французский язык. Но по последней строке видно, что мальчишка хорошо объясняется по-английски. Как я понимаю, автор использовал детское коверканье, чтобы сделать свою зарисовку смешной. Кроме этого, friz удачно рифмуется с is. При переводе можно изощриться и подыскать что-нибудь из русского просторечия, я перевел лимерик литературным языком:

 

Сильным снегом мальчонку в Квебеке

Завалило по самые веки.

С отмороженным носом

Он мычал: «Мы морозом

Не считаем такое в Квебеке».

 

Вместо шеи появились веки — мне не удалось найти другого русского слова, которое бы вписывалось по смыслу в стихотворный рассказ и рифмовалось с Квебеке.

Утверждение о том, что лимерик как стихотворная форма был придуман Эдвардом Лиром, не соответствует действительности. Во-первых, Лир нико­гда не называл так свои короткие произведения, для него это были nonsense verse, что по-русски несуразные стихи или небылицы. Во-вторых, лировские несуразицы печатались как четверостишия, имевшие внутреннюю рифму в предпоследней строке.

Лир сочинил историю о молодой даме из России, которая вопила так громко, что никто не мог утихомирить ее (hush her), таких чрезвычайных воплей (extreme screams) никто не слыхал. Приведу подлинник в том виде, в каком он был напечатан впервые в 1846 году в лировской книге «Несуразицы»:

 

There was a Young Lady of Russia,

Who screamed so that no one could hush her;

Her screams were extreme, no one heard such a scream

As was screamed by that Lady of Russia.

 

В зачине Лир часто указывал страну, город, местность, где происходит диковинное, поразительное или невероятное событие. Выбор места был произвольный, поэт подыскивал название, которое рифмовалось с конечными словами во второй и последней строке. Конечно, если природные особенности, указанные в оригинале, играют существенную роль, мы не будем ради рифмы заменять, скажем, Сахару, где жарко, на Аляску, где холодно, но в большинстве случаев переводчик подыскивает созвучное географическое название на русском языке. Назвав громкоголосую барышню Моникой, я переселил ее из России на Филиппины, в столицу этого островного государства, где она изумляла горожан силой своего голоса:

 

Помнит Монику город Манила,

Так она голосисто вопила.

Вопль когда издавала,

Вся Манила гадала:

Голосить где берется в ней сила?

 

Прыткий старик из немецкого Кобленца — другая удивительная личность — имел необыкновенно длинные ноги, позволявшие ему благодаря фантазии Лира одним скачком перемещаться из Турции во Францию. Не указывая возраст скорохода, я сделал его уроженцем итальянской Руты, умерил его проворность, пунктом отправления и пунктом назначения стали у меня другие места:

 

Скороход длинноногий из Руты

Покоряет любые маршруты.

Он, неспешно шагая,

От Афин до Шанхая

Добирается в две-три минуты.

 

В стихотворном «Автопортрете» английский юморист представил себя лауреатом чепухи (laureate of nonsense). Он заявил в шутливом тоне и в третьем лице, что всем приятно познакомиться с господином Лиром, который написал множество книг со всякой всячиной — так я перевожу здесь английское stuff («How pleasant to know Mr Lear, / Who has written such volumes of stuff»).

Среди всякой всячины есть история о старике, чью непомерную бороду облюбовали для гнездовья две совы, курица, четыре жаворонка и вьюрок. Есть история о молодой даме, которая, играя на арфе, перебирала струны не пальцами, а подбородком, тонким, как булавка. Я переложил на русский язык забавный и совершенно невероятный рассказ Лира о человеке, всю жизнь проведшем в чайнике, куда он упал в детстве. Надеюсь, взяв кувшин вместо чайника и заменив случайное происшествие на необдуманный поступок, я не исказил суть:

 

Наш мальчонка в кувшинчик забрался.

Повзрослев, вверх и вширь он раздался.

Вылезть сам он не смог,

И никто не помог,

Он в кувшинчике так и остался.

 

Похоже на русские детские страшилки, вы не находите? К страшилкам я отношу и лировский рассказ о старичке, жившем на каких-то скалах (on some rocks). Он без причины и без повода запер жену в ящике, который стал у меня комодом:

 

Старичонка, не злой по природе,

Запер как-то супругу в комоде.

Ей хотелось на волю,

Он бубнил: «Не позволю,

Будешь вечно сидеть ты в комоде».

И напоследок простенькая история о старом ворчуне: Лир представил его обитателем графства Файф — по той причине, что Fife рифмуется с life (жизнь). У меня старичок не имеет определенного местожительства; здесь главное, что неизвестные доброжелатели подняли ему настроение c помощью еды и музыки:

 

Старый нытик бубнил то и дело:

«В этой жизни мне все надоело!»

Ему дали ватрушку,

Ему спели частушку,

Исцелился наш нытик всецело!

 

 

Поиски истоков

Схема, по которой строится и рифмуется лимерик, была известна до Эдварда Лира и задолго до того, как пятистишия со смешной и зачастую неправдоподобной начинкой стали называться лимериками. В шекспировской трагедии «Отелло», написанной около 1603 года, завистливый Яго, подпаивая своего соперника Кассио, требует больше вина и при этом поет: «Дайте мне чокнуться чаркой (cannikin), дайте мне чокнуться, солдат — это человек, жизнь человеческая не беспредельна (life is but a span), так что дайте солдату выпить!»

 

And let me the cannikin clink, clink;

And let me the cannikin clink, clink:

A soldier’s a man;

Man’s life’s but a span;

Why then let a soldier drink.

