ИЗ НЕДАВНЕГО ПРОШЛОГО

ПЕТР ЛЕРНЕР

Мы учились в СХШ

Поводом для этих воспоминаний стали черно-белые пленки негативов, отснятые моим одноклассником более полувека назад и таинственным образом возникшие из небытия. Запечатленные мгновения нашего детства и юности, факты биографии учеников Ленинградской Средней художественной школы

Традиция художественной подготовки мальчиков младшего возраста прослеживается с основанного в XVIII веке Воспитательного училища при Императорской академии художеств. Спустя десятилетия принципы такого обучения своеобразно воплотились в 1934 году в Ленинграде в «Школе юных дарований» при Всероссийской академии художеств, куда по итогам смотра детского рисунка собрали 110 талантливых детей со всей страны. С 1936 года это Средняя художественная школа, а с 1992 года — Академический художественный лицей имени Б. В. Иогансона при Российской академии художеств, неформально называемый по-прежнему СХШ.

Обучение начиналось с пятого общеобразовательного (первого специального) класса. Принимали обычно 15—17 человек. В городских средних школах в классе было 30—35 учеников. На вопрос, где учимся, мы с достоинством поясняли: в специальной школе для художников. Такие вот мы особенные.

С 1968 года мне повезло учиться в СХШ, которую теперь называют «старой», на третьем этаже здания на Университетской набережной с египетскими сфинксами напротив. Здесь находился Институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина.

По детскому невежеству мы не особо трепетали перед тенями прошлого. Излазили чердаки и крышу Академии, исследовали пыльные лабиринты заброшенных подвалов, умудряясь пробраться в кладовые с низкими сводами. Устроив там «штаб» среди поломанных табуреток и мольбертов, сидя на корточках при свече, курили первые сигареты и придумывали, как оправдать пропуск урока. Забавы бывали на грани разумного. Например, залихватски кинуть из окна «бомбочку» — бумажный пакетик, наполненный водой. «Бомбочка», упав с высоты на асфальт, разбивалась, пугая прохожих. Заскакивали на занятия студентов с обнаженной натурой, потом с визгом выбегая. Пойманных безобразников могли, перевернув вниз головой, показательно потрясти. В Румянцевском саду устраивали баталии в снежки и до окоченения катались с деревянной горки. Шиком считалось обойти вокруг прямоугольного пьедестала скульптуры сфинкса по опоясывающему его тонкому бортику, прижимаясь животом к граниту и держась руками за верхний край. Причем половину пути на высоте нескольких метров над водой. Могли накрасить себе акварелью «кровавый фингал» или, вставив в рукав пальто кость от учебного скелета, передать ею кондуктору плату за проезд в трамвае. Опыт воспроизведения картин старых мастеров применялся не только в учебных целях. Умельцы тщательно копировали красненький червонец с ленинским профилем или голубенькие пять рублей. Копия, издали не отличимая от оригинала, приклеивалась к асфальту, и шутники из-за угла следили как прохожий, оглянувшись, тщетно пытался отцепить «банкноту». Услышав смех юных «фальшивомонетчиков», обманутый грозил кулаком. А уж подделать оценку, скопировать подпись педагога или родителя в дневнике было обычным делом.

1 сентября 1971 года мы переехали в здание, построенное специально для школы. По сравнению с учебой в Академии, пропала связь с высоким искусством, то есть с бородатыми студентами и седыми профессорами, а также посещение академической библиотеки и уникального музея слепков. Теперь аудитории были, как в стандартных школах, с низкими потолками и отсутствием тайно-укромных мест. Вместо любимых парт с зелеными, разрисованными поколениями откидными крышками — аккуратные столы. Зато — светлые мастерские, просторный актовый зал, пришкольный яблоневый садик. Напротив кинотеатр «Прибой» и ДК им. Кирова с «Кинематографом», где, сбежав с уроков, можно посмотреть старые ленты из Госфильмофонда: «Капитан Блад», комедии Чаплина, или даже крамольного «Андалузского пса». Чуть позже рядом появился павильон аттракционов с электрическими автомобильчиками и игральными автоматами. А неподалеку — Гавань с морским вокзалом, огромными белыми лайнерами, крикливыми чайками и павильонами «Ленэкспо», где проходили выставки, будоражащие весь Ленинград.

Много позднее, когда я уже сам преподавал в школе, власти затеяли мониторинг экологической ситуации города. И оказалось, что радиационный фон в нашем районе, а конкретнее в пришкольном садике, где детишки зимой играли в снежки, а летом писали этюды, превышает норму. Появились хмурые люди с дозиметрами. Неизвестность вызывала нервозность. Дети прогуливали занятия. Родители писали встревоженные письма в газеты. Кто-то из учителей взял больничный. Наконец директор Кириллова на педсовете проинформировала, что достаточно давно на Васильевском острове находился научный институт, занимавшийся радиоактивными испытаниями. Жидкие отходы отправлялись в могильники за город, но что-то закопали и в нашем садике. А теперь обнаружили. Но не надо волноваться. В Питере вообще повышенный радиационный фон, а у нас разве что чуть выше. Но в пределах. В каких — неизвестно, но в пределах. Будет дезактивация. Занятия продолжать. Окна не открывать. В садик не выходить!

Действительно, приехали, побрызгали в коридорах и классах. Вот такая история случилась в «лихие» 90-е. Никто и не удивлялся. Время такое — Солженицын вернулся, ваучеры, продукты по карточкам, задержки зарплат. Подумаешь — фон повышенный.

Раз в четверть ученикам выдавали акварельные и масляные краски, отрез негрунтованного холста, подрамник стандартного размера и листы ватмана «Гознак». Этюдники, необходимые для рисования на улице, нам покупали родители. Пятиклашки довольствовались деревянным ящиком с ручкой. В нем была фанерка для накалывания бумаги, лежали акварельные краски, карандаши и кисточки. Этот ящичек держали на коленях, сидя на какой-нибудь ступеньке или на складном стульчике. На его светло-желтой крышке с помощью увеличительного стекла обычно выжигались имя владельца, узоры или рисунки. Своего рода инициацией становилось приобретение родителями стоившего раза в четыре дороже этюдника с ножками. Этот отечественный атрибут пленэрной живописи, может, и уступает в элегантности французскому, а в легкости немецкому изделию, однако крепок и неприхотлив. Его деревянный лакированный короб, выдерживающий падения и удары, кроме красок мог вместить два-три бутерброда, под ним можно было укрыться от дождя, а при конфликтной ситуации железные раздвижные ножки с острыми концами становились весомым аргументом. Много лет спустя знакомые художники, оказавшиеся за границей, просили привезти именно такой этюдник.

В трех старших классах учившимся без троек полагалась стипендия от 16 до 20 рублей. Для сравнения: проезд в трамвае стоил 3 копейки, в автобусе и метро — 5 коп., черный хлеб — 16 коп., мороженое «Эскимо» — 11 коп., а самый вкусный пломбир «Ленинградский» — 22 коп. Тюбик белил — 11 коп., охры светлой — 12 коп., ультрамарина — 17 коп., холст размером 2 на 3 метра высшего качества — 11 рублей. Студенты получали стипендию 40, а зарплата молодого педагога была 120 рублей. На стипендию можно было не только приобрести необходимые краски, но и выудить в магазине «Букинист» иностранные альбомы с тусклыми черно-белыми репродукциями «не наших» художников — Дега, Сезанна. Если повезет, то Дали и Пикассо. Или купить похрустывающий шоколадно-вафельный торт «Балтика» и торжественно принести домой к ужину. Или с другом Серегой после школы в кафе «Экспресс» рядом с Московским вокзалом купить «маленький двойной» за 13 копеек без молока и пару эклеров по 22 копейки. Сидеть на втором этаже за столиком у окна, смотреть сверху на размытые дождем огни троллейбусов, идущих по Старо-Невскому проспекту, и рассуждать о живописи и девочках.

