ИСТОРИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ

Александр Пученков

 

 

 

Крым в огне Гражданской войны (1917—1920)

 

Данная статья — краткий обзорный очерк, в котором предпринята попытка рассмотреть основные события, происходившие в Крыму в период от Февральской революции 1917 года и до исхода Русской армии генерала П. Н. Врангеля с территории полуострова в ноябре 1920 года, знаменовавшего собой, по сути, окончательную победу большевиков в Гражданской войне в европейской части России. За недолгие месяцы своего правления П. Н. Врангель успел стать символом воскресшего южнорусского Белого движения, которое он возглавил весной 1920 года^[1] после отставки генерала А. И. Деникина — в тот момент, когда белые войска, разбитые и надломленные, подошли, как им казалось, к последней черте. Врангель, в полной мере осознававший всю степень своей ответственности за судьбу десятков тысяч усталых и измученных людей, сумел добиться едва ли не невозможного: главком не только подарил белогвардейцам надежду на продолжение борьбы, но и в известной степени спас честь Белого движения. Именно врангелевскому периоду и будет посвящена заключительная, самая большая по объему часть этой статьи.

Выбор автором именно Крыма как региона, ставшего предметом критического анализа, отнюдь не случаен: на наш взгляд, в рассматриваемый период этот уникальный полуостров был своеобразной фотографией всей многослойной и абсолютно непредсказуемой по самой природе своей России — правда, в миниатюре. В период революции и Гражданской войны Крым последовательно прошел все стадии конфликта, характерные для междоусобицы, а простое перечисление событий того времени позволяет как нельзя более наглядно осознать всю степень ожесточения, царившего в ту пору в регионе. После бескровного установления в Крыму власти Временного правительства в благодатный край пришел хаос: сначала здесь хозяйничали плохо обученные своему политическому ремеслу представители советского правительства Республики Тавриды, несмотря на отдельные вспышки матросского террора, все же как-то пытавшиеся умерить кровавые страсти; затем к власти пришло мало поддающееся какой-то политической аттестации правительство генерала Матвея Сулькевича, власть которого всецело зависела от поддержки немцев; после же поражения последних в Первой мировой войне и исхода их из Крыма настало время Второго Крымского краевого правительства, в котором доминировали кадеты. Либеральный кабинет под председательством Соломона Крыма был настроен по отношению к населению подчеркнуто миролюбиво: при кадетах на территории полуострова, казалось, установились спокойствие и тишина — в той степени, в какой это было возможно в условиях Гражданской войны; после же их падения к власти вновь пришли большевики, правда, теперь уже «умеренные», продержавшиеся у власти совсем недолго, всего 72 дня; наконец, дольше всех Крым контролировали белогвардейцы — сперва под началом Антона Ивановича Деникина, а после его отставки — Петра Николаевича Врангеля.

Короткое время владычества Врангеля стало лебединой песней Белого движения. После его исхода на чужбину, на рубеже 1920—1921 годов, в Крым усилиями победителей-большевиков пришел неслыханный террор — завершающий аккорд Гражданской войны в европейской части России. Разумеется, жители Крыма, пережившие столь частую смену правящих политических режимов, были в них разочарованы. К 1921 году угодившее под красное колесо население России в большинстве своем уже утратило какие-либо иллюзии относительно подлинных физиономий практически всех властителей, промелькнувших перед ним в причудливо-уродливом калейдоскопе «человеческой комедии» за ничтожный по историческим меркам отрезок неполных четырех лет революции и Гражданской войны. Крым в этом плане не просто мало чем отличался от остальной страны: в 1917—1921 годах на полуострове можно было увидеть всё — красный террор и нередкие случаи самосуда со стороны белогвардейцев; германскую оккупацию и союзную интервенцию; самые разнообразные по своим политическим пристрастиям и по степени презрения к человеческой жизни правительства; примеры удивительного самопожертвования, сочетавшиеся с не менее удивительной алчностью, продажностью и беспрецедентным цинизмом; расцвет науки и культуры на полуострове, поразительным образом соседствовавший с доселе невиданной на территории «русской Ривьеры» агрессией в отношении ближних своих. Словом, Крым затронули все мерзости Гражданской войны, благоглупости самых разных политических режимов; особенность политических событий в Крыму проявлялась, на наш взгляд, лишь в том, что — и в этом кардинальное отличие от остальной России — полуостров затягивался в воронку Гражданской войны постепенно, изначально бо`льшая часть населения не желала принимать участия в братоубийстве, с недоумением и презрением взирая на грязную и жестокую политическую возню. Склонности к борьбе «всех против всех» как, скажем, было в ту пору на Северном Кавказе, у жителей региона, очевидно, не было; здесь, в благодатной Тавриде, классовое расслоение было не столь очевидно, и крымское общество, видимо, старалось отдавать предпочтение политическим методам решения существующих проблем, а не силовому варианту, вспышки террора носили очаговый характер, хотя и оставляли в сознании крымчан больший след, чем у их соотечественников, проживавших на материке. Неспособность местных сил к созданию своей дееспособной власти привела к тому, что Крым с удивительной легкостью переживал смену одного политического режима другим, относясь к этому довольно равнодушно. Некая «курортная ленца» служила своеобразным иммунитетом от тех жестокостей и беспредела Гражданской войны, которые были характерны для тех же Киева и Петрограда. Крым, в отличие от остальной России, знал в то время и периоды относительного, естественно, по меркам той эпохи затишья, когда благодатная земля, самой природой призывающая человека наслаждаться совершенством мироздания и получать удовольствие от «покоя и воли», на время умиряла страсти и полуостров погружался в привычную сиесту, отличаясь тем самым от неизменной в своей тяге к братоубийству остальной России. К моменту окончания междоусобицы, в период, когда материковая Россия, казалось бы, успокоилась, тяжко израненная ужасами братоубийства и военного коммунизма, Крым, напротив, дошел до пика своей Гражданской войны.

В 1920 году совершенно неожиданно Крым вышел на авансцену переживаемого Россией общенационального кризиса: именно здесь в последние дни врангелевской эпопеи было суждено прозвучать последним залпам большой Гражданской войны, здесь в окаянные дни красного террора звероподобная сущность братоубийства в неистово жестокой форме проявила себя ярче, чем где бы то ни было. Наконец, отсюда, из Крыма, ушли на чужбину почти 150 тысяч наших соотечественников. Подавляющее большинство из них никогда уже не вернулось на родину.

150 тысяч соотечественников стали изгнанниками, и минимум 12 тысяч — жертвами красного террора. Наверное, уже сами по себе эти цифры показывают, что междоусобица в Крыму не была просто ничем не отличающимся от общей картины эпизодом Гражданской войны в России; скорее они свидетельствуют о том, что на конечном этапе противостояния события на полуострове были уже своего рода отражением этой эпохи.