 

Некоторые современные исследователи, пытаясь определить истоки лимерика, ссылаются на «Роксбургские баллады», сборник старинных анг­лийских песен, они цитируют как некое доказательство следующие строки:

 

Good morrow, neighbour Gamble,

Come let you and I goe ramble;

Last night I was shot

Through the braines with a pot,

And now my stomacke doth wamble.

 

На первый взгляд, здесь есть сходство с тем, что мы знаем сегодня как лимерик. Та же характерная рифмовка и, главное, содержание вроде бы фантастическое: рассказчик приглашает человека по имени Гэмбл на прогулку (ramble): «Пройдемся, сосед, потому что вчера вечером мне прострелили мозги (braines) горшком (pot) и теперь в животе все переворачивается!» Напрашивается сравнение с лировскими небылицами, где фантазия выходит за границы правдоподобия…

Отыскав давнее издание «Роксбургских баллад», я вижу, однако, не отдельное пятистишие, а довольно длинное стихотворное произведение о бражниках с указанием, на какую мелодию его распевать. В первой строфе, которую привлекают в качестве примера по истории лимерика, рассказчик приветствует утром своего соседа Гэмбла… Что затем происходит? Только ознакомившись со всей балладой, мы понимаем, что pot указывает не на «горшок» или «кастрюлю», это пивная кружка (глиняная, металлическая), вернее содержимое кружки, спиртной напиток (liquor). Стрельбы не происходило, горшками
не бросались, голову никому не проламывали, мозги не вышибали; смысл тот, что вчерашняя выпивка ударила по мозгам нашему кутиле, теперь его тошнит, посему он торопит Гэмбла — только не по свежему воздуху прогуляться, а, как явствует из следующих строф, заскочить в пивную, дабы скорее опохмелиться.

Это не лимерик, где тема полностью раскрывается в пяти строках от зачина до развязки. Это вступительная строфа из длинной застольной песни, которая не имеет отношения к небылицам.

 

 

Забавные старушки
и потешные джентльмены

В 1820 году лондонский печатник Джон Харрис выпустил небольшую книжку под названием «История о шестнадцати замечательных старушках» с забавными пятистишиями, которые дополнялись цветными карикатурными иллюстрациями. Возможно, главная роль отводилась веселым картинкам, а стихотворные подписи служили дополнением. Так или иначе, есть основания считать «Шестнадцать старушек» первым сборником лимериков, хотя, еще раз отмечу, книгоиздатель и неведомый виршеслагатель не называли так свой товар. Возможно, рифмы принадлежат одному юмористу, или же Харрис обратился к устному, так сказать, народному творчеству, отобрав из того, что было на слуху, занимательные байки о взбалмошных, болтливых, глуповатых и молодящихся престарелых женщинах. Почти все истории начинаются со слов «There was an old woman» («Жила-была старуха»). В стишках есть преувеличения, но единственной небылицей будет, пожалуй, то, что некая перезрелая дама имела крючковатый нос, почти достававший до подбородка (благодаря этому, по утверждению автора, у дамы не было отбоя от ухажеров).

Из шестнадцати юморесок я выбрал для перевода «Старушку из курортного города Бат (Bath)». Кстати, на рисунке она, будучи чрезмерно худой, не такая уж старая, так что повтор old woman в этом и других стишках используется скорее для размера, для отчетливого чередования ударных и безударных слогов. Привожу два варианта, давая возможность читателям сравнить и определить, какой из них лучше:

 

 

Другой издатель, Джон Маршалл, заметив, что книжка Харриса о замечательных старушках с успехом продается и переиздается, выпустил годом позже свой сборник пятистиший, тоже иллюстрированный, под названием «Потешные истории и похождения пятнадцати джентльменов». Здесь мы читаем о толстяке, чью курительную трубку украла пролетающая птица; нам рассказывают о старом капитане из Дувра: от него, прикованного к постели, отказались все врачи, но явился военный барабанщик, прозвучал сигнал тревоги «Враг у ворот!» — и капитан бодро вскочил на ноги.

В этом мужском сборнике мы обнаруживаем пятистишие, которое сегодня включают во все издания, посвященные лимерикам и вообще английскому юмору: на острове Тобаго жил человек, питавшийся по состоянию здоровья только рисовой кашицей и саго. В какой-то момент, к неописуемой радости страдальца, врач разрешил ему переключиться на жареную баранину.

В известных русских переводах мы видим перекличку между Тобаго и саго (по примеру английского зачина, где Tobago и sago). Мне было неловко делать повтор, вроде как заимствуя чужие переводческие усилия и находки, в моем вольном пересказе немощный старик стал американцем из Чикаго. Впрочем, во втором варианте я отказался от указанной крупы — ее использование, не в рационе, а в стихотворении, почти ничего не сообщает русскому читателю:

 

 

Другой джентльмен проживал в Харидже (ранее известном у нас как Гаридж) — сочинитель остановил свой выбор на этом городе, поскольку Harwich рифмуется с marriage (женитьба, замужество). Старику девяносто лет, а он задумал обзавестись супругой. Возраст избранницы не указан, но мы догадываемся, что это молодая особа. Появляется внук, которому двадцать один год, и тут же наступает развязка: внучок, не задерживаясь в гостях у дедушки, увозит невесту в своей карете. Как в случаях с худощавой дурнушкой из Бата и диетиком с острова Тобаго, предлагаю для сравнения два перевода:

 

 

 

Среди пятистиший в сборнике с пятнадцатью джентльменами я выделяю историю о старом солдате из Бистера (есть такое местечко в Оксфордшире): он пошел на прогулку с сестрой, бык одним взмахом рогов забросил ее на дуб, наш вояка не сразу хватился, что сестра куда-то исчезла. Чем привлекательна сия байка? Тем, что, в отличие от остальных, довольно пресных, чуть не сказал диетических историй, она совершенно неправдоподобная.