СХШ эпохи развитого социализма

Жизнь СХШ разительно отличалась от других школ. Общеобразовательным предметам уделялось значительно меньше времени и явно меньше внимания. Поэтому исключение из школы было в какой-то мере катастрофично — по знаниям большинство не дотягивало до уровня городских десятилеток. От нас не требовали носить школьную форму, и даже пионерские галстуки. И, что совсем немыслимо для того времени, старшеклассники отпускали длинные волосы и щеголяли в самодельных расклешенных джинсах. Был свой сленг и свой школьный фольклор. Лидерами класса становились не самые сильные или хулиганистые, а наиболее способные, увлеченные и цельные личности. Были свои «гении», чудики, страдальцы, были и случайно попавшие в школу. Ставились спектакли, создавались музыкальные группы, проводились танцевальные вечера. Случались и школьные романы, за которыми наблюдали завистливые соученики. Причем на высоком эмоциональном напряжении, с прогулами уроков, истериками, с резаньем рук и даже попытками суицида. В старших классах юным дарованиям было уже почти по 18 лет. Интернатские жили без родительской опеки, да и «местные» были достаточно самостоятельны.

Основными, конечно, были занятия по живописи и рисунку. Школьный день мог закончиться и в шесть вечера, а на дом задавали наброски и подготовку композиций.

Обычно задавались композиционные темы, связанные с юбилейными датами (часто военными или революционными). Чтобы мы прониклись героикой труда, нас возили на сталелитейный завод, в корабельные доки, летом на колхозную свиноферму. Стилистическим ориентиром был соцреализм. Уроки по истории искусства обходились без информации о современном зарубежном искусстве, хотя как раз открыли третий этаж Эрмитажа с импрессионистами. Даже об отечественном искусстве полувековой давности речь не шла.

Естественно, такая жесткая структура сама по себе влекла к «вольнодумству». Талантливая молодежь чувствовала, что искусство шире навязываемых понятий и правил. Обостренное чувство самоуважения, порой фрондерства и эпатажности, влекло к противостоянию с администрацией. Конфликты разрешались или исключением бунтарей, или неким внутренним компромиссом между школьными требованиями и самостоятельными творческими исканиями. И надо сказать, что среди отчисленных за неуспеваемость оказались яркие личности, которыми теперь гордится школа. Как и выпускниками, заслуженно ставшими академиками и профессорами.

Экзамены

Как многие дети, я начал рисовать лет с пяти. Обучения музыки я избежал, а вот карандаши у меня вовремя не отобрали. Поэтому я заполнял тетрадные листки танками и самолетами, естественно, с красными звездами. Рисунки пересекали цветные линии трассирующих выстрелов. В начальной школе разрисовывал учебник «Родная речь», и в четвертом классе — классную стенгазету. Учительница посоветовала записаться в изостудию Дворца пионеров. Жили мы на улице Белинского, и пешком по набережной Фонтанки ходу туда было минут 15. Я пришел самостоятельно, и меня сразу направили в класс к Соломону Давидовичу Левину, педагогу-легенде — как узнал много позднее. Какие воспоминания о его чудных уроках с тайной завистью читал я потом! Но тогда, на первом занятии, он поставил передо мной чучело вороны и велел нарисовать. А сам пошел к другим студийцам и уже не обращал на меня внимания. Возможно, это было своеобразное тестовое задание. Я начал старательно рисовать, но чем дальше, тем скучнее мне становилось. Не хотел воспроизводить черным карандашом черную мертвую ворону со стеклянным неподвижным черным глазом. Не помню, завершил ли я рисунок, но больше во Дворец пионеров не приходил. Продолжал рисовать то, что нравилось, — войнушку, рыцарей, гладиаторов.

Моя тетя узнала, что есть специальная художественная школа. Родители собрали в папку мое рисованное воинство, и мы поехали на консультацию в загадочную школу на Университетской набережной. Консультировал маленьких абитуриентов молодой выпускник монументальной мастерской Николай Никитич Репин. Оказалось, для зачисления надо сдать экзамены по рисунку карандашом, живописи акварелью и композиции. Он посоветовал походить на вечерние подготовительные занятия, которые сам и вел.

Николай Никитич, недолго проработав в СХШ, перевелся в институт. Снова я встретился с ним, когда учился на живописном факультете в мастерской профессора И. П. Веселкина, где Репин вел рисунок. Немногословный, спокойный Николай Никитич приходил в мастерскую всегда к началу, вынимал из нагрудного кармана пиджака механический цанговый карандаш с остро отточенным грифелем и молча правил рисунки. От одного студента к другому обходил всю группу. Без эффектных растирок, сухо, точно, логично. Позднее он был одним из старейших и уважаемых профессоров института.

В 1967 году молодой Николай Никитич ставил десятилетним подготовишкам на серых табуретках натюрморты из щербатых восковых огурцов и помидоров, на фоне сизых тряпочек. Здесь я познакомился с Володей Розеном — вундеркиндом и по внешнему виду, и по успехам. Невысокий, подвижный, с вьющимися светлыми волосами, он уже участвовал в многочисленных выставках детского рисунка и даже имел медаль Международного конкурса в Дели. Меня поразили его яркие краски, совсем не соответствующие, как мне казалось, серым кувшинчикам и потертым тряпочкам. Так казалось не только мне. Прошлые достижения ничего не значили, наоборот, «детскость» казалась неуместной. Долгое время он ходил в троечниках, но благодаря характеру и способностям успешно окончил школу, поступил в институт. Первые курсы закончил отлично. Но, очевидно, что-то влекло его неугомонную натуру. Мама-архитектор помогла ему с мастерской, и он практически переехал туда, перестав посещать занятия. То, что Володя показал мне, как-то пригласив к себе, производило впечатление: он явно пытался сбросить груз серых кувшинчиков и вернуться к красочному празднику своего детства. На языке того времени это называлось авангардизм. Фанатично рисуя, почти не выходя из мастерской, он прервал общение со всеми, даже с родителями. А через некоторое время пропал. Уехал то ли в Ферапонтово, то ли на Север. Володя просто исчез. Во всяком случае, никто из общих знакомцев о нем не слышал.

Но это отступление, а тогда мы готовились к своим первым экзаменам, которые остались в памяти не только зрительными образами, но звуками и даже запахами.

На входе в суровое здание Академии художеств под величественными фигурами Геракла и Геры, рядом с названием «Институт живописи, скульптуры и архитектуры им. И. Е. Репина» висела табличка «Средняя художественная школа». Через круглый обрамленный колоннами вестибюль, прохладный даже в жару, по длинному узкому коридору, по щербатой каменной винтовой лестнице на третий этаж, а затем по гулким железным ступеням еще выше — прямо под крышу, в настоящие мастерские с верхним светом и серыми стенами. Нам выдали фанерные планшеты, изрисованные с обратной стороны прежними владельцами, и листы с контрольными печатями. Затем рассадили за небольшие видавшие виды мольберты с полкой для красок и баночек с водой. Под коробку акварельных красок положили бумагу для пробы цветов. На каждый экзамен отведено определенное время. Я был готов к штрихованию кувшина и раскрашиванию восковых овощей и не особо волновался. Сложнее экзамен по композиции на свободную тему. Я выбрал сказку Андерсена «Голый король». Почему именно ее, не помню. Может, потому что нравилось рисовать старинные домики с красными черепичными крышами и пеструю булыжную мостовую. Помню композиции будущих соучеников. Худющий Сергей Бакин с чубчиком и бритым затылком вырисовывал золотой и серебряной краской сталкивающихся рыцарей. Алексей Лямин — солдата, варящего щи из топора. Причем сапоги со складками были нарисованы с поразительным мастерством. Позже мы узнали, что у него отец замечательный иллюстратор, и Леша, видя десятки таких сапог, сам рисовал их так, что хоть в типографию. Володя Розен выписывал разноцветные чешуйки на хвосте огнедышащего дракона. Розовощекий Дима Шагин трудился над своим сказочным коньком-горбунком. Рисунки сдавали дежурному. И после нескольких экзаменационных дней в коридоре на доске с прошлогодним школьным расписанием вывесили списки поступивших. Там я увидел свое имя. Кажется, и не особо обрадовался. Я думал о расставании с прежним классом замечательной 191-й школы. Потом незаметно промелькнуло лето, и в сентябре я пошел, вернее, поехал на трамвае № 5 в свой пятый «А» класс Средней художественной школы.