Таврическая губерния представляла собой к 1917 году своеобразную административную единицу Российского государства. Она складывалась из двух различных по параметрам частей: Северной Таврии (Днепровский, Мелитопольский и Бердянский уезды), населенной преимущественно украинцами, и многонационального, многоконфессионального Крыма (Симферопольский, Ялтинский, Феодосийский, Евпаторийский, Перекопский уезды). Особым статусом градоначальств в губернии обладали Керчь-Еникале и Севастополь — база Черноморского флота. Территория Таврической губернии по январской переписи 1897 года составляла 53 053 кв. верст; население полуострова по переписи 1917 года составляло 808 903 человека, а его национальный состав без преувеличения можно было бы назвать уникальным: русские и украинцы составляли 49,4 % (399 785 человек), крымские татары и турки — 26,8 % (216 968), евреи, включая крымчаков, — 8,4 % (68 159), немцы — 5,1 % (41 374), далее греки, армяне, болгары, караимы и прочие — всего 34 национальности.^[2]

Февральская революция привела к крушению прежней формы государственности. Как в центре, так и на окраинах практически никто из начальников губерний не встал на защиту рушившейся монархии — Крым в этом отношении не стал исключением: население, по сути, даже не заметило, как власть выпала из рук прежней администрации. Полагаем, следует признать, что Февральская революция, смена власти и формы правления были встречены большинством крымчан скорее с безразличием, нежели с восторгом или неприятием. Иное дело — так называемые общественные деятели, как в ту пору было принято называть, как правило, оппозиционно настроенных по отношению к самодержавию политиков. «Первое ощущение после получения телеграммы от комитета Государственной Думы, а потом от кн. Г. Е. Львова, было ощущение светлой радости. Эта радость охватила всех. Никакого протеста против переворота не было. Власть просто вывалилась из рук правительства», — вспоминал Н. Н. Богданов, в 1917 году — комиссар Временного правительства в Таврической губернии, а затем — участник Ледяного похода Добровольческой армии и министр внутренних дел в кабинете Соломона Крыма.^[3] Постепенно рутина будничных дел захватила новую власть, которая начала «обживаться» и в Крыму — медленно и неторопливо, без той лихорадочной спешки, которая была характерна для того же Петрограда.

Новая власть была настроена миролюбиво по отношению к прежним властителям. Показательна ситуация с некоторыми представителями династии Романовых. У местного населения она не вызвала никакого неудовольствия, напротив, источники отмечают сочувствие, проявленное по отношению к прибывшей в Крым группе родственников отрекшегося государя Николая II. В имении Ай-Тодор расположились: вдовствующая императрица Мария Федоровна, великий князь Александр Михайлович, адмирал, один из организаторов военной авиации России, великая княгиня Ольга Александровна и их родственники; в имении Дюльбер — великий князь Петр Николаевич с женой и детьми; в имении Кореиз — Юсуповы; в имении Чаир — бывший Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Выезды Романовым были запрещены, телефонная связь отсутствовала; они находились под постоянной охраной — фактически Романовы были под домашним арестом. 26 апреля в связи с распространением слухов о готовящемся заговоре монархистов Севастопольский совет направил в Ялту специальную комиссию во главе с подполковником А. И. Верховским, будущим военным министром Временного правительства. В результате ссыльные подверглись ночному бесцеремонному обыску, угрозам и тривиальному ограблению, что было покрыто Временным правительством. «Тайников не оказалось», — констатировала комиссия в отчете об обыске, специально составленном для министра юстиции А. Ф. Керенского, отмечая, что у Романовых было изъято большое количество личных писем.^[4]

В декабре 1917 года, в период первой вспышки матросского террора, над Романовыми навис дамоклов меч расстрела, на чем настаивал Ялтинский совет и чему не без труда воспрепятствовал комиссар Севастопольского совета Ф. Л. Задорожный. Только в мае 1918 года, после того как немецкие оккупационные силы заняли полуостров, а местная советская власть пала, Романовы смогли вздохнуть свободно; впоследствии они покинули Крым, избежав тем самым участи родственников на Урале и в Петрограде.

Исключительным значением обладали события на Черноморском флоте, ибо он был организацией общероссийской и всегда и во все времена играл определяющую роль в жизни полуострова. В условиях революции на особое положение выдвинулась фигура сильного и инициативного командующего флотом адмирала А. В. Колчака, в будущем Верховного правителя России и вождя Белого движения. До поры до времени Колчак воспринимал произошедшую революцию и смену власти как свершившийся факт, с которым следует считаться, при этом адмирал, несомненно, попытался стать фактическим руководителем революционного движения на Черноморском флоте, стараясь, по словам историка А. В. Смолина, «поддерживать репутацию человека, преданного революции и учитывающего настроения матросских масс».^[5] Харизма и исключительный профессионализм Колчака способствовали тому, что разложение моряков-черноморцев развивалось гораздо более медленными темпами, чем на Балтфлоте; здесь, на Черном море, энергия революционного порыва поначалу была обращена в более спокойное русло. «При возникновении событий, я поставил первой задачей сохранить в целости вооруженную силу, крепости и порты, тем более что получил основания остановить появление неприятеля в море после 8 месяцев пребывания его в Босфоре. Для этого надо было прежде всего удержать командование, возможность управлять людьми и дисциплину. Как хорошо я выполнил это — судить не мне, но до сего дня Черноморский флот был управляем мною решительно, как всегда. Занятия, подготовка и оперативные работы ни в чем не были нарушены и обычный режим не прерывался ни на один час. Мне говорили, что офицеры, команды, рабочие и население города доверяют мне безусловно, и это доверие определило полное сохранение власти моей как Командующего, спокойствие и отсутствие каких-либо эксцессов. Не берусь судить, насколько это справедливо, хотя определенные факты говорят, что флот и рабочие мне верят», — писал А. В. Колчак.^[6] «Дисциплинированность нашего флота сыграла в данном случае огромную роль, и переход к новым формам военного быта не принял здесь столь критических форм, как это было в Балтике, особливо в Кронштадте. Не забывайте, кроме того, громадную разницу в положении во время переворота нашего флота и Балтийского. Там флот был затерт во льдах, а мы должны быть готовы к бою каждую минуту. Здоровый инстинкт матросских и солдатских масс подсказал флоту, что дисциплина на военных судах не должна дрогнуть ни на одну минуту, ибо враг не ждет, пока мы закончим революцию», — с удовлетворением заявил Колчак корреспонденту «Русских ведомостей».^[7] Вскоре, однако, ситуация изменилась. Матросы, обладавшие, по удачному выражению историка М. А. Елизарова, «до, после и в период Февральской революции» своей «„партийной“, флотской и матросской идеологией»^[8], хотя и не записанной в программах и уставах, отныне стремились руководствоваться только ею, не очень-то обращая внимания на прежние чины и авторитеты; своеобразно понимаемые ими понятия «правда» и «справедливость» с каждым днем все более и более расходились с устремлениями офицерского корпуса флота и самого Колчака. С каждым днем взаимный антагонизм «верхов» и «низов», а в данном случае матросской массы и офицеров, становился все более очевидным, а взаимное ожесточение и абсолютная неготовность к диалогу дали в Крыму свои кровавые всходы и в первые месяцы после Октября, и в особенности в разгар Гражданской войны. После известных июньских событий 1917 года в Севастополе Колчак оставил свою должность. Флот тем временем все в большей и в большей степени превращался из структуры сугубо военной в ключевой фактор политической жизни региона.