Несмотря на уведомление, что нам рассказывают небылицу, кто-то все же озадачится: откуда взялся бык? Отвечаю, отчасти повторяясь: не стоит подвергать выдумки логическому осмыслению. Вспомним вступление к пушкинской поэме: «Там чудеса: там леший бродит, / Русалка на ветвях сидит…» Вы же не задаетесь вопросом, как хвостатое существо, ног не имеющее, забралось на дерево и зачем оно там восседает — вместо того чтобы с удобством возлежать на прибрежном камне. Так и бык в английском лимерике: он вдруг появился.

Bicester по произношению рифмуется с sister (сестра), в русском переводе мне пришлось отказаться от английского географического названия, сестру я называю дамой, и это, как мне кажется, не превращает небылицу в былицу. (По поводу былицы мне возразят: такого слова нет в русском языке! Лично я видел его в «Толковом словаре» В. И. Даля и сейчас, делая выписку, намеренно зачитываю весь ряд существительных, в котором былица присутствует: «Бывалка, бывальщина, былица, былина, быль ж. что было, случилось, рассказ не вымышленный, а правдивый».)

И вот вам английский неправдивый рассказ о вымышленном происшествии:

 

Вышла дама с услужливым братом

Погулять, щеголяя нарядом.

Бык сестрицу боднул

И на дуб зашвырнул.

Брат встревожился: нет ее рядом!

 

 

Эдвард Лир не родоначальник,
ОН талантливый продолжатель

Джон Маршалл выпустил также сборник из пятнадцати юмористических рассказов о юных барышнях. Возможно, в двадцатые годы XIX века подобные вирши вызывали смех, нынешний читатель разве что улыбнется. Рассказы кажутся слабым подражанием тому, что сочинил двумя десятилетиями позже Эдвард Лир. В чем его заслуга? Дело даже не в целенаправленных усилиях рассмешить маленьких читателей — ведь Лир сочинительствовал для детей, дело в таланте. Нас привлекает в Лире складный слог и легкость повествования, и потом, в отличие от предшественников, которые как будто не решались переступить грань, за которой начинается небывальщина, он смело давал волю своей фантазии.

Мы читали в сборнике 1820 года о старой даме, чей крючковатый нос почти доставал до подбородка, а Лир повествует о молодой особе, у которой орган обоняния удлинялся и удлинялся, пока его кончик не скрылся из виду под печально-прощальные возгласы хозяйки. Мы читаем у Лира, как некий господин танцует с кошкой и заваривает чай в шляпе, другой сидит на заборе с ведром на голове, третий отправляется в море на необычном плавательном средстве — почти как в истории с тремя готэмскими простаками, только вместо миски он водрузился на гуся и, в отличие от указанных простаков, вернулся благополучно на берег:

 

Деловитый приказчик в Лахоре

На гусыне отправился в море.

По волнам плыть приятно,

Но пора и обратно:

Столько дел неотложных в Лахоре!

 

Здесь ожидается замечание со стороны знающих читателей: в известном детском стишке говорится о мудрецах, и поплыли они в тазу! По моему разумению, мудрые люди не сели бы для морской поездки ни в таз, ни в миску, поэтому я называю их простаками. Впрочем, меня так и тянет окрестить их дуралеями:

 

В бадье три старых дуралея

Поплыли в море, не робея.

Была бы их бадья прочнее,

Рассказ мой вышел бы длиннее.

 

Во втором варианте я усаживаю их в небольшое корыто, но, как мне кажется, в обоих случаях понятен намек, что необычный корабль быстро пойдет ко дну. А мореплаватели? Об их судьбе мы можем только гадать.

 

Три дуралея, сев в корытце,

Решили в море прокатиться.

Если б они умнее были,

Они б в корыте не поплыли.

 

Почему возникли ваши возражения, почему между нами нет понимания? Ах да, конечно: я отталкиваюсь, так сказать, от английского подлинника, а вы держите в памяти классический перевод, сделанный Самуилом Маршаком:

 

Три мудреца в одном тазу

Пустились по морю в грозу.

Будь попрочнее старый таз,

Длиннее был бы мой рассказ.

 

Мне не очень нравится арифметическое уточнение: один таз, как будто имелся выбор или было бы лучше путешествовать раздельно в двух или трех посудинах. Мы догадываемся, что и здесь корабль утонет, но возникает предположение, что не утлость посудины, а гроза, привнесенная переводчиком, приведет к кораблекрушению. Мысль, заложенная в английском стишке, — миска (пусть таз) непригодна для прогулок по воде… Считать ли мореплавателей простаками или мудрецами? Обратимся наконец к подлиннику:

 

Three wise men of Gotham,

They went to sea in a bowl,

And if the bowl had been stronger

My song would have been longer.

 

Конечно, wise men значит мудрецы (в библейском тексте это даже волхвы), но, поскольку обозначено их местожительство, Готэм, известный в Англии как деревня дураков (vilage of fools), я предпочитаю именовать их простаками. Знакомясь с переводом Маршака, мы представляем себе трех бородатых старцев: они бросают вызов судьбе, или считают, что морские валы с грозовыми раскатами — лучшая обстановка для философских разговоров, или они, три мудреца, что-то символизируют собой, и нам следует эти символы разгадать. Прочитав эту историю в подлиннике, мы понимаем, что их, жителей Готэма, кличут мудрецами не иначе как в шутку и в детской потешке нет глубокого смысла: три готэмских умника вышли в море в миске, и, если бы миска была прочнее, песенка была бы длиннее. Первые две строки не зарифмованы, поэтому нет ничего удивительного, что чеканные рифмы, подобранные Маршаком, с ходу заучиваются и укореняются в памяти.