Преподаватели

Педагоги были разные, и наше отношение к ним было разное. Мы еще застали тех учителей послевоенной школы, которые, по словам Эдуарда Кочергина: «…были личностями и хорошо образованными специалистами. Конечно, в старинные времена их бы обозвали чудаками, в наше теперешнее время — чокнутыми».

Но все они в той или иной степени повлияли на нас и, вспоминая школьные годы, мы обязательно говорим о них.

Добавлю, по своему опыту, преподавать в школе было непросто. Ученики — увлеченные живописью, эмоциональные и эгоистичные, с самомнением и самолюбием, иногда гипертрофированным и болезненным, ранимые, прямолинейные и упрямые. И естественно, в учебном процессе не все было благостно. Но благодарность учителям — осталась.

«Общеобразоваки»

Школьные преподаватели делились на «общеобразоваков» и «художников», и они недолюбливали друг друга. И завуча было два, и учительские комнаты разные, и родительские собрания проводились раздельно. При этом было взаимное понимание, что школа — художественная и домашними заданиями по общеобразовательным предметам не загружали и способных к искусству ребят тянули до самого выпуска.

Вражды не было, особенной дружбы тоже. Классной у нас стала учительница истории — Лидия Петровна. Мы были «ашки» и нам она была очень симпатична. Особенно после того, как заверила, что мы ее любимый класс. Дети падки на лесть. Но симпатия обрушилась, когда всплыло, что и «бэшкам» она призналась в том же. Педагогический приемчик, смекнули мы. И из ласковой Лидыши сразу же превратилась в чуждую Гуттиэру. Потому что была женой географа Фишмана, то есть «рыбы-человека», а соответственно Ихтиандра. Сам Борис Владимирович Фишман — легенда СХШ. Более раннее поколение называло его Боришман. Похожий на популярного тогда французского комика Луи де Фюнеса. Маленький, лысый, активно жестикулирующий, говорящий отрывисто с легким еврейским акцентом, в потертом пиджачке и с большим кожаным портфелем — внешность настолько колоритная, что его карикатурные портреты рисовали кому не лень. И даже из снега лепили перед школой. Уроки Борис Владимирович вел, сидя спиной к большой географической карте, и время от времени эффектно, не оборачиваясь, как шпагой, колол указкой в нужную точку. И попадал! Казалось, что после такого трюка он встанет и раскланяется. Хотелось поаплодировать. Рассказывали, что Борис Владимирович коллекционирует карты. Он не раз повторял: «Как прочту новости в газете, сразу смотрю карту». Часто на дом задавал подписать названия в контурных картах. Если вызванный ученик, не выполнив, начинал мямлить — мол, сделал, но забыл принести — тут же начиналось представление. На столе появлялся большой кожаный портфель, из которого учитель старательно вынимал содержимое, демонстрируя, что уж он-то ничего не забыл. Когда же ученик нудел, что старательно учил, да забыл, следовало неизбежное: «Я вот учил китайский язык. Учил и учил. Весь день учил. Но все забыл, помню только два слова — Янцзы и Хуанхэ. Но учил!» Или: «Ты учил?» — «Учил». — «И?» — «Не понял…» — «Как?! Когда я был учеником — если не понимал, то поднимал руку: „Я не понимаю“. Учитель объяснял. Я подходил после урока и говорил: „А я не понял“, — он мне объяснял снова. А вам все равно. Не понял и ладно». Хихикали. Борис Владимирович взвивался: «Когда я был учеником, в классе стояла тишина — муху слышно! Я был а́тлетом! У меня были га`нтели! Все знали: я подожду такого после урока, и ему плохо будет! А вам — все равно!» Но когда звучал достойный ответ, с удовольствием ставил оценку в журнал, комментируя: «Пиять-пиять!» Во всяком случае, я помню, где находится далекий Баб-эль-Мандебский пролив и где текут таинственные Янцзы и Хуанхэ.

Физик Павел Семенович Никитин у многих оставил след в памяти пониманием учеников, добротой и легким юмором. Мы приходили в восторг, когда он заявлял: «Зачем вам, художникам, физика?» Нахмурив седые брови, объявлял контрольную работу: «И чтоб никто не списывал!», — после чего, погрозив пальцем, уходил в комнату за перегородкой. Здесь хранилась разные музыкальные инструменты. Из-за перегородки раздавались звуки балалайки или гитары. Рассказывали, что он, кроме преподавания в школе, еще руководит струнным оркестром. Мы, конечно, доставали учебники и все списывали. Перед звонком он выходил и сурово вопрошал: «Ну что, разбойники, списывали?» — «Что вы ПалСеменыч, все сами». — «Ух, разбойники, знаю я вас!» — и щедро ставил пятерки. Когда переехали в новую школу на Детской улице, Павел Семенович, заговорщицки подмигнув, вел нас во время урока через внутренний выход во двор окапывать яблони в саду. Знаменита история о его балерине. «ПалСеменович, покажите балеринку». — «Вы же видели!» — «Не-ет!» — «Ну, ладно», — исчезал за перегородкой и возвращался с немецкой заводной игрушкой, возможно трофейной — изящной балеринкой на стерженьке. И балерина крутилась на одной ноге, пока хватало завода пружины. Мы восхищенно просили: «Еще!», — и пол-урока проходило под эту незатейливую мелодию. Мудрый учитель заставлял весь класс по очереди отвечать законы Ньютона или правило буравчика. Не выучил? Не беда, кто-то ответит, тебе только повторить. Так и запоминалось. И каждому балбесу-попугаю говорил восхищенно: «Молодец, разбойник! Пять!» Еще Павел Семенович не носил орденские планки, хотя прошел фронт. Видели один раз — 9 мая. Оказалось — немало…

Учителя истории Бориса Ивановича Калиновского прозвали из-за картавой дикции Вадна (ладно). Он был убежденным ортодоксальным коммунистом. Высокий, сутулый, худой, опирающийся на длинную указку, из бокового кармана расстегнутого потертого пиджака торчала свернутая трубочкой газета «Правда». Передавались слухи о его неблаговидных поступках в былые времена, когда он писал отрицательные характеристики на выпускников и доносы на «политически неблагонадежных» коллег. Мы попали к нему, уже пожилому, на курс истории СССР. Из вредности провоцировали: «Борис Иванович, а все-таки кто был прав: Сталин или Троцкий?» или «А почему Троцкий проститутка?» Он горячился, начинал что-то объяснять, но потом устало отмахивался: «Вадно вам, вадно…»

В старших классах Вадну заменила Вобла, мы ее все же уважали — худая с резким голосом, острыми чертами лица и с черными вьющимися волосами. Ее прическа была похожа на парик. Вынашивались даже планы, как зацепить и стянуть этот парик. Урок строился как запись лекции — «Писать! Писать! Писать!», подстегивала она учеников резким хрипловатым голосом. Оценки ставились за конспекты. В ее высказываниях присутствовал легкий флер диссидентского подтекста. На переменах на лестнице курила. Она организовала для старшеклассников что-то наподобие историко-политического кружка, где больше времени уделялось сообщениям из жизни зарубежной молодежи и о рок-музыкантах. На выпускных экзаменах разрешала списывать. Позднее ветры перестройки унесли нашу Воблу в США.