Октябрь был встречен населением полуострова достаточно апатично и равнодушно: за летние месяцы 1917 года люди по всей России настолько устали от постоянных потрясений, что восприняли произошедший в Петрограде переворот как еще одну политическую метаморфозу бурного на события года. Значительная часть крымчан отнеслась к новой власти по меньшей мере настороженно. Проявлять оппозиционные настроения становилось тем временем делом опасным, поскольку уже первые шаги большевиков показывали, что в безволии и отсутствии решительности в борьбе с оппонентами их упрекнуть невозможно. До Крыма новости из Петрограда вначале доходили в виде слухов, но вскоре местные сторонники В. И. Ленина сами начали демонстрировать, какими именно методами они собираются прокладывать дорогу «в царство свободы».

Виднейшей фигурой в дни установления советской власти в Крыму был Ю. П. Гавен, делегированный ЦК РСДРП(б) осенью 1917 года на полуостров. «В конце сентября 1917 г. я получил поручение от ЦК нашей партии отправиться в Крым для руководства партработой. Директивы ЦК передал мне через покойного тов. Свердлова. Помню, что Яков Михайлович торопливо, кратко и очень ясно — это был его стиль — отчеканивал:

„Вопрос о взятии власти пролетариатом — вопрос нескольких дней. Во всех промышленных центрах пролетарские силы уже достаточно созрели. На юге же, особенно в Крыму, наши дела обстоят плохо. Там — полное засилье социал-соглашателей. А это особенно печально, если принять во внимание значение Севастополя, как военного порта. Ближайшая важнейшая задача — превратить Севастополь в революционный базис Черноморского побережья… Спеши. Подбодри хорошенько крымских ребят. Нарисуй им картину той революционной бодрости<,> пламенного энтузиазма и боевого пыла, каким охвачен питерский пролетариат. Крымчаки (в данном случае речь идет обо всем населении полуострова. — А. П.) должны чрезвычайно напрягаться, чтобы подогнать события, которые мчатся вперед бешеным темпом. Еще раз подчеркиваю: в центре внимания — Севастополь и Черноморский флот. Севастополь должен стать «Кронштадтом юга»“».^[9] И действительно, Севастополь и Черноморский флот всегда были намного «левее», чем весь остальной полуостров в целом. Как и в Петрограде, в пределах Таврической губернии главными приверженцами осуществления насилия в отношении противников революции были радикально настроенные матросы, для которых основным средством ведения политической борьбы почти сразу стал террор.

Центром политической жизни полуострова помимо Симферополя также был Севастополь, который захлестнула волна самосудов^[10], наиболее зловещим примером которых может быть названа знаменитая «еремеевская ночь» 23 февраля 1918 года, продолжение предыдущего акта избиений офицеров в декабре 1917 года. Выступивший в роли одного из главных инициаторов расправы над офицерством главный комиссар Черноморского флота В. В. Роменец в своих воспоминаниях описал случившееся с ужасающей и прямодушной откровенностью: «Случилась жестокая расправа с врагами рабочих и крестьян<,> и в одну из ночей врагам было отведено свое место в количестве 386 человек за боновым заграждением».^[11] По боеспособности флота своими же руками был нанесен страшный удар. Узнавший об этой трагедии А. В. Колчак писал: «Сейчас я прочел в газетах о двухдневных убийствах офицеров в Севастополе — наконец-то Черноморскому флоту не стыдно перед Балтийским. Фамилий погибших, конечно, не приводится, но думаю, что погибло много хороших офицеров».^[12] Страшная «механика» февральской расправы приводится в сбивчивом описании М. Жирар — вдовы отставного подполковника С. И. Жирара, ставшего одной из жертв той ночи: «В ночь на 22 февраля в 2 часа ночи во двор вошла группа матросов в 20—25 человек и велела мужу моему отставному подполковнику Сергею Ивановичу Жирар идти с ними в Революционный комитет якобы для выяснения личности и затем повели его к Историческому бульвару, а два матроса остались с ружьями у калитки, и когда их спросил квартирант, можно ли жене дать успокоение, что это правда, они сказали — пускай не ждет, их повели на расстрел — и когда всей группе этот же квартирант говорил: зачем такого человека берете, мы его знаем, он нигде не замешан, ответили: все равно все офицеры из одного теста. Прошу выдать мне свидетельство о смерти случайной жертвы нигде на замешанной, так как я должна хлопотать о пенсии его для себя и двух малолетних детей, оставшихся без средств для существования…»^[13]

Ужас был в том, что, по справедливому определению крымских историков А. Г. и В. Г. Зарубиных, произошедшее в феврале 1918 года было только репетицией последующего красного террора.^[14] Расправа с оставшимися в Крыму врангелевцами в конце 1920 года затмит своей жестокостью многие кровавые эксцессы на территории полуострова, в том числе и «еремеевские ночи» в Севастополе, тогда же, в начале 1918 года, маховик террора лишь начал раскручиваться.

После прихода к власти большевиков усилился национализм крымских татар, решивших в тот момент сделать ставку на самоопределение Украины и поддержку власти Центральной рады. В воззвании Севастопольского военно-революционного комитета утверждалось, что «Севастополь — в опасности!»; не только Севастополю, но и всему Крыму «грозит военная диктатура татар»; повсюду «шныряют тайные агенты Рады и татарского штаба».^[15] Немалую роль играли так называемые «эскадронцы», то есть вернувшиеся с германского фронта кавалерийские части, набранные только из татар и устроившие в Евпатории и Феодосии настоящую охоту на большевиков и их агитаторов.^[16] Севастопольский ВРК предлагал всем желающим записываться в Черноморский революционный отряд, «недавно смело разбивший реакционные банды Корнилова»^[17], и призывал бороться с «военной диктатурой татар».^[18] Во второй декаде января советской властью было ликвидировано «татарское восстание» — попытка наступления местных националистов на Севастополь. 14 января 1918 года большевиками был взят Симферополь, лидер националистов Д. Сейдамет бежал в Константинополь, а татарское националистическое движение ушло в подполье, вновь активизировавшись лишь после падения советской власти в Крыму и прихода немецких оккупационных сил на полуостров. Сам факт возрождения татарского движения после ухода большевиков в конце весны 1918 года наглядно свидетельствовал о том, что для татарских националистов, как справедливо заметил большевик В. А. Елагин, советская власть «оставалась русской, говорила на чуждом для татар языке», а крымские большевики в 1918 году «не смогли разрешить национального вопроса».^[19] «Собственно говоря, — вспоминал видный участник установления советской власти в Крыму И. Фирдевс, — в 1918 г. кроме большевиков, единственной реальной силой, которая была организована и политически могла сгруппировать вокруг себя, было национальное движение татар. Это национальное движение было, так сказать, одним из таких мощных факторов, к овладению которым нам нужно было стремиться. Все наши попытки в период 1918 г. овладеть этим национальным движением и направить его в русло советской власти нам не удавались».^[20]

В марте 1918 года была образована Социалистическая Советская Республика Тавриды — первый опыт советской власти в Крыму. Правда, длилось время Республики Тавриды совсем недолго: справиться со сложнейшими вызовами эпохи ей оказалось не под силу. Местная советская власть была слишком слаба, для того чтобы оказать серьезное сопротивление такому мощному фактору, как германские оккупационные силы во главе с генералом Р. фон Кошем.