Хорошо, я не настаиваю на дуралеях, пусть будут, как я сказал, умниками, простаками или, если хотите, чудаками: «В корыте тройка чудаков / Гребет среди морских валов…»

Но достаточно, хватит — темой очерка являются лимерики, а рассказик о готэмских простаках, в шутку именуемых мудрецами, относится к тому, что называется по-английски nursery rhymes, то есть к стишкам (или песенкам) для малышей. Лично мне больше нравится, когда такие произведения, народные или авторские, именуются детскими потешками.

 

 

Как появилось название?

Название забавных английских пятистиший идет, очевидно, от города Лимерик в Ирландии, но нет снований утверждать, что жанр зародился в этом городе, нет ни одного доказательства, что пятистишия по своему содержанию как-то связаны с означенным городом. А поэтический термин появился только к концу XIX века, как мне кажется, по недоразумению или неправильному употреблению неизвестно чего.

Нечто подобное мы имеем в русской литературе, точнее в литературоведении. Старинные русские песни о богатырях, таких как Ильи Муромец с его сказочными подвигами, стали былинами не так уж давно и явно по недомыслию. В «Поэтическом словаре» А. П. Квятковского напечатано: «Первые записи былин относятся к 17 в., но основные записи сделаны в середине 18 в. уральским казаком Киршей Даниловым. Его сборник „Древние русские стихотворения“ был издан в 1804 г. …» Для Кирши Данилова, для народных сказителей истории о богатырях были стихотворениями, песнями или ста`ринами.

Открыв «Словарь Академии Российской» (первый том, вышедший в 1789 году), вы не найдете там слова былина. Есть «Бывальщина простонародное — то, что с кем действительно случилось», есть «Былица» с отсылкой к другому простонародному слову: «Быль — что было действительно; истинная о чем повесть», здесь приводится пример по использованию: «Мешать быль с небылью». На этой же странице мы читаем: «Небылица — то, чего не бывало, и чего по существу вещей быть не может».

В академическом словаре 1847 года дано следующее определение: «Былина стар. То, что было, происходило, быль». Это перекликается с тем, что мы уже слышали от В. И. Даля.

В сказаниях о князе Владимире и русских богатырях быль мешается с небылью, при этом преобладает то, чего не бывало. Подумав, вы согласитесь со мной, что наши старинные песенные сказания не являются истинной повестью о том, что действительно происходило. Вы, надеюсь, не станете утверждать, что, например, Вольга Буслаевич действительно превращался в птицу, после чего летал по подоблачью или Добрыня Никитич действительно победил трехголового змея, бросив в него свой пуховый головной убор, наполненный мелкими речными камнями:

 

А ведь вышол Добрынюшка да на бе´режок,

Да ведь складывал Добрынюшка да пухо`в колпак,

Набирал он хрящу´-мелкого ка`менья,

Загибал тут Добрынюшка да пухо`в колпак,

Да влепил тут Добрынюшка во люту´ Змею` —

Да отшиб у Змеи`́ он три хо`бота.

А па`ла Змея´ ноньче на землю`.

 

Слово хобот значило, кстати, хвост, не все народные сказители это знали и, видимо, имея по картинкам представление о слонах, ошибочно называли хоботом голову сказочного змея.

В спорных вопросах мы часто привлекаем Пушкина, интересуясь, как он использовал то или иное слово, речение, те или иные языковые средства. Пушкин нигде и ни разу не употребил былину. Стихотворный рассказ о вещем Олеге называется у него песней. Слово быль встречается у Александра Сергеевича в значении рассказ о подлинном, действительном событии. В романе «Евгений Онегин», когда Татьяна, одолеваемая тоской любви, не может заснуть, она просит няньку поговорить о старине, и та отвечает:

 

— О чем же, Таня? Я, бывало,

Хранила в памяти не мало

Старинных былей, небылиц

Про злых духо`в и про девиц…

 

По причине отчасти известной, но обсуждать которую не входит в нашу задачу, сегодня старинные русские сказания называются былинами, тогда как, по сути, это сказочная небыль, а забавные английские пятистишия в силу совсем непонятных обстоятельств известны теперь как лимерики.

 

 

Старик в креповой одежде,
он же купец в бумазейной шубе

Роберт Льюис Стивенсон, чтимый нами и всеми прежде всего за приключенческий роман «Остров сокровищ», сочинил историю о старике, который жил на Мысе и скроил себе одежду из крепа:

 

There was an old man of the Cape

Who made himself garments of crêpe…

 

Какую часть суши, выдающуюся углом в море, имел в виду прославленный писатель? Скорее всего, Cape указывает на мыс Доброй Надежды, но, как я уже говорил, местожительство главного героя несущественно, в данном случае оно выбрано автором для рифмовки с crêpe. Когда у старика спрашивали, не рвется ли его шелковый костюм, он отвечал: «Рвется то здесь, то там, зато шелк хорошо подчеркивает фигуру!»

Я перенес действие в Мангазею — был такой город в Сибири (где когда-то шла бойкая торговля пушниной):

 

Некий негоциант Мангазеи

Шубу выкроил из бумазеи.

Шуба вовсе не греет,

Но зато он имеет

Самый яркий наряд в Мангазее.