Русский язык и литературу преподавала Вера Александровна Кузьмина. Замучивала советской классикой. Подробнейшим образом, до отвращения разбирали «Мать» Горького и «Молодую гвардию» Фадеева. Уважала Маяковского, поэтому учили «Стихи о советском паспорте», а Есенина не учили. Одевалась сама очень скромно, девочкам не разрешала употреблять косметику и крупные сережки, у мальчиков следила за длиной прически. Юного модника Толю Стоценко отчитала и выгнала из класса за то, что пришел в «иностранных штанах» (джинсах).

В старших классах на литературе встретились с Татьяной Александровной Казачек. Яркая, стильная, она увлекла нас романтической любовью к поэзии и своим женским обаянием. Открыла нам Ахматову, Цветаеву, Блока, что тогда было вне основной школьной программы. Мы писали достаточно раскованные сочинения на свободные темы.

Когда-то воспитанников Училища при Императорской академии обучали музыке и танцам. Считалось, что это способствовало постижению общих законов гармонии. Танцев у нас не было, а урок пения был. В 5 классе мы под руководством миловидной молодой девушки нестройным хором пели популярные песни. Было весело и нам нравилось. Урока труда, обязательного для всех средних школ, у нас не было. Очевидно, решили, что рисование само по себе труд нелегкий.

Гражданская оборона

Студенты занимались в специально оформленной аудитории с военно-патриотическими плакатами, противогазами и огромным макетом рельефа с населенными пунктами Серово, Суриково, Кустодиево и подобными художественными наименованиями. Имитируя ядерный взрыв, особым поворотом ручки преподаватель переворачивал макет на оборотную сторону, где эта местность была уже с зонами поражения и разрушенными строениями. В школе мы занимались в обычном классе, без таких эффектных атрибутов. Учил нас отставной подполковник. Коренастый, широкоплечий, улыбающийся, совсем не воинственный.

У меня сохранилась тетрадь в клеточку 48 листов, так называемая общая. Судя по обложке, разрисованной стрелковым оружием, я с интересом подходил к изучению предмета. Заинтересовывала тема — «Убежища и индивидуальные средства защиты», а также — «Поощрения и дисциплинарные взыскания в советских вооруженных силах». На практических занятиях натягивали тесные резиновые противогазы с мутными окулярами, кидали на стадионе муляжи гранаты и стреляли в тире. Гранату кидал далеко, но при стрельбе даже контуры мишени из-за близорукости видел размыто. Однако в положении лежа с удовольствием пульнул в даль туманную.

Художники

Не знаю, как подбирали педагогов по искусству при организации школы, но позднее все было неслучайно. Претендент должен был быть выпускником Института имени Репина и желательно выпускником СХШ. Так же важна была рекомендация от коллег, уже работающих в школе, и после одобрения директора кандидатуру утверждал Ученый совет института. Этим обеспечивались преемственность и определенная дружественность коллектива.

Меня, когда появилась вакансия, пригласил работать одноклассник, а я, когда уходил, на свое место рекомендовал однокурсницу. Наш выпуск, наверное, уникален по числу впоследствии учительствовавших в СХШ. В разное время, кроме меня, преподавали Николай Кононов, Ирина Дегтярева, а Ирина Титорова и Игорь Глазов уже работают более сорока лет. Пять преподавателей из одного класса, думаю, — рекорд. Нередко бывшие ученики приводили своих детей, а теперь и внуков. Например, у меня учились дети трех моих одноклассников.

Педагоги условно специализировались как «рисовальщики» и «живописцы». Обычно для удобства расписания класс вели двое, один «рисунок», другой «живопись». В системе требовалась общность методики и стилистики, в основе которых «реализм-соцреализм-академизм-ремесло» (кому как нравится определять). Даже если в своей мастерской художник «безудержно творил», в школе он строго придерживался учебной программы. Как его учили в этом возрасте, так и он учил. Кстати, в Институте им. Репина предмета «педагогика» не было, хотя в дипломе фиксировалось: «Художник-педагог». В коридорах висели работы прошлых лет из Методфонда, как пример для оценки «отлично». В случае несоответствия положенному курсу кураторы журили педагогов, указывая на ошибки. Помню, на выставке выпускников тогдашний ректор Олег Аркадьевич Еремеев отчитывал опытнейшего Егоркина за «неправильно» поставленный натюрморт. На попытки уже немолодого Василия Ивановича что-то возразить последовало чеканное: «У нас здесь не диалог!» Весь педсостав стоял, потупив глаза.

Над всем коллективом, в прямом и переносном смысле, возвышался директор Алексей Петрович Кузнецов. Много позднее видел его посмертную выставку. Оказался художником интересной судьбы. Воевал, учился у Осмеркина и Иогансона. Во Вьетнаме организовывал Национальный художественный институт. Более 40 лет преподавал, из них двадцать восемь был директором, административно объединяя «общеобразоваков» (придерживая их рвение) и художников (чувствующих себя основными фигурами). Я у него не учился, только раза два вызывался в кабинет с отцом за мелкие проказы. Знаю, что ученики вспоминают его с благодарностью.

Завучем по искусству был Иван Иванович Андреев. Говорил с южнорусским выговором. Мог отчитать ученика за неудачную живопись фразой, вошедшей в школьный фольклор: «Ни у тоне, ни у цвете не увязано».

Мы жались по углам, когда эта начальственная пара двигалась длинным полутемным коридором. Высокий, прямой, нахмуренный Гвоздь и миниатюрный, с красным лицом, словно обиженный, Ивашка (простите нас, учителя, за эти прозвища, но из песни слова не выкинешь).

Козелл и Сенчуков

После зачисления в школу нас подхватил Михаил Георгиевич Козелл. Невысокий, элегантный, с крупной прямо посаженной головой, добрейший к нам человек. Потом узнал, что он воевал, имел боевые награды. Михаил Георгиевич подтягивал отутюженные брюки, когда садился, чтобы не оттягивались на коленках. Длинные волосы резким движением отбрасывал назад. Сейчас представляю, как ему было непросто организовать нас, сорванцов. Как только Михаил Георгиевич выходил из класса, начиналась любимая игра во всадников. Те, кто поменьше, залезали на спины тех, кто покрупнее и, сталкиваясь, пытались стянуть «всадника» с «коня». В конце концов вместе и валились. И это среди натюрмортов с птичьими чучелами и восковыми фруктами, мольбертов с планшетами и табуреток с баночками. Входил Михаил Георгиевич, и все моментально разбегались по своим местам. Мы к нему очень уважительно относились. И он каждому уделял внимание, никого не выделяя. Научил бумажный лист наклеивать, а не крепить кнопками, чтобы не коробился от акварели. Научил точить карандаши лезвием безопасной бритвы. Садился и показывал, как ровно штриховать гипсовые кубики и кувшинчики. На летней практике раскрыл нам великие секреты пейзажистов: деревья писать, предварительно написав небо, причем тон неба под листьями должен быть темнее. Иначе промежутки между листочками по закону контраста будут казаться светлее, «фонарить». И чтобы листья смотрелись зеленее, надо рядом положить пятнышки красной краски. Импрессионизм, однако. Хотя сам был убежденным реалистом, мастером серых деревенских домиков и грязных заборов. Позднее, когда мы встречались в Союзе художников, грустно было видеть его пожилым, ковыляющим с двумя палочками. Но он не потерял доброжелательности и элегантности и волосы назад так же закидывал характерным движением головы.