Оккупанты, пользуясь подписанным с Центральной радой договором, приступили к фактической оккупации Украины, причем Крым оккупировался немцами, что называется, «по умолчанию» — пользуясь правом сильного. Советская Россия считала полуостров своей территорией и пыталась дипломатическим путем помешать немцам, по выражению В. И. Ленина, «мимоходом слопать» Крым.^[21] Однако немцы не обращали никакого внимания на увещевания большевиков и упрямо гнули свою линию, действуя, по словам известинца Ю. М. Стеклова, по принципу «чего моя нога хочет».^[22]

В апреле 1918 года началось наступление немцев по всему побережью, не встречавшее практически никакого сопротивления, несмотря на уверения Военно-морским комиссариатом Республики Тавриды населения в том, что флот и «Революционный Севастополь <…> решили до последнего вздоха стойко защищать благополучие Крыма от различных посягательств со стороны различных банд, руководимых предателями интересов трудящихся во главе с австро-германским генералом Макензеном и другими империалистами».^[23] Однако плохо вооруженные отряды матросов и рабочих (одним из крупнейших отрядов руководил знаменитый матрос А. В. Мокроусов), численность которых, по воспоминаниям рабочего Севастопольского порта Колосова, не превышала 200 человек^[24], не смогли сдержать наступление немцев. К 25 апреля 1918 года все отряды оставили позиции и перешли на суда и береговые укрепления.^[25] Местная советская власть оказалась без какой-либо вооруженной поддержки. Одновременно, стараясь опередить немцев, вела наступление Крымская группа украинских войск под командованием бывшего офицера Русской императорской армии П. Ф. Болбочана. Болбочану ставилась задача, опережая немецкие войска на линии Харьков—Лозовая—Александровск—Перекоп—Севастополь, очистить Крымский полуостров от большевиков и занять Севастополь. При этом предполагалось, что флот будет включен в состав вооруженных сил Украинской Державы.^[26] Однако немедленно по занятии Крыма командующий немецкой группировкой в Крыму генерал Кош предъявил Болбочану ультиматум: украинским военным предлагалось, сдав оружие, немедленно покинуть территорию полуострова под сопровождением немецкого конвоя на правах интернированных из независимого государства.^[27]

1 мая 1918 года оккупационные войска овладели Севастополем, сразу же начав производить расправу с местными большевиками и сочувствующими. Активное участие в расправе принимали и гайдамаки, превосходившие немцев в жестокости. К населению города, не принимавшему участия в политике, отношение со стороны немцев «в громадном большинстве случаев было корректное, благодаря высокой дисциплине войск. Случаев грабежа и мародерства не было, но по отношению к портовым и морским властям было проявлено полное их игнорирование», как вспоминал очевидец.^[28]

Неприятелю достались значительные трофеи: 7 линкоров, 3 крейсера, 12 эсминцев, 15 подводных лодок, 5 плавучих баз, 3 румынских вспомогательных крейсера, несколько крупных торговых судов, учебных кораблей, минных заградителей, гидроаэропланы (1-й и 2-й бригад воздушного флота полностью), много мелких судов, большие запасы сырья и продовольствия, значительное число пушек, мин, бомбометов, радиотелеграфная станция и многое другое. Машины и пушки на кораблях обнаружены были в рабочем состоянии, разбитыми оказались только компасы и подзорные трубы. 3 мая, после захвата Севастопольской морской базы, украинские флаги были спущены и подняты германские.^[29] Расчет украинцев на передачу им Черноморского флота не оправдался.

Итак, к 1 мая 1918 года советская власть в Крыму пала. Ей на смену пришли германские оккупационные силы под командованием генерала Коша (три пехотные дивизии и конная бригада). Обыватели с трудом привыкали к мысли о том, что «Крым стал немецким и, наверное, на очень долгое время».^[30] Пытавшееся бежать из Симферополя руководство Таврической ССР во главе с председателем СНК Таврической ССР А. И. Слуцким недалеко от Алушты, у деревни Шумы, было арестовано и расстреляно крымскими татарами.^[31]

В Крыму, как в свое время на Украине, оккупанты быстро установили порядок, то есть режим наиболее выгодного для себя управления благодатным краем, революционная анархия была ими ликвидирована, а местные политические силы вели свою деятельность чрезвычайно осторожно, фактически подчинившись немцам.^[32]

Германию привлекало уникальное геополитическое положение полуострова — своеобразного моста между Европой и Азией.^[33] По словам военного министра Центральной рады А. Т. Жуковского, «немецкая политика давно повернула взгляд на Крымский полуостров и предвидела большие выгоды для интересов своей власти. Для них необходимы были занятие Севастополя и добыча в самое ближайшее время стратегического пути Берлин—Севастополь—Черное море и Центральная Азия».^[34] При этом Германия, естественно, не желала видеть Крым по-настоящему независимым государством, воспринимая его в первую очередь как источник продовольствия и различного рода ценностей. В повседневную жизнь края оккупанты особо не вмешивались — было уже не до этого: события на Западном фронте в ту пору были важнее, сил на полноценную диктатуру в Крыму у немцев уже не было, устроить «новый германский порядок» на полуострове в полной мере им не удалось. Вместе с тем главный приоритет был соблюден: при поддержке германского руководства пост премьер-министра Крымского краевого правительства получил генерал-лейтенант Русской императорской армии М. А. Сулькевич, приступивший 5—6 июня 1918 года к формированию своего кабинета.

Американский историк П. Кенез назвал Сулькевича «крымским Скоропадским», акцентируя внимание на его прогерманской политике.^[35] В свою очередь, в советской литературе для оценки личности Сулькевича не могли подобрать другой характеристики, кроме как «приказчик» у немцев.^[36] Конечно, такая аттестация слишком однобока, но нельзя не признать и того, что М. А. Сулькевич казался немцам исключительно удобной фигурой: царский генерал, литовский татарин по происхождению (это придавало правительству национальный характер), мусульманин, убежденный противник всякого рода революций, человек, «в Крыму совершенно неизвестный» и не имевший, как выразился осведомленный В. Д. Набоков, «никакого политического прошлого и никакой политической программы».^[37] Немцы были убеждены, что Сулькевич сохранит в Крыму спокойствие и порядок и обеспечит для них режим наибольшего благоприятствования. Кандидатура Сулькевича показалась германскому командованию наиболее для себя удобной, поэтому именно он и получил «ярлык» из рук оккупационных властей.