 

Возможно, будут возражения: «Вы, батенька, критиковали Маршака, а сами слишком далеко отошли от оригинала». Я, во-первых, не критиковал, я проводил сравнения. Спорить, однако, не буду и готов назвать свой перевод вольным или даже самостоятельным пятистишием, написанным под влиянием Стивенсона. Мне показалось, что английский писатель хотел показать нелепость стариковской затеи: скроить себе повседневную одежду из материи, которая предназначена для праздничных нарядов, бережно хранимых и с осторожностью носимых. Бумазея — тоже шелковая ткань, и она никак не годится для шубы.

Здесь есть опасность увязнуть в полемике со знатоками моды и специа­листами по тканям, которые, возможно, слушая мои заявления о крепе и бумазее, назовут или обзовут меня невеждой. По моим ограниченным представлениям, все ткани изготавливались из конопли, льна, хлопка, шерсти и шелка, но, заглянув в любой справочник по указанным предметам, то есть по моде, костюмам и текстилю, я вижу десятки и сотни любопытнейших тканевых наименований с любопытнейшими толкованиями. Как филолог, а не стилист, не портной и не текстильщик я открыл «Британнику», где по поводу бумазеи было напечатано (в 1911 году, в 4-м издании), что это шелк (silk): «Bombazine: a stuff originally made of silk. <…> Black bombazine has been used largely for mourning…» — здесь отмечается, что черную бумазею использовали для траура, и, по-моему, это и есть креп.

Что касается цельности первоначального текста: ни одно значимое литературное произведение — старинное, я имею в виду, которое выдержало испытание временем и до сих пор вызывает читательский интерес, — не дошло до нас в первозданном виде. Что-то в нем исказилось при передаче более современным языком, возникли ошибки, допущенные толмачами, писцами и переписчиками, что-то подверглось заменам и переделкам, предпринятым теми или иными издателями по тем или иным причинам, то есть мы не знаем определенно, каким был подлинник. Приведу пример с перекройкой, впрочем, небольшой и недолго продержавшейся: Джульетта в известном шекспировском произведении погибает незадолго до своего четырнадцатилетия, а в середине XVIII века актер и драматург Дэвид Гаррик, приспосабливая трагедию к показу в своем театре, увеличил возраст девочки до восемнадцати лет.

Возвращаясь к лимерикам, приведу другой пример: в сборник «Потешные истории и похождения пятнадцати джентльменов» был включен стишок о молодом человеке с острова Сент-Китс, он страдал от припадков, а при лунном затмении падал в обморок. Бедный молодой человек с Сент-Китса!

 

There was a young man at St Kitts,

Who was very much troubled with fits;

An eclipse of the moon

Threw him into a swoon;

Alas! poor young man of St Kitts.

 

В современных изданиях последняя строка имеет обычно иную редакцию: «When he tumbled and broke into bits». Малоправдоподобная история была еще в первой половине XIX века переделана кем-то в неправдоподобную: юноша от лунного затмения потерял сознание, рухнул и развалился на куски! Так что и переводчику извинительно… Перестав кланяться и оправдываться, предлагаю свой перевод, в котором соединилось что-то из первого варианта с чем-то из второго:

 

Есть у Джорджа один недостаток:

У него что ни день, то припадок.

А при лунном затмении

Он в полном смятении

И дрожит от макушки до пяток.

 

 

Продавщица с заточенным носом,
  урожайный огородник из Торбея…

Мы запомнили арфистку, которая в стихотворении Эдварда Лира перебирала струны тонким подбородком, а в следующей истории, придуманной неизвестным автором, подбородок служит ножом для нарезки сыра:

 

У девицы, торгующей в лавке,

Подбородок был тоньше булавки.

Говорит: «Я решила

И его заточила,

Буду резать им сыр на прилавке!»

 

Впрочем, пусть вместо подбородка будет нос: он длинный и тоньше булавки. Имея дело с колбасными изделиями и сырными продуктами, если уж продавщица задумала отказаться от ножа, ей как-то сподручнее действовать носом, вы не находите? Потом мне явилась тень Гоголя — в том смысле, что, поскольку разговор у нас идет о сказочных выдумках, невольно вспоминается знаменитая история о майоре Ковалеве: однажды утром, посмотрев в зеркало, майор, к величайшему изумлению, увидел совершенно гладкое место: «…нет носа!» В отличие от подбородка, нос издавна обрел место в небывальщине, например в этой русской скоморошьей потешке:

 

Я детина небогатый, имею нос горбатый,

Собою весьма важеватый.

Зовут меня Фарнос — красной нос.

Три дни надувался,

Как в танцевальные башмаки обувался…

 

Для следующих переводов я брал лимерики из разных английских изданий, где они печатались как анонимные, то есть их авторство неизвестно. За продавщицей из продуктовой лавки выстраивается очередь из своеобразных личностей с необыкновенными чертами и удивительными способностями:

 

Житель Кента прослыл чудаком:

Он умеет крутиться волчком,

Варит в шляпе картошку,

Рисовать учит кошку

И глотает арбуз целиком.

 

У девушки скромной наружности

Глаза были разной окружности:

Правый крупный, как тазик,

А второй как алмазик —

Он для зрения в полной ненужности.

 

У директора нашей гимназии

Удивительное косоглазие.

Правым глазом читает,

Левым быстро вращает:

Не творится ли где безобразие?

 

Огородник один из Торбея

Наглотался семян сельдерея.

Он покрылся ростками,

А затем и цветками.

Урожай ждут кухарки Торбея.

 

Вы слыхали о Джо, очевидно:

Стал он плоский, вот что любопытно.

Грудь срослась со спиной,

Он не то что худой,

Глядя сбоку, его и не видно.