Владислав Иванович Сенчуков — один из выпускников еще довоенной СХШ —многие годы вел акварельную живопись. Ставил очень тонкие по цвету натюрморты, учил писать «по-мокрому», когда краска свободно растекается по намоченной бумаге. Осталось в памяти, как Владислав Иванович присаживался к девочкам сбоку на табуретке и, наклонясь, тихонько что-то объяснял. Мы жутко ревновали. Ему было около 50, для нас запредельная старость, а школа обсуждала его романтические отношения с учительницей математики. Соученица Елена Иванова вспомнила: «Его роман с математичкой спас меня от двойки и возможного выгона из школы. Владислав Иванович упросил натянуть тройку, мол, у нее живопись неплохая и чувство цвета…» Знаю и другие случаи, когда он отстаивал способных, но слабых по общим предметам учеников. Владислав Иванович был общителен с мальчиками и галантен с ученицами. Пользовался безусловным авторитетом, тем более что некоторые педагоги, как и директор школы Л. Н. Кириллова, были его учениками.

Учил и знаменитого Шемякина. Рассказывал: «Мне 92 года, я уже не помню подробностей. К тому же Мишу я знал только как учитель ученика, с которым у меня никогда не было конфликтов. Более шестидесяти лет я преподаю в СХШ, сотни учеников, но Шемякина помню. И все же удивительно не это, а то, что больше чем полвека спустя не я, а он меня нашел. Я рядовой учитель и к славе Шемякина не примазываюсь. Миша передал мне книгу с автографом: „Моему дорогому и замечательному Учителю и Мастеру“…»

Но Шемякин подарил не только альбом. В своей книге он зафиксировал: «Пройдут годы, и я, получив в 1993 году Государственную премию Российской Федерации и оставив себе только медаль лауреата, все денежное вознаграждение отдал педагогам СХШ в знак благодарности за годы обучения». Я тогда уже преподавал. Мы, педагоги, узнав об этом даре и учитывая обычные для того времени задержки выплаты совсем небольших зарплат, радостно обсуждали, какую сумму получим. Но на педсовете директор объявила: «Администрация вынуждена направить дар на оплату школьных коммунальных задолженностей». Мы невесело между собой шутили: «Шемякинские миллионы спустили в унитаз».

Ни у Козелла, ни у Сенчукова не было школьных прозвищ. Это явный знак уважения.

Булыгин и Корень

Алексей Федорович Булыгин по внешнему виду на удивление соответствовал своей фамилии. Как у Гоголя: «Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча…» Среди учеников прозвище — Булыган.

Вспоминал, как молодым матросом в войну ходил с конвоем кораблей из Мурманска в Америку и обратно. Это плавание оставило у него неизгладимую память. Постоянно спрашивали: «Алексей Федорович, расскажите об Америке». Он серьезно и задумчиво говорил: «Америка! Эх, ребята, Америка! Такая страна…» Расстраивался и выходил из класса, чаще всего в находящуюся недалеко от школы на Большом проспекте рюмочную, прихватив кого-то из коллег. Называлось: «Уйти на педсовет».

Показывали учебную композицию по теме «Профессии». Кто-то принес эскиз: на пирсе возвратившийся моряк с чемоданчиком, смотрит на город. Алексей Федорович помолчал, потом чуть покраснел, что было признаком волнения. «Ты представляешь — пару недель хода туда, отгрузка, погрузка, и без спуска на землю еще столько же обратно. Больше месяца в море. Ты хоть представляешь, о чем думает молодой моряк, спустившись с трапа?» Мы затихли в ожидании пикантного продолжения. Алексей Федорович, сдержавшись, выдохнул: «Эх, да что вы понимаете!» И вышел, буркнув: «На педсовет».

Алексей Федорович откровенно не любил леваков, называл «тараканщики». На излишне яркую работу морщился: «То же, мне, Ма́тисс…» — с ударением на первый слог. Евгений Жилинский писал, как Булыгин вспоминал, каким увидел западное искусство в заграничной поездке: «Мы были в прекрасных музеях! Тициан! Рафаэль! Вход — бесплатный! И — никого… Потом попали в музей современного искусства. Сразу — купите билеты! Заходим, посреди зала стоит ванна, — говорит с отвращением. — В ней — цемент и всякая грязь!» — продолжает с нарастающим отвращением. — Битые бутылки, окурки! — «Жизнь» называется!» — уже с крайним отвращением. Столько искренности было в его рассказах, столько боли за профессию».

Рассказывают, в начале преподавания в 50-е годы Алексей Федорович носил кудри до плеч, модные клетчатый пиджак, жилет, желтую рубашку, зеленые брюки, узкий галстук. Через двадцать лет к нам он приходил в неизменном черном костюме с темным галстуком, остатки волос старательно зачесывал на проблескивающую макушку.

Держал класс в строгости. Требовал ответственного отношения к живописи. Учил профессиональным премудростям: как натягивать, грунтовать холст, как разложить краски на палитре, делать подготовительный рисунок, поэтапно вести работу. Сам изредка брал кисть и подправлял наши работы. Мог накричать, выгнать из мастерской, если отвлекались и болтали. Как-то ненароком подсмотрел. Идет по коридору Алексей Федорович, явно в хорошем настроении, но чем ближе подходит к аудитории, тем сильнее наливается краской лицо, и уже в гневе дергает дверь и с рыком врывается в класс.

Булыгин вел курс с забавным названием ОХО — «Основы художественного оформления». Написание различных шрифтов, компоновка текста на листе. Сейчас это область компьютерного дизайна, но тогда оформительство могло быть существенной частью художнического заработка. Школьные товарищи использовали полученные навыки для изготовления поддельных проездных карточек и билетов на выступления модных музыкальных групп. С помощью тонкой кисти и акварели имитировали билет и дату концерта. Билетеры пропускали. Не так давно увидел репродукцию академического рисунка Булыгина. Он был, безусловно, умелым мастером определенного жанра (его диплом «Товарищ И. В. Сталин при обсуждении плана взятия форта „Красная Горка“» отметили), но время, стилистика и темы поменялись, и Булыгин выпал из художественного процесса.

В 9-м классе мою группу по рисунку взял молодой Константин Кириллович Иванов, за курчавую бородку сразу же прозванный Кирибеевичем. Замечательный художник, иконописец, один из будущих руководителей Союза художников. Другую группу вел Олег Петрович Корень. Прозвища не было, фамилия — уже как прозвище. Он запомнился стильным вельветовым пиджаком (жена — чешка, соответственно и пиджак заграничный), элегантным цинизмом, жесткими оценками работ учеников и нескрываемым презрением к «унылой своре» пожилых коллег. С Булыгиным не признавали друг друга. Практически не общались. Булыгин на экзаменационных просмотрах даже не заходил в класс к Корню. Казалось, так и рявкнет: «Тараканщик»! Корень на вопрос о работах учеников Булыгина только кривил рот.

Позже, когда я стал коллегой Олега Петровича, и он проникся ко мне симпатией, то рассказывал, что молодым художником, на волне новых веяний, искал свою живопись, отличную от серого соцреализма. И группа педагогов, ревнителей традиций, приходила с проверкой в его мастерскую, после чего по-партийному честно донесла в Академию, что такой «формалист» опасен для детей. Но это осталось без последствий. Рассказывал он и про свою учебу в послевоенной СХШ: «Мы были блокадные дети. После пережитого уже ничего не боялись. Мы хотели быть художниками и носили в портфеле вместе с карандашами ножи, потому что рисовали в школе допоздна, а на улицах было темно и хулиганствовала шпана». Выпивал, но в школе его пьяным не видел. В 1995 «лихом» году, получив в кассе очередную зарплату, мы попрощались на трамвайной остановке. Олег Петрович поехал к себе в мастерскую. И… бесследно исчез. К этому времени он развелся, дочери с женой уехали за границу. Жил один. Полиция искала вяло и безрезультатно. Признали безвестно пропавшим.