Политические взгляды Сулькевича очевидны: генерал был убежденным монархистом и противником большевизма. Как следствие, кабинет Сулькевича проводил правую политику, не пытаясь, в отличие от гетмана П. П. Скоропадского, заигрывать с представителями самых разных партийных течений.^[38] По своему составу кабинет представлял собой причудливое смешение разных национальных сил: представитель татар Д. Сейдамет получил портфель министра иностранных дел, немецкий колонист Т. Г. Рапп — министра земледелия, В. С. Налбандов, в жилах которого текла немецкая и армянская кровь, стал министром народного просвещения, а граф В. С. Татищев принял на себя управление министерством финансов.

Несмотря на, видимо, недостаточный для правителя Крыма в революционное время масштаб личности, генерал Сулькевич относился к своей должности на редкость серьезно и старался отстаивать интересы маленького полуострова на всех уровнях и во всех вопросах. И если в отношениях между Германией и Крымом правила игры диктовали немцы, то в отношениях с Украинской Державой гетмана П. П. Скоропадского все было совсем иначе: Крым не считал себя продолжением Украины и в этом вопросе занял абсолютно принципиальную позицию. Опытный кадровый дипломат Н. В. Чарыков, получивший осенью 1918 года приглашение от Сулькевича занять пост министра народного просвещения, а также принять кураторство над внешними сношениями, вспоминал, что в беседе с ним генерал признался, что «все, чего он хочет, это чтобы когда-нибудь его вспомнили как „хорошего дворника“, который помог сохранить для Российского государства его драгоценность, Крым».^[39]

Особый интерес вызывают отношения Крыма и Украины. И Центральная рада, и правительство гетмана Скоропадского стремились к включению Крыма в состав Украины. Германии же, бесспорно, было выгодно существование двух вассальных режимов на Юге бывшей Российской империи — Скоропадского и Сулькевича. Как следствие, Берлин запугивал Сулькевича угрозой превращения Крыма в часть Украины — так было легче держать Крым в узде; Скоропадского же успокаивали в том духе, что скоро все территориальные притязания Украины будут удовлетворены. Примечательно, что вплоть до установления в России общенационально признанной власти Крым де-факто считал себя независимым государством, хотя местные политики и осознавали, что судьба полуострова — будет ли он в составе «державы» Скоропадского или же будет самостоятельным — фактически решается в Берлине, что и продемонстрировала история работы дипломатической миссии В. С. Татищева в германской столице. Татищев с подачи своего патрона генерала Сулькевича поставил перед германским руководством вопрос о признании на межгосударственном уровне независимости Крыма. Конечно же, немцы более чем холодно встретили дипломатические инициативы нового государства, заявив о том, что «в связи с настоящим международным положением» Германия не считает возможным объявить «о признании государственной независимости Крыма».^[40] Миссия Татищева, таким образом, провалилась, а германский генерал Кош прямо заявил Сулькевичу о том, что «окончательная судьба Крыма должна определиться позднее».^[41] Как, кто и когда будет определять судьбу Крыма — об этом Кош Сулькевичу ничего не сказал.

В Черноморском флоте, не избавившемся от митинговых традиций 1917 года, продолжалось брожение. Боеспособность экипажей кораблей была сведена к минимуму. «Боевой флот, как таковой, совершенно не существовал, но в то же время на каждом корабле был свой комитет, который обращал корабль в плавучую латифундию», — вспоминал в начале 1920 года бывший Главком Вооруженными силами республики И. И. Вацетис.^[42]

Судьба Черноморского флота оказалась трагичной: немцы предъявили советской власти требование выдать им весь флот «для использования во время войны в мере, требуемой военной обстановкой».^[43] Предвидя это, еще 22 марта 1918 года коллегия Наркомата по морским делам составила доклад, адресованный в СНК. В докладе предлагалось принять меры к переводу флота из Севастополя в Новороссийск, а также к уничтожению того имущества, которое вывезено быть не может.^[44] Выигрывая время, Ленин готов был обещать немцам выполнение их требований по возвращению флота, но сам придерживался по этому вопросу своей точки зрения. Участь флота была решена. Он должен был либо отойти к немцам, либо быть затоплен. Советский лидер принадлежал к числу сторонников затопления, да и вообще в это время, по словам В. Д. Бонч-Бруевича, В. И. Ленин «весьма пессимистически смотрел на будущее и ждал всяческих осложнений».^[45] 24 мая 1918 года Ленин начертал собственноручную резолюцию на докладной записке, посвященной положению Черноморского флота: «Ввиду безвыходности положения, доказанной высшими военными авторитетами, флот уничтожить немедленно».^[46]

Севастополь в это время лихорадило, в городе опять начались митинги, резолюции. В частности, команды кораблей «Свободная Россия» и «Воля» решили вновь пригласить на пост командующего флотом адмирала М. П. Саблина, которому, по словам его сослуживца В. А. Кукеля, «верили и которому флот несомненно готов был подчиниться».^[47] Михаил Павлович согласился принять эту должность, но при условии, если ему будут беспрекословно повиноваться, а над кораблями флота вновь будет поднят «нейтральный» — (не украинский и не красный) — Андреевский флаг. Выступая на заседании исполкома Центрофлота, Саблин заявил: «…я всю жизнь почти прожил в Севастополе, вырос на море, всю жизнь провел на палубе, мне дорог флот, и я в таком случае буду считать честью исполнить возложенные на меня обязанности», оговорив при этом, что готов принять на себя эту должность «только при условии полного выяснения вопроса о том, кто является противником, какова политическая обстановка и каково отношение к ней команд, т. к. в противном случае нельзя отдавать приказаний и требовать их исполнений».^[48] В политическую фигуру Саблин, несомненно, порядочный человек и настоящий патриот, так и не превратился — харизмой лидера и вождя, подобной той, которая была у Колчака, он не обладал. Служивший в оперативной части Черноморского флота полковник С. Н. Сомов, может быть, не совсем обоснованно называл Саблина «кабинетным адмиралом». Он же, вероятно, справедливо писал: «Будь на месте Саблина адмирал Колчак, было бы что-нибудь одно: или флот снес бы Севастополь, или большевики были бы выметены из него».^[49]

На практике же получилось иначе: Севастополь не оказал большевикам во время их владычества организованного сопротивления и также безропотно покорился немцам.

Самый же острый вопрос — о передаче флота немцам — разрешился самым драматическим образом, ровно так, как это и должно было произойти в условиях междоусобицы и раскола общества: часть эскадры ушла в Севастополь — фактически под власть немцев; в свою очередь, те моряки, которые подчинились приказу председателя СНК В. И. Ленина, затопили остаток эскадры в Цемесской бухте под Новороссийском.^[50]

Этому предшествовала поистине драматическая история.