 

Очень гибкий факир был в Бомбее,

Он ногами обвил себе шею.

Сделал узел из ног,

А распутать не смог,

Так и жил он с ногами на шее.

 

 

Чудак из Перу, старичок на болоте,
  камчатский зверолов…

Далее следуют забавные случаи, удивительные происшествия и сумасбродные поступки разных взбалмошных чудаков:

 

Всем известен чудак из Перу,

Ходит он на базар с кенгуру,

Горд своею придумкой:

«Кенгуру служит сумкой,

Для покупок его я беру!»

 

Джимми Браун чудак был изрядный:

Он поехал на бал маскарадный

В виде сочной сардельки.

Для какой-то эрдельки

Стал он ужином перворазрядным.

 

Жил да был старичок на болоте,

Пребывал постоянно в дремоте.

У него на макушке

Восседала лягушка:

Сообщала ему о погоде.

 

Носит траур маркиз де ла Бет.

Он садится с овцой за обед:

Утверждает вельможа,

Что овечка похожа

На покойницу тетю Жанет!

 

Зверолов на далекой Камчатке

Сшил из волчьего меха перчатки.

Сторонятся соседи,

И пугаются дети,

Замечая в нем волчьи повадки.

 

Наш садовник, сажая растения,

То и дело впадает в смущение.

Наступив на жучка,

Раздавив червячка,

Он скорбит: «Ах, прошу я прощения!»

 

На Ахилла, собравшись ватагой,

Десять кошек напали с отвагой.

Он геройски сражался,

Гордо с жизнью расстался…

Слезы эллины льют над беднягой.

 

Два кота друг на друга сердились,

И друг с другом они не ужились.

Они насмерть схватились

И отчаянно бились…

Сильно мыши теперь расплодились.

 

Наша Кэт ничего не боялась,

Даже в шторм она в море купалась,

Далеко заплывала…

Ну и что с нею стало?

Говорят, на акуле умчалась.

 

Просто чудо, каких не бывало,

Как у Джонсона все совпадало!

В день рожденья родился,

В день свадьбы женился,

В день кончины бедняги не стало.

 

 

Вечная любовь

С особенным вдохновением неизвестные сочинители живописуют в своих пятистишиях амурные похождения, любовные приключения и любуются, по выражению искусствоведов, красотой обнаженного женского тела:

 

Сердце рыцаря страстью пылало,

От любви все у дамы дрожало.

Она томно стонала,

Но ему попеняла:

«Для начала поднял бы забрало!»

 

Как-то раз молодой парижанке

Захотелось кассиром стать в банке.

Бюст прелестный имела,

Но считать не умела…

Взял директор ее в содержанки.

 

Прихожанина поп осуждает

За трех жен. Тот ему объясняет,

Что одной ему мало,

Двух иметь не пристало:

Двоеженство закон запрещает!

 

Среди лиц, в Сен-Тропе отдыхающих,

Танцевать очень много желающих.

Всех затмила девица,

Поплясать мастерица

Нагишом, не стыдясь окружающих.

 

Вечерами ждет город Помона,

Когда выйдет на улицу Мона:

В чем-то стильном, воздушном,

Элегантном, жемчужном —

Лишь слегка прикрывающим лоно.

 

Дочке мать за обедом сказала:

«Дорогая, ты ешь очень мало,

Но, смотри, твой живот

Все растет и растет».

Дочь краснела и молча жевала.

 

 

Робин-Бобин и ему подобные

Поначалу я не отважился включить в очерк лимерики о людоедах: неловко рассказывать, даже в шутливом тоне, что кто-то, так сказать, пообедал или поужинал человечиной, но мне вспомнился стишок о всеядном Робине: английская детвора слушала, читала, смеялась, понимая, что все здесь понарошку, а затем и русские дети познакомились с обжорой Робином в переводах Маршака и Чуковского.

В подлиннике Робин-Бобин (Robin the Bobbin), он же толстопузый Бен (big-bellied Ben), съел корову с теленком, мясника, церковь, шпиль, священника и всех добропорядочных людей (очевидно, прихожан). Маршак обогатил его меню, добавив двух овечек и барана, мясник подан заодно с прилавком, появилась дополнительная закуска: сотня жаворонков в тесте и конь с телегой; вместо одной церкви в русском тексте их целых пять. Мы согласились ранее, что, имея дело со сказками и небылицами, не следует настаивать на буквальной передаче того, что наличествует в подлиннике, ведь мы не в судебном заседании добиваемся протокольной точности, сколько живности было истреблено Робином, какой материальный ущерб нанес он местным жителям и какой недвижимости лишился город.

Получив моральную поддержку со стороны Маршака, я предлагаю свои переводы об английских людоедах — вернее о тех особях, чей необычный рацион и непомерный аппетит увековечены английскими юмористами.

 

Молодой людоед жил на даче,

Съел соседа и кошку в придачу.

Съеден им поросенок,

Пара местных бабенок…

А в тюрьме его кормят иначе.

 

Назревает на Бали скандал:

Всех гостей распугал каннибал.

Ест канадцев, и немцев,

И других иноземцев…

Стал пиджак ему тесен и мал.

 

Чушь и ерунда!

Меня коробит, когда английские рифмованные небылицы, особенно детские, называют у нас стихами нонсенса. В свое время в издательстве «Прогресс» вышел сборник англоязычных юмористов, где читателям сообщалось, что существует загадочная страна Нонсенса, а ее королем является Эдвард Лир. Напрашивался вывод: нас знакомят с чем-то исключительным, ничего русского для сопоставления мы не имеем, даже русское слово невозможно подобрать для загадочного явления.