И вот спираль событий. Много позже в Союзе художников мне предложили «зависшую» мастерскую с большим долгом по оплате аренды на улице Плуталова. Я давно ждал в очереди по распределению мастерских и, не раздумывая, согласился. Это оказалась бывшая мастерская Олега Петровича, где он также и жил. Его дочери к этому времени картины и вещи вывезли. Дверь взломана, в мансардном потолке дырки от протечек, стекла разбиты, мебели нет, на полу следы от голубей, грязные матрасы ночевавших бомжей. Пришлось ставить замки, мешками выносить мусор, гонять непрошеных гостей. Среди пыли нашел папку ученических рисунков Олега Петровича, выполненных с невероятной тщательностью и умением. Хоть ставь иллюстрацией в учебное пособие. Рисунку в СХШ, между прочим, его учил тогда еще молодой Булыгин.

Работали в школе и другие художники. Василий Иванович Егоркин не был моим педагогом. Я узнал его в Юкках, где он был одним из руководителей летней живописной практики. Случилась тогда нехорошая история. Мы изводили нашего одноклассника. Дело дошло до того, что приехала его мать и устроила крикливый скандал, угрожая нам милицией и судом. Вызвали Егоркина, в тот вечер дежурного воспитателя. Не вдаваясь в детали, он сразу принял нашу сторону. Мол, ее сын сам «выдрючивается» и попадает ему по делу. И мамаша пускай сперва научит его вести себя правильно. Конечно, мы были маленькими мерзавцами, и это была беспричинная детская коллективная жестокость, за которую теперь очень стыдно. Но нас покорило, что учитель встал на нашу сторону (мы-то знали, что виновны). Если бы Василий Иванович тогда сказал подмести всю территорию, сделать с десяток набросков кустика или, выключив свет, сразу лечь в постель без разговоров, мы все исполнили бы беспрекословно. Став преподавателем, я общался с Василием Ивановичем как коллега. Он, приходя в школу, надевал синий, запачканный краской канцелярский халат и уходил в класс от звонка до звонка. Запомнились его слова: «В музыке необходимо попадать в ноты, так и в рисунке надо учить попадать, не мазать мимо». Не знаю, как он того добивался, но работы обожавших его учеников (хотя и бывал резок) и в начальных и выпускных классах отличались грамотной завершенностью и эстетикой исполнения. Картины Василия Ивановича Егоркина есть в собрании Русского музея. К сожалению, он был подвержен пагубной склонности многих художников того поколения. Видеть это было неловко и печально.

Высокие оценки получали рисунки учеников Германа Аркадьевича Самарина. Коренастый, спокойный, с низким голосом, он выходил из класса часто сам перепачканный следами карандаша или угля.

Кира

В эпоху «развитого социализма» в школе была довольно спокойная обстановка, и, кроме обычного детского баловства и подросткового своеволия, идейного бунтарства не замечалось. Это уже не были героические времена бескомпромиссного «Ордена нищенствующих живописцев» во главе с Александром Арефьевым. Если противостояния и случались, то скорее курьезные. Как в случае, рассказанном одноклассником Толей Стоценко: «Для старшеклассников организовали лекцию об искусстве. Лектор, какой-то отставной аппаратчик, описывал „ужасные“ случаи, когда молодые художники слишком увлекались рисованием церквей, а потом становились „жертвами“ попов. Его рассказ вызвал дружный хохот. Немного обескураженный лектор продолжал доклад анализом загнивающего западного искусства и в качестве примера привел картины Дали. Видимо, раньше его слушатели либо не знали, кто такой Дали, либо просто помалкивали. В нашем же случае он столкнулся с осведомленной публикой, обожавшей сюрреализм и Дали. Всякий раз, когда лектор показывал очередной слайд и начинал свою песню об этом отвратительном искусстве, от нас сыпались возгласы преувеличенного восторга. В тот день мы победили, бедняга просто ушел. Нас немного поругали, тем и кончилось».

В 1974 году в Гавани проходила необычная выставка «Техника и жилище в США». Кроме самой выставки, ажиотаж вызвали цветной буклет, круглые значки и раздаваемые яркие полиэтиленовые пакеты, за которыми стояли длинные очереди. Один из наших учеников умудрился спрятаться в американском трейлере в надежде, что его вывезут в США. Парня нашли, вытащили, сотрудники ГБ хорошенько пообщались с ним, но поняв его дурь, пожалели, и он даже не был исключен из школы.

Драк в школе почти не было. Но стычки с василеостровскими хулиганистыми подростками случались. Великовозрастные старшеклассники, побросав кисти, выскакивали на помощь, обращая неприятеля в бегство.

Говорили, что Кира Александровна, Кира, пришла к нам после работы воспитателем в колонии для несовершеннолетних. Евгений Жилинский вспоминал: «В какой-то момент скромная учительница литературы Кира Александровна вдруг стала грозным завучем и, как пишут в исторических романах, „полетели головы“. Придираясь к мелочам, а иногда просто подтасовывая факты, она очищалала школу от вольнодумцев. Нужно было обладать профессиональным чутьем на врага или быть просто больным, чтобы выявить опасных персонажей в мальчиках, едва перешагнувших 16-летний возраст. За два последующих года были исключены с общей формулировкой „профессиональной непригодности“ около 20-ти человек».

Я тоже столкнулся с ее методами. Кто-то из старшеклассников принес веселый журнал «Плейбой». На верхней лестничной площадке мы открывали запретный мир роскошных блондинок и шикарных автомобилей, что, конечно, вопиюще нарушало все нормы советской школы. Кира узнала об этом и провела классическое расследование. На допрос в ее кабинет нарушители вызывались по одному. Требовала назвать зачинщика, иезуитски уверяя, что надо помочь товарищу, спасти, пока он еще не совершил худшего. Самое удивительное, что злодей так и не был выявлен и наказан. То ли никто не выдал героя, то ли администрация решила замять скандал.

Юкки

Все советские дети имели три летних месяца каникул. Мы же еще почти месяц занимались летней практикой — рисованием на улице. Называлось это красивым словом «пленэр». Выезжали из города на природу. Младшие — в Ленинградскую область, старшие — в достаточно отдаленные города. Первый опыт пленэра мы получали в Юкках, на бывшей даче классика соцреализма Исаака Бродского. Обширная территория ограждалась невысоким заборчиком. На входе дежурные. Внутри двухэтажный деревянный дом, столовая, закрытая беседка. На первом этаже спального корпуса комнаты мальчиков, на втором — девочек. У входа комната вожатого. Помню толстенького студента Мишу, всегда в белой кепочке. В другой год — милую девушку Агнессу. Взрослые (два художника и кто-то из «общеобразоваков») жили отдельно. В центре небольшой плац для линейки, флагшток, фанерная стойка с выцветшим лозунгом и профилем Ленина. После нашей практики дача функционировала как обычный пионерский лагерь под названием «Художник».

Итак, в первые дни июня около Академии художеств собрались выезжающие на практику с чемоданчиками и рюкзаками с нашитыми лоскутками с именем и классом. Также в джентельменский набор входили раскладные стульчики и этюдники для красок. Крик, шум, радость свободной жизни. Кто-то выкидывает пустую бутылку в окно. И — надо же — она попадает в прохожего. Автобус останавливается, преподаватели идут разрешать конфликт, мы затихаем. Осложнений, к счастью, удалось избежать. Примолкли ненадолго — это же СХШ! И в тишине прорезавшимся баском кто-то вдруг трагически декламирует: «По кумполу бутылкой!» И весь автобус подхватывает: «По кумполу бутылкой, бутылкой! Бутылкой лимонадной по кумполу ему!»

День начинался с зарядки на волейбольном поле. Под барабанную дробь кто-то из пионеров поднимал за веревку флаг. Затем толпой шли рисовать ближайшие полянки, рощицы или дачные домики. После тихого часа и полдника второй выход за забор. Вечером линейка и отбой. Преподаватели выключают свет и уходят к себе. В темноте начинается время страшных историй про Черного Человека, Красную Руку, Гроб на Колесиках и Дом с Привидениями. За месяц практики надо было сделать около 30 этюдов акварелью и примерно столько же рисунков карандашом. В завершение просмотр на оценку, обязательный для перевода в следующий класс.