Не желая передавать корабли немцам, за несколько часов до занятия Севастополя войсками генерала Коша, ночью 30 апреля, часть флота увели в Новороссийск. Оставшиеся в Севастополе команды линкоров «Воля» и «Свободная Россия», узнав о решении части эскадры уйти в Новороссийск, передали в их адрес сообщение сигнальными флагами: «Уходящих силой своих пушек заставим остаться». Ответный сигнал гласил: «Произведем минную атаку и потопим вас на месте».^[51] После этого «обмена любезностями» решившие уйти в Новороссийск корабли начали свой поход. Выходившие из Севастополя корабли с красными, Андреевскими или украинскими флагами подвергались обстрелу со стороны немецкой артиллерии. «Замыкал шествие миноносец „Керчь“. На всякий случай, чтобы кто-нибудь не вздумал вернуться», — вспоминал большевик П. Марченко.^[52] Во избежание опасности быть обнаруженными немецкими кораблями и подводными лодками, под страхом быть выброшенными за борт матросам следующей в Новороссийск эскадры было категорически запрещено курить на палубе. В Новороссийск корабли прибыли на вторые сутки похода.^[53] «Радость, с какой мы, моряки, встречали каждый входящий корабль, можно сравнить только с радостью встречи с другом, которого считал погибшим», — описывал приход кораблей из Севастополя в Новороссийск комиссар эсминца «Капитан Сакен» большевик С. Г. Сапронов.^[54] К 1 мая в Новороссийск пришли «Керчь», «Калиакрия», «Пронзительный», «Пылкий», «Поспешный», «Гаджибей», «Живой», «Лейтенант Шестаков», «Капитан-лейтенант Баранов» и несколько транспортов, на которых были отступившие красные войска, защищавшие Крым и разное военное снаряжение и продовольствие. Через сутки абсолютно неожиданно для всех в Новороссийск пришли оставшиеся суда во главе с командующим флотом — 2 дредноута и 6 миноносцев. При выходе из Севастополя эскадра подверглась сильному обстрелу, не дав по приказанию Саблина, не желавшего разрушать город, ни одного ответного залпа. «С приходом флота в Новороссийск, авторитет адмирала Саблина как командующего поднялся. Хотя он и был политическим тупицей, но тем не менее был опасен. Всем нам пришлось добиваться его замены», — вспоминал большевик П. Марченко.^[55] Кораблям удалось на время отсрочить свою неминуемую гибель. Ко 2 мая в Новороссийске сосредоточились 2 новых линкора, 15—16 эсминцев и миноносцев, 2 посыльных судна, 10 сторожевых катеров, 30 пароходов и транспортов. На новороссийском рейде, как вспоминал активный участник событий и сторонник затопления флота С. М. Лепетенко, чувствовалась теснота. Город теперь также был переполнен не только моряками, но и беженцами с Украины и из Крыма, спасавшимися от большевизма.^[56] На кораблях находилось около 100 офицеров и 3500 матросов. Если верить воспоминаниям С. Г. Сапронова, настроение личного состава было «подавленное, безнадежное, как у родных смертельно больного человека… Команды стали редеть».^[57] По словам командира эскадренного миноносца «Керчь» В. Кукеля, Новороссийск — порт, абсолютно не оборудованный для стояния флота, зажатый германскими войсками как с севера, так и с юга; как следствие, всем в Новороссийске было ясно, что гибель флота предрешена.^[58] Временный командующий флотом А. И. Тихменев (адмирал М. П. Саблин в это время находился в командировке в Москве) в этой ситуации был сторонником похода флота в Севастополь. Тихменев глубоко и искренне ненавидел большевиков, считая их недолговечной, а самое главное — глубоко антигосударственной силой. В силу этого Тихменев был убежден, что распоряжение советского руководства по затоплению флота — поистине преступно. Как следствие, топить флот, а значит, по его мнению, подыгрывать политике большевиков, Тихменев не собирался. Противники затопления во главе с линейным кораблем «Воля» под вымпелом капитана 1-го ранга А. И. Тихменева вышли обратно в Севастополь — фактически на сдачу немцам.^[59] Флот был расколот пополам, трагедия Гражданской войны в этой ситуации проявилась очень отчетливо. 17 июня в половине 12-го часа ночи приготовившиеся к походу суда снялись с якоря и ушли в море «при нескрываемом озлоблении оставшихся в Новороссийске как команд, так и всего населения».^[60] Когда эскадра, уходившая в Севастополь, выстроилась на внешнем рейде, то на передней мачте «Керчи» взвился сигнал: «Судам, идущим в Севастополь. Позор изменникам России!» Немцы поступили с эскадрой, пришедшей в Севастополь, достаточно предсказуемо: они сразу объявили корабельные команды военнопленными, выставили близ кораблей своих часовых и подняли на них германские военно-морские флаги. В своих воспоминаниях Тихменев высказался о мотивах своего решения предельно четко и ясно: «…ценою унижения, я решил спасти флот».^[61] Сложно даже представить, что творилось в тот момент в душе у Тихменева…

Командир «Керчи» старший лейтенант В. А. Кукель стал главным организатором затопления кораблей, оставшихся в Новороссийске. 18 июня 1918 года, предварительно заложив в машинное отделение каждого корабля взрывные патроны, в Цемесской бухте команда «Керчи» с короткой дистанции расстреляла все суда Черноморского флота, которые остались в Новороссийске, — всего 14 кораблей. Миноносцы уходили под воду, держа на мачтах сигнал: «Погибаю, но не сдаюсь!»^[62] По воспоминаниям очевидца, Новороссийск «в этот день не работал, и весь присутствовал на похоронах, все было усеяно народом; очень многие не выдерживали такой картины, со слезами на глазах ругали и Советскую власть, и тех, которые ушли в Севастополь».^[63]

Пришедшие в Севастополь корабли получили официальное наименование Отряда русских судов, стоящих в Севастополе. Командование Отрядом принял на себя капитан 1-го ранга Александр Иванович Тихменев. В состав Отряда входили линкор «Воля», эскадренные миноносцы «Беспокойный» (командир — старший лейтенант М. А. Лазарев), «Пылкий» (командир — лейтенант А. Л. Медведев), «Дерзкий» (командир — лейтенант Л. Л. Житков), «Поспешный» (командир — лейтенант Б. И. Желенин), «Живой» и «Жаркий» (командир — мичман Г. М. Галяфре), вспомогательный крейсер «Император Траян» под командированием зауряд-прапорщика А. Г. Алферьева.^[64] Для определения благонадежности чинов Отряда таковым выдавались (видимо, для предъявления немцам) удостоверения о том, что «предъявитель сего ни в каких большевистских организациях не состоял и в походах против Украинской Державы, Дона и Крыма не принимал участия».^[65]