Предлагаю вспомнить забавную русскую потешку:

 

Между небом и землей

Поросенок рылся

И нечаянно хвостом

К небу прицепился.

 

Прочитав, вы скажете уверенно: это небылица. Теперь возьмем какой-нибудь лимерик, например про чудака, который крутился волчком и варил картошку в шляпе: это такая же сказочная байка, как стишок о поросенке. Разница в том, что вместо четырех строк в Британии тамошние сочинители взяли за правило излагать свою небывальщину в пяти строках. Вместо простого и понятного объяснения нам вещают, что лимерики и детские потешки, включая историю о трех умниках, поплывших по морю в миске, относятся к литературе английского нонсенса.

Существительное nonsense составное, по-английски compound noun. Как я понимаю, в нашей грамматике его назовут сложным. Так или иначе, здесь главным корнем является sense со значением смысл, отрицательная частица non придает слову противоположное значение: отсутствие смысла, бессмыслица. Исходя из этого, некоторые отечественные литературоведы говорят о произведениях Эдварда Лира и схожих литераторов: это бессмыслицы, это произведения, наполненные бессмысленным содержанием. Извините, если некий старик отрастил огромную бороду и если в бороде свили гнезда такие-то пернатые, нам понятны все слова по отдельности и суть рассказа в целом. Другое дело, что подобное не встречается в жизни, и для неправдоподобных выдумок в русском языке есть определение, уже многажды мной повторенное: небылица.

Открыв «Большой англо-русский словарь», прочитаем следующее толкование: «Nonsense n 1. (часто как восклицание) вздор, ерунда, чепуха; бессмыслица, абсурд, пустяки…» Среди словосочетаний приводится to talk nonsense с выразительными русскими соответствиями: говорить чепуху, городить вздор, нести чушь…

Не могу удержаться и добавляю от себя пример из русской литературы: Николай Лесков в рассказе «Кувырков» вывел немецкого ученого профессора, который, обнаружив на межевом камне буквенные сокращения, оставленные землемером, вообразил, что имеет дело с древними письменами, и выдвинул теорию, разросшуюся у него до многостраничного научного труда, о том, что в Германии существовала некогда династия Тригопордов. К нашему разговору относится следующее место: «Оказалось, что профессор несет дичь…» В переводе на английский на месте нести дичь стояло бы как раз to talk nonsense.

Вы возражаете? Вы говорите: «„Кувырков“ не перекладывался на английский, так что очеркист Васильев позволяет себе необоснованные предположения!» Отчасти соглашаясь с замечанием, предлагаю для разбора «На краю света», другой рассказ того же Лескова, он вышел под названием «On the Edge of the World» в 1992 году в США. Привожу по-русски реплику архиепископа, выделив курсивом обсуждаемое выражение: «Ты, — говорю, — отец Кириак, вздор говоришь…» После чего давайте сравним с переводом: «Father Kiriak, I said, you are talking nonsense…»

Английское nonsense наилучшим образом соотносится здесь с дичью и вздором.

Второе значение, приведенное для nonsense в «Большом англо-русском словаре», тоже заслуживает внимания, особенно после ознакомления с тео­рией, высосанной из пальца немецким ученым профессором: «2. сумасбродство; глупое поведение; бессмысленные поступки…»

Мы сейчас услышали достаточно русских слов, с помощью которых можно выступить с опровержением, выразить недоверие или порицание, отозваться насмешливо или пренебрежительно о чем-либо неимоверном, невероятном, немыслимом, невообразимом, небывалом, неправдоподобном… А нам навязывают нонсенс, будто это нечто, переводу не поддающееся!

В замечательной сказке «Алиса в Стране чудес» есть столь же замечательная глава с описанием судебного заседания. Подсудимый — Валет Червей, он арестован за кражу кренделей. Или ватрушек? В разных русских переложениях кроме названных хлебобулочных изделий фигурируют пирожные, пирожки, торты, тартинки… Если бы суд был настоящий, председатель, обращаясь к представителям обвинения, потребовал бы уточнить: что похитил Валет? Вернее, в краже чего он подозревается? Судя по только что прозвучавшим разночтениям, обвинение не смогло бы дать внятного ответа, и судья отклонил бы иск: «Что за чушь, они выставляют кого-то вором, не зная определенно, что` пропало. Если вещественные доказательства не названы, они считаются несуществующими!»

Нас интересует не судопроизводство, мы, снедаемые филологическим любопытством, ждем, когда Алиса произнесет nonsense.

«— Let the jury consider their verdict, — the King said, for about the twentieth time that day.

— No, no! — said the Queen. — Sentence first, verdict afterwards.

— Stuff and nonsense! — said Alice loudly. — The idea of having the sentence first!»

Nonsense прозвучало, теперь слово предоставляется русским переводчикам. Заслушаем сначала уважаемого Владимира Набокова (он, приспосабливая сказку к детскому чтению в России, называет девочку Аней):

«— Пусть присяжные обсудят приговор, — сказал Король в двадцатый раз.

— Нет, нет, — прервала Королева. — Сперва казнь, а потом уж приговор!

— Что за ерунда? — громко воскликнула Аня. — Как это возможно?»

Если снова придираться, здесь неточность: присяжные принимают решение (по-английски verdict), виновен или невиновен подсудимый, и, если его сочтут виновным, судья определит меру наказания, он вынесет приговор (по-английски sentence). Набоков переиначил английский текст: Королева, вмешиваясь, требует казнить Валета, а уж потом устанавливать его виновность или невиновность. Можно упрекнуть переводчика за упрощение или даже искажение, но, с другой стороны, мы понимаем, что юридические тонкости с решением присяжных и приговором судьи не всем читателям, особенно маленьким, понятны и они усложняют сказочную историю.