Раз в неделю в беседке танцы. Младшие презирали это непотребство, но старшие ждали с нетерпением. Играли затертые пластинки: Том Джонс, «Веселые ребята», «Голубые гитары». Мы сидели по лавочкам, а наиболее смелые приглашали девочек и переминались в центре на расстоянии вытянутых рук. В патриотичной игре «Зарница» под командой физрука Федора Романовича учились надевать противогазы, кидали мячик вместо гранаты, бегали наперегонки. Случались и драки с местными мальчишками, воровство яблок и ягод у дачников, самовольные отлучки в город. Здесь же и первый опыт совместного распития алкоголя: вожатый Миша купил бутылку настоящего вина, и компанией в шесть-семь мальчиков мы ее опустошили, спрятавшись в кустах. Наверное, как самый рослый я был выбран командиром нашего пионерского отряда. На утренней и вечерней линейках при подъеме и спуске флага я выходил из строя, отдавал салют стоящему на невысокой деревянной трибуне физруку в красном галстуке и пилотке и рапортовал: «Отряд построен». Он салютовал мне, я возвращался. В тот раз на вечерней линейке я неторопливо подошел к трибуне, молча постоял и неторопливо вернулся в строй. Физрук ошарашенно отсалютовал мне вслед, махнул барабанщику, и мы, маршируя, ушли с линейки. Тут же меня сместили с почетной должности.

Миша вечером, загнав нас по палатам, благополучно засыпал в своей комнатке, не мешая нашим ночным сражениям подушками класс на класс. Почуяв вольницу, мы, конечно, ждали приключений. Девочки, жившие на втором этаже тоже. И после недолгих переговоров впустили нас к себе в палату. Столпившись у двери, мы смущенно молчали, не зная — это уже приключение или еще что-то должно случиться. Девочкам это быстро надоело, и они нас стали выгонять. Не особо сопротивляясь, мы также гурьбой начали протискиваться обратно. Кто-то резко захлопнул за нами дверь. Крайним оказался я, не успев отдернуть руку, и тяжелая дверь прищемила кончик пальца. Как в фильме ужасов, брызнула кровь, оставляя следы на тускло освещенной ночником лестнице. Это уже тянуло
на приключение. Друзья разбудили вожатого Мишу, который спросонья, увидев кровь, впал в легкую прострацию, но, побуждаемый нами к действию, дозвонился в находящийся рядом военный городок. Оттуда послали машину. В лагерной аптечке был только бинт, йод и медицинский клей. Миша перетянул палец, чтоб остановить кровь, и щедро залил его йодом и клеем. Палец стал похож на гриб с посиневшей ножкой и шляпкой — сгустком крови. Я был бледен и спокоен. В военном газике под восхищенные взгляды товарищей меня увезли в госпиталь. Дежурный врач, выматерив Мишу за процедуру с клеем, промыл, зашил и забинтовал палец. На следующий день я был героем мальчишеской части спального корпуса. Серповидный белый шрам на безымянном пальце сохранился до сих пор.

Чудесное время! Учиться видеть природу и писать акварелью, сидя в траве рядом с друзьями.

Гена

Вместе с нами в школу поступил Гена Козлов, естественно ставший Козликом. Беленький, худенький, со светлой челкой на глаза, с прозрачным чистым взглядом, не особо подготовленный и не особо даровитый. Вроде не был самым маленьким и слабым, но как-то сразу стал объектом притеснения, насмешек, дурацких каламбуров над его фамилией. Даже девочки не стеснялись задеть его. Он пытался сопротивляться, но против общего натиска это сложно. Учителя, возможно, не видя у него особого живописного призвания, как бы не замечали нашего коллективного безобразия. Ему вообще не везло. Однажды, мы, мальчиков пять, пошли в секцию борьбы районной спортшколы. Группа уже набралась, но тренер разрешил попробовать: мол, осилите — останетесь. Разминку и силовые упражнения осилили. Потом техника. Сели на ковер, тренер стал объяснять бросок переворотом. Поманил для показа Козлика: «Смотрите, делаем захват, подводим бедро и …», — он приподнял и перевернул Гену. Но легкий, субтильный Козлик буквально выскользнул из рук тренера и вертикально вниз сполз головой на ковер. Что-то подозрительно хрястнуло. Козлик лежал, сжав губы и закрыв глаза. Тренер побелел, а когда Гена открыл глаза, вслух выматерил. После этой демонстрации возможностей борьбы на следующую тренировку мы уже не пошли. Был у Гены и звездный час. В школу пришел режиссер выбирать мальчика для роли в кино. Мы были уверены в своей привлекательности, но пригласили не нас, а Гену. К типажу юного художника подходил он, а не мы. После этого на некоторое время его оставили в покое. Может, он был случайным человеком в школе, и мы это чувствовали. Но это никак нас не оправдывает.

На последней летней практике в Юкках он сбежал из лагеря и в школу на следующий год не вернулся. Приезжала его мама, пыталась что-то понять. Мы объяснить, естественно, не могли. И сейчас мне горько за наше коллективное паскудство. И лично за себя, что не заступился, не пошел против общего настроя. Прости нас, прости меня Козлик.

Мурманск

Кроме того, что мы получали стипендию, нам оплачивался проезд и проживание на выездных летних практиках. После Юкков мы отправились не куда-нибудь, а в Мурманск, и не на чем-нибудь, а на самолете. Для многих это был первый полет. Сразу после взлета не стали весело обсуждать варианты крушения. Несмотря на замечания пассажиров, состязание в остроумии продолжалось. Когда началось снижение, в иллюминатор увидели красивейший вид на Баренцево море, Кольский залив, сопки с пятнами снега, порт. Самолет, слегка потряхивая, резко пошел вниз, затем вверх и начал заходить снова. Остряки приумолкли, потуже затянув ремни безопасности. Но самолет приземлился благополучно. Автобус отвез нас на окраину города, в пустовавшую школу. Разместились в классах на принесенных железных койках, и сразу пошли на разведку. Нас встретил мрачный серо-грязный город, не отошедший от долгой зимы, дождливый и прохладный. На близких сопках еще лежал рыхлый снег. Первый день хорошо запомнился. Накинув куртки, долго гуляли. Солнце в мглистом небе не видно, и все не смеркается. По часам поздний вечер, а светло, как днем. Нескончаемый полярный день удивительного северного лета. С нами поехали художники Алексей Федорович Булыгин и Борис Константинович Заозерский. Они нас не опекали, а нам и не требовалось их внимание. Они отдыхали от школьных будней — приходили в общежитие под вечер, в хорошем настроении, иногда с новыми друзьями или подругами. К этому мы относились с пониманием. Тогда я впервые услышал, как поет романсы Заозерский. Его тенор разносился по пустым коридорам. Кормили нас в школьной столовой скудно. А мы писали этюды на сопках, в порту, в городе — тогда с многочисленными деревянными зданиями и бревенчатыми тротуарами. Пробирались в грохочущий дымный порт. Побывали на сюрреалистическом кладбище списанных кораблей. Услышали знаменитое «Мурма`нск». Никаких конфликтов с местными парнями не было. Да и взрослая суровая северная публика относилась к нам с уважением. Только к концу июня смогли снять куртки и дождевики и увидеть прекрасно зацветающие заполярные сопки.

Таллин

Это почти заграница. Черепичные крыши домов, чистые улицы, вывески на нерусском языке, сдержанная вежливость в общении. Не Европа, конечно (которая существовала тогда для нас разве что в кинофильмах), но явно и не «Великая Русь».