Черноморский флот, претерпевший чудовищную драму затопления в Цемесской бухте, был, конечно, обезглавлен и деморализован. В свою очередь, та часть флота, которая была приведена капитаном 1-го ранга А. И. Тихменевым из Новороссийска в Севастополь, фактически в плен немцам, также находилась не в лучшем техническом состоянии. Остатки Черноморского флота, базировавшиеся в первую очередь в Севастополе, беспощадно разграблялись. В таких условиях полноценной боевой единицей флот ощущать себя, конечно, не мог. Немцы, рассчитывавшие остаться в Крыму надолго, со свойственной им хозяйственностью проводили ремонт наличных кораблей, собираясь увести их в конечном итоге в Германию. Ключи от магазинов, складов и мастерских порта хранились у немецких офицеров, забиравших из них материалы и инвентарь без всяких документов, «причем забор их носит характер, если можно так выразиться, чисто стихийный, не оправдываемый надобностью», — такая информация содержится в докладе капитана 2-го ранга В. Д. Погожева, составленном 13 мая 1918 года.^[66] Немцы и австрийцы грабили все, что только можно, официально именуя это «военной добычей». Начальник всех портов Черноморского флота адмирал А. Г. Покровский наивно вопрошал в одном из документов: что «является „военной добычей“ при настоящей обстановке, когда войска дружественных государств введены в страну по приглашению ее правительства»?^[67]

Новые хозяева вели себя в Крыму бесцеремонно, пользуясь своей силой и безнаказанностью. Неопределенность положения в смысле принадлежности тому или иному правительству флота, Севастополя, имущества флота способствовали тому, что грабежи с территории порта стали каждодневным делом. Помимо немецких, если можно так выразиться, легальных грабителей, хватало и своих, воровавших казенное имущество, не боясь поставленных немецких караулов. Такие кражи стали обыденным явлением.^[68] Доходило до того, что жители города воровали даже габаритные деревянные вещи: корабельные столы, деревянные переборки и даже пианино рубились на дрова и уносились на берег.^[69] Благодаря грабителям от кораблей остались только старые железные коробки, так как германцы сняли все целые механизмы.

После ухода немцев из города на заседании Севастопольской городской думы 16 декабря 1918 года был организован Севастопольский отдел комиссии по исчислению убытков, причиненных германскими войсками в Крыму, председателем которого был назначен генерал-майор М. Б. Щиголев.^[70] Комиссия производила допросы свидетелей для установления точной суммы «убытков ведомств», одновременно производя «поверочные действия путем допросов свидетелей по исчислению убытков частных лиц».^[71] Еще прежде, 9 декабря 1918 года, постановлением Совета министров Крымского краевого правительства была образована комиссия по исчислению «убытков, причиненных в Крыму частным лицам и казне германскими властями во время оккупации».^[72] На заседании комиссии 17 марта 1919 года секретарем комиссии были оглашены результаты работы. Убытки военного ведомства были исчислены суммой в 108 миллионов рублей; убытки морского ведомства — на сумму 449 735 505 рублей 80 копеек; по Севастопольскому порту и учреждениям тыла флота на сумму около 1 миллиарда рублей; по судам Черноморского флота также на сумму около 1 миллиарда рублей. Всего по морскому ведомству сумма убытков исчислялась комиссией примерно 2,5 миллиарда рублей, а убытки частных лиц — примерно 5 миллионов рублей.^[73]

Что же касается судьбы Черноморского флота в период оккупации, то она так и осталась нерешенной. Немцы предложили Украине заплатить им за флот, как за общероссийское имущество, сумму порядка 200 миллионов рублей. Таких денег у Украины не было. В итоге вопрос повис в воздухе, судьба флота так и осталась неопределенной. Чьим был флот во второй половине 1918 года: украинским, крымским, российским или немецким — на этот вопрос с правовой точки зрения ответить крайне сложно.

Особую остроту приобрел вопрос о взаимоотношениях Крыма и Украины. Правительство гетмана П. П. Скоропадского отчетливо понимало значение Крыма для украинской торговли. Скоропадский не единожды получал от своих подчиненных докладные записки подобного плана: «Неясность положения Крыма, главным образом, Севастополя, в высшей степени затрудняет решение очень многих существенных вопросов. <…> По-видимому, вопрос о принадлежности флота и Крыма крайне трудно разрешить на месте, а потому не явится ли правильным решением послать в Берлин специальную миссию для решения столь коренных для Украинской державы вопросов, как вопроса о существовании морской торговли, каковая без обладания Крыма и без военного флота явится лишь фикцией».^[74]

Сам же Скоропадский личных контактов с Сулькевичем не имел, они оборвались, не начавшись. Два генерала понять друг друга не смогли. Скоропадский был убежден, что «Украина не может жить, не владея Крымом, это будет какое-то туловище без ног (курсив наш. — А. П.). Крым должен принадлежать Украине, на каких условиях, это безразлично, будет ли это полное слияние или широкая автономия, последнее должно зависеть от желания самих крымцев, но нам надо быть вполне обеспеченными от враждебных действий со стороны Крыма. В смысле же экономическом Крым фактически не может существовать без нас».^[75] В свою очередь, генерал Сулькевич заявлял в интервью одной из ялтинских газет: «Мое правительство не было ни за Украину, ни против нее, а стремилось лишь к установлению добрососедских отношений, одинаково полезных и нужных как для Украины, так и для Крыма. После того, как я сообщил в Киев о моем новом назначении, я неожиданно получил от украинского правительства телеграмму, адресованную мне как „губерниальному старосте“ на украинском языке. Я ответил, что я не „староста“, а глава правительства самостоятельного края, и что я прошу установить сношения между нами на общественном языке — на русском (курсив наш. — А. П.). Этот мой поступок объявили в Киеве „разрывом дипломатических отношений“. Мы, т. е. Крымское правительство, послали своего уполномоченного в Киев для установления экономического соглашения, но оно там натолкнулось на абсолютно закрытые двери».^[76]

Действительно, в июне 1918 года Украина развернула против Крыма настоящую таможенную войну, решительным сторонником которой выступал сам гетман, по словам которого, эта мера была, может быть, и «слишком решительная, но она по крайней мере приводила Крымское правительство к сознанию, что то направление, которое оно приняло, не может дать счастье Крыму».^[77] По распоряжению украинского правительства все товары, направляемые в Крым, реквизировались. В результате закрытия границ Крым лишился украинского хлеба, а Украина — крымских фруктов. Продовольственная ситуация в Крыму заметно ухудшилась, даже в Симферополе и Севастополе были введены карточки на хлеб. Населению Крыма было очевидно, что край прокормить сам себя не может, но правительство Сулькевича упорно стояло на позиции сохранения фактической независимости своего маленького государства и уделяло большое внимание вопросам, связанным с внешними атрибутами независимости. Крым в 1918 году успел получить, например, свой герб.