Мы, сосредоточившись на негодующих выкриках девочки, выслушиваем их вторично, теперь в переводе Нины Демуровой: «Чепуха! — сказала громко Алиса».

В других переложениях на русский язык ее возмущение передается схожим образом: «Вздор!», «Дичь и бред!», «Чушь и ерунда!», «Чушь и чепуха!», «Какая чушь!».

Высказывания Алисы по-украински и по-белорусски вписываются, по-моему, в нашу тему — пусть всего лишь по юмористическому настрою. На украинском языке вместо английского nonsense звучит нісенітниця: «Нісенітниця! — голосно вигукнула Аліса. — Як могло вам таке прийти в голову!»

Первое слово сначала веселит, затем озадачивает, поскольку мы не находим русских соответствий. Если вдуматься, оно идет от устойчивого сочетания нi се нi те, которое однозначно совпадает с русским ни то ни се, и значение существительного нісенітниця будет понятно по следующему объяснению: щось безглузде (что-то бессмысленное) — от глузд со значениями ум, память, рассудок. Сюда же добавлю: щось нерозумне, без усякого змісту; дурниця.

В ряд выразительных языковых средств после нашей чуши, ерунды и чепухи, после украинских нісенітниця и дурниця напрашивается белорусское лухта`, объясняемое через множество русских соответствий: ахинея, белиберда, вздор, галиматья, бредни, дичь, дребедень, ерунда, небылица, нелепость, нескладица, околесица, чепуха, чушь.

И что говорит английская девочка по-белорусски? Пожалуйста: «Поўная лухта, — моцным голасам заявіла Аліса».

Напомню, в подлиннике стояло: «Stuff and nonsense!» И вот что я предлагаю: для существительного stuff воспользуемся первым толкованием из словаря: вещи. Поскольку nonsense уже внедрили в русский язык и продолжают усиленно укоренять, давайте вставим его или, лучше скажу, оставим в переводе, заменив латиницу кириллицей. Таким образом, Алиса, услышав требование Королевы, будет у нас восклицать: «Вещи и нонсенс!»

Я шучу или издеваюсь? И то и другое.

 

 

Заключение

Свою ссылку на рассказ «Кувырков» я собрался было удалить. Но передумал и оставил. Почему? На память пришли историко-филологические разыскания неких российских ученых мужей, в коих доказывается, например, что Британские острова были когда-то частью России. Немецкий профессор в произведении Лескова строил свои домыслы, обнаружив топографические сокращения на межевом камне, а наши мудрецы — нет, они не отправились в море в миске или корыте, — они, сидя в уютном кабинете, обнаружили
на английских картах шотландское графство с названием Ross и сделали открытие: смотрите, Росс и Россия, вот вам неоспоримое доказательство, что Британия была когда-то русской землей!

Я отошел от основной темы, забыв про лимерики? Наверное, вот этот будет уместен: Эдвард Лир изобразил студента по имени Бессор (Bessor), чьи познания уменьшались и уменьшались (grew lesser and lesser). Наконец, они сократились до того, что студент ничего не знал (He knew nothing at all). А теперь он профессор в институте!

В русском языке со словом профессор перекликается разве что асессор… Короче говоря, предлагаю свой вольный перевод:

 

Зря учили студента Ананию:

У него нет способностей к знанию.

Тут же все забывает…

Он теперь заседает

В комитетах по образованию.

 

Это явная небылица. Невероятное преувеличение. Такого не бывает, чтобы человек, протиравший пять лет штаны на вузовских скамейках, ничего бы не знал и вдруг оказался в профессорах… Я как будто оправдываюсь? Меня несколько смутило: как бы кто в наших научных кругах от Риги до Камчатки не подумал, что я делаю нелестные намеки на определенных людей, будто я кого-то имею в виду. Гоголь рассуждал об этом в повести «Нос»: господин Ковалев был коллежским асессором, но всегда называл себя майором, не желая распространяться, что его асессорство было кавказским… Передаю слово Николаю Васильевичу: «Коллежских асессоров, которые получают это звание с помощию ученых аттестатов, никак нельзя сравнивать с теми коллежскими асессорами, которые делались на Кавказе. Это два совершенно особенные рода. Ученые коллежские асессоры… Но Россия такая чудная земля, что если скажешь об одном коллежском асессоре, то все коллежские асессоры, от Риги до Камчатки, непременно примут на свой счет. То же разумей и о всех званиях и чинах. Ковалев был кавказский коллежский асессор».

Повторяю на всякий случай: прозвучавший лимерик написан еще в XIX веке, он относится к небывальщине. Сочинитель Эдвард Лир, если он и делал выпад в сторону каких-то профессоров, они были английские, из Оксфорда, предположим, или Кембриджа.

Но мне пора ставить точку, я вижу, что последние рассуждения сильно увели в сторону. Я только никак не могу… Я пытаюсь представить, по какой причине, по какому поводу, в связи с чем можно было бы в своей речи употребить слово нонсенс. Наверное, оно уместно только в обсуждении каких-то совершенно научных вопросов. Мне доказывают, например, что название Британия произошло от русского братания (потому что британские кельты были одного рода с галлическими, то бишь они братья галльским кельтам), или меня уверяют, что Британские острова были частью России, поскольку там сохранилось название Росс, — и в таком случае будет уместно выразить свое несогласие, сказав: «Нонсенс!» Хотя, честно говоря, у меня само собой вырвется: «Чушь!» Нет, лучше так: «Какая дичь!»