Вот в такую «почти Европу» мы отправились в 1974-м на летнюю практику. Ночной поезд отправлялся с Варшавского вокзала. Руководили практикой Олег Петрович Корень и учительница перспективы Нина Михайловна со своей пенсионного возраста хрупкой мамой. Заселились в одноэтажные коттеджи в окраинном районе Пирита, недалеко от пляжа, роскошного парка и руин монастыря Святой Бригитты. Надзора не было никакого. Корень утром, надев шорты и бейсболку, брал бадминтонные ракетки и уезжал на пляж. Это сильно раздражало Нину Михайловну, и она постоянно выговаривала ему, что надо следить за детьми, а не с девушками на пляже ракеткой махать. При этом 17-летние дети вели вполне комфортный образ жизни. С утра уезжали на трамвае в центр Таллина в чудесный Старый город, попадая словно в декорации к историческому фильму. С питанием никаких проблем. Kofik на каждом углу. Родители опасались, что к нам будет негативное отношение. Но мы этого не почувствовали. Нам объясняли дорогу, неторопливо подбирая русские слова, и в магазинах обслуживали корректно.

Эта была наша последняя летняя практика. Сверстники в школах-десятилетках завершали учебу, готовились к экзаменам в институты или к армии, кто-то начинал работать, а наше детство еще продлевалось на год учебы.

Натурщики

После горшочков, корзинок и тряпочек ученики старательно штриховали сначала гипсовые части лица, изучали череп, а затем допускались к рисованию головы Аполлона с прической бантиком, бородатого Геракла, нахмуренного Давида. В старших классах приступали к изображению живой натуры. Сначала «портрет», потом «обнаженка». Мужчины позировали в плавках, часто опираясь на палку, женщины обнаженными полностью, сидя на табуретке или стоя на фоне драпировок. Эта обнаженность очень интриговала моих внешкольных знакомцев-подростков. Но у нас изначально воспитывалось тактичное отношение к позирующим, особенно обнаженным. А на уроках истории искусств мы уже достаточно насмотрелись картинок неприкрытых тел античных богов и богинь. Не припомню проявления хамства или пошлости по отношению к натурщикам. Они воспринимались уважительно как необходимый атрибут занятия. С некоторыми возникали почти приятельские отношения. Пожилые натурщицы подкармливали вечно голодных интернатцев домашней выпечкой. Запомнился многим натурщик Василий Иванович. Яркий типаж красноармейца-чапаевца с седыми топорщащимися усами. Позировал часто в выцветшей гимнастерке с забинтованной головой или рукой на перевязи. Мог прийти, немного «приняв», и тогда лицо приобретало плотный кирпичный цвет, но сидел неподвижно как монумент весь урок, даже если ученики отвлекались. Его портреты и сейчас висят в школе как образцы.

Выпускной

Время воспринимается в разные периоды жизни по-разному. Для меня последний год учебы и выпуск пролетели мгновенно. Мы переросли школьное детство и с нетерпением стремились в студенческую молодость. Будущее виделось если и не совсем радужно, то вполне безоблачно и предсказуемо.

Конец мая 1974 года. Торжественная линейка в огромном актовом зале нового здания школы. На стендах — выставка лучших работ прошлых лет. Выстроились по классам. Последний звонок. Пятиклашка в пионерском галстуке с колокольчиком. За что-то говорим, благодарим, дарим цветы. Потом едем к однокласснице, ее родители отсутствуют. Рассевшись на полу, полночи болтаем, танцуем, веселимся. С приятелем уходим, когда транспорта еще нет и, окунувшись в ленинградскую белую ночь, пешком идем из центра в наши новостройки, обсуждая будущую жизнь. Впереди выпускные экзамены на аттестат, но это волнует мало. Главное — поступление в институт. Тихо пробираюсь в квартиру, родители спят, ложусь и мгновенно засыпаю.

Эпилог — Пролог

Случается. Редко, но случается. Ощущение счастья настигает много лет спустя, словно свет далекой звезды. Так почти забытые, давно не смотренные черно-белые фотографии вдруг обжигают разноцветием необъяснимого и неосознаваемого раньше счастья беспечности. Я погружаюсь в марево ленинградского июля 1975 года. Сданы выпускные экзамены, впереди вступительные в институт. Перед другими абитуриентами у нас небольшое, возможно только психологическое, но преимущество. Нам не надо, нервничая, с папками и холстами стоять в очереди, ожидая, допустят ли сдавать экзамены или сочтут, что еще не готов. Допуск — это своеобразный первый тур. Члены приемной комиссии сами приходили в школу. Большинство выпускников допускали. Особо толковых брали на заметку и могли их поддержать на экзаменах. А некоторых, очень одаренных и подготовленных, даже рекомендовали к зачислению без экзаменов. Эти редкие случаи, как легенды, передавались от выпуска к выпуску. Школа готовила и необходимые документы. За день до экзаменов мы получили экзаменационный билет с символами Института. И возникло абсолютно необъяснимое, но такое достоверное чувство, что вот оно, главное, свершилось. Из полумрака академических коридоров вывалили на солнечную набережную Невы и двинулись гулять по городу. Дошли до Фонтанки. Здесь у подножия клодтовских коней располагалась лодочная станция. О, это особая уникальная часть истории. В конце мая на Неве открывались станции проката двухвесельных лодочек. Залог — три рубля, часы, документ. Не укладывался в прокатное время — доплачивай. В старших классах мы весной катались, часто парами с одноклассницами. И в этот раз тоже. Первый момент привыкания к тяжелым веслам, а далее — вперед по заполненной лодками Фонтанке, мимо цирка, Инженерного замка, Летнего сада. Выход в Неву был запрещен, но это не мешало с шиком выскочить из-под Прачечного моста и покачаться на волнах от пролетевшей «Ракеты». Обычный маршрут — в канал Грибоедова, затем, развернувшись, возвратиться на прокатную станцию. Но кураж и веселая удаль ведут нас далее в Мойку под Певческий мост, затем Красный, затем под бесконечный Синий, где в темном, почти стометровом туннеле, исчезали звуки и шумы города и, привстав на лодке, можно достать рукой свод моста.

Часа полтора мы забавлялись, обгоняя друг друга, но после Крюкова канала навалилась усталость. По большому кругу подплыли к станции с другого конца Фонтанки. Уже без шуток, можно сказать, на честолюбии и боязни показать слабину перед одноклассницами, подплыли, сдали лодки и разъехались по домам. Тело болело, руки не сгибались. Родители ахнули, увидев натертые веслами пузырящиеся волдыри на ладонях. На следующий день на экзамен я шел слегка скрученный в пояснице и с повязкой на ладонях. Карандаш в первый момент сжал, как весло, успокаивая тремор. Однако азарт экзаменов захлестнул, работа захватила, успел нарисовать и даже помог с натюрмортом той симпатичной мне пассажирке-однокласснице. Сдал. И неплохо. Но сейчас не об этом. Сейчас о закончившемся детстве, беспечной юности и о начале долгого пути к выбранной профессии.

Послесловие

Безусловно, путь в искусство лежит не только через нашу школу, не только через училища, институты и даже Союз художников. Ранний приход в профессию определенно имеет свои положительные стороны, хотя есть те, кто видит ущерб от такого ранневозрастного обучения. Ведь то, что в юном возрасте проявляется сильное художественное увлечение и появляются творческие цели, дает шанс на духовное развитие. А как сложится дальше …

Много прошло времени, но так или иначе школьная связь сохраняется. Мы существуем в одном пространстве: сталкиваемся по работе, встречаемся на выставках, и, если даже долго не видимся, живя в разных городах и странах, ревниво следим за успехами соучеников и радуемся им. Печалимся об ушедших. Помним.

И наши воспоминания объединяет некий дух товарищества, незримая нить общности тех, кто может сказать: «Мы учились в СХШ».