Государственным гербом утверждался герб Таврической губернии (византийский орел с золотым восьмиконечным крестом на щите), флагом — голубое полотнище с гербом в верхнем углу у древка. Столицей государства объявлялся Симферополь. В ранг государственного языка был возведен русский, но с правом использования на официальном уровне татарского и немецкого. Независимый Крым начал выпуск и собственных денежных знаков. Был разработан закон о гражданстве Крыма. Гражданином края без различия вероисповедания и национальности мог стать любой человек, родившийся на крымской земле, если он своим трудом содержал себя и свою семью. Предусматривалось и двойное гражданство.^[78] В архиве сохранились бланки типовых прошений о приеме в крымское гражданство — часть из них была адресована на имя премьер-министра Сулькевича, часть — на имя министра внутренних дел. В отдельных случаях — если проситель был иностранным гражданином или подданным — прошение подавалось на имя министра иностранных дел и министра внутренних дел одновременно.^[79] Проситель сообщал о том, какое количество лет он проживает в Крыму, род своих занятий, а также к какому сословию он хотел бы приписаться. Судя по всему, в подавляющем большинстве случаев препятствий к получению гражданства Крыма у просителей не возникало.^[80]

Сулькевич ставил задачу создания собственных вооруженных сил, так и не реализованную на практике. Украинизация Крыма не осуществлялась, так как край стремился всячески подчеркивать свою обособленность от Украины, что в целом успешно удавалось осуществлять во все время правления Сулькевича. В куда большей степени независимый Крым ассоциировал себя именно в государственной связи с Россией, воспринимая себя как часть Российского государства. На время отсутствия в России признанной национальной власти Крым находил возможным считать себя независимым государством.

В сентябре 1918 года Украина несколько ослабила режим экономической блокады Крыма. Официально таможенная война закончилась. Как следствие, Симферополь счел возможным открыть переговоры с Киевом. Так в конце месяца крымская делегация во главе с министром юстиции А. М. Ахматовичем (по национальности Ахматович — как и Сулькевич — литовский татарин) посетила Киев. В письме гетману Сулькевич сообщал о том, что Ахматович уполномочен на ведение переговоров «об урегулировании экономических и финансовых вопросов, касающихся Крыма и Украины, об условиях политического соединения Крыма и Украины и о других вопросах, затрагиваемых таковым соединением».^[81] Ахматович, постоянно телеграфировавший в Симферополь Сулькевичу о ходе переговоров и получавший от него дополнительные инструкции^[82], вел себя достаточно амбициозно, в частности заявляя о том, что в «экономическом отношении Крым находится в блестящем положении», и подчеркивая, что крымская делегация приехала в Киев лишь потому, что таможенная война прекратилась: «Отмена Украиной таможенной войны дала крымскому правительству право приехать в Киев для переговоров, ибо в таможенной войне мы усматривали прием воздействия <…>. При продлении же таможенной войны, крымское правительство не сочло бы возможным вступить в какие-либо переговоры».^[83] Отвечая на вопрос о слиянии Крыма с Украиной, Ахматович отмечал, что «на Украине, очевидно, не осведомлены о крымских делах. Мы приехали сюда говорить, как равный с равным. Мы стоим на принципе национального самоопределения, и мы верим, что идея национального самоопределения восторжествует. Сейчас я не имею права говорить, какую форму правления делегация считает приемлемой и необходимой отстаивать для Крыма. Но несомненно одно, что для Крыма мы будем требовать таких же прав, какие Украина требует для себя. Перед отъездом из Симферополя наша делегация, при участии остальных членов крымского кабинета, имела ряд совещаний, на которых была установлена принципиальная точка зрения правительства на украино-крымские отношения, совпадающая с мнением огромного большинства крымского населения. К переговорам мы подготовились. Каждый шаг нами продуман, и с украинским правительством мы будем говорить открыто, прямо, без затаенных мыслей, ибо наше дело ясное и главное — правдивое. Мы знаем, что выражаем мнение громадного большинства крымского населения».^[84] Переговоры, хотя и шли несколько недель, не привели ни к каким определенным результатам. Крымская делегация с самого начала оговорила, что приехала в Киев «не для подписания готового контракта, а для ведения переговоров».^[85] Симферополь предлагал акцентировать внимание на экономических вопросах, в то время как для Киева важнее были вопросы политические, а именно условия присоединения Крыма к Украине. Украинская делегация во главе с премьер-министром Ф. А. Лизогубом пыталась на переговорах играть ведущую роль и представила Главные основания соединения Крыма с Украиной из 19 пунктов. Суть их сводилась к тому, что Крым должен был войти в состав Украины на правах автономного края «под единой Верховной властью Его Светлости Ясновельможного Пана Гетмана (официальный титул П. П. Скоропадского. — А. П.)».^[86] Для решения вопросов, связанных с Крымом, при особе гетмана должен был состоять статс-секретарь по крымским делам, назначавшийся гетманом из числа трех кандидатов, предлагавшихся Крымским правительством. «Вскоре мы увидели, — вспоминал участвовавший в переговорах в составе крымской делегации дипломат Н. В. Чарыков, — что все, чего хочет украинское правительство, — это просто захватить Крым».^[87]

Первое заседание крымской и украинской делегаций состоялось 5 октября 1918 года. Условия, предложенные Украиной, крымскую делегацию не устроили. Некоторые из 19 пунктов могли бы «стать предметом соглашений», а остальные далеко выходили за пределы полномочий крымской делегации, ибо говорили о фактическом признании Крыма частью Украинской Державы. «Главные основания» были расценены крымскими дипломатами не как «проект соединения», а как «проект порабощения», последнее утверждение относилось в первую очередь к признанию Крымом власти над ним Скоропадского.^[88] В этой ситуации крымская делегация попросила отсрочку в переговорах и заявила свое требование, чтобы текст соглашения был утвержден «Международным мирным конгрессом».^[89] Крымские делегаты высказали убеждение, что в конце концов Киев поймет «невозможность механического соединения Крыма и Украины» и то, что, напротив, «автономия Крыма — путь к умиротворению внутренней вражды. На этом пути примирятся как внутренние сепаратисты, так и те, кто живет надеждой на воссоздание великой России».^[90]

Симферополь, в свою очередь, выдвинул контрпредложения, сводившиеся к установлению с Украинской Державой федеративного союза и заключению двустороннего договора^[91], причем в основе деятельности союза, по убеждению Крыма, должна была лежать «братская согласованность внешней политики членов союза», а во всем остальном, члены союза, «обладая каждый своей собственной верховной властью <…> пользуются полной, в пределах упомянутых соглашений, самостоятельностью».^[92] Киев, естественно, контрпредложения Симферополя устроить не могли: украинская делегация прервала переговоры, пригрозив возобновлением таможенной войны. В итоге ни к какому соглашению стороны так и не пришли, а вскоре изменились и общие условия: к концу стала подходить Первая мировая война, в которой Германия — главный источник поддержки и для Сулькевича и для Скоропадского — потерпела поражение.

Благоденствие немцев в Крыму продолжалось недолго. Близился конец Первой мировой войны, что в середине октября 1918 года стало очевидным уже для многих. Судьба же правительства Сулькевича зависела только от поддержки немцев.

За время своего правления кабинет М. А. Сулькевича не сумел обрести в глазах народа какого-нибудь признания и уважения. С симпатией к ставленнику немцев относились лишь крымские татары. Оппозиция видела именно в Сулькевиче виновника всех бед края. 17 октября в Ялте, на квартире видного кадета Н. Н. Богданова, кадетское руководство, предварительно заручившееся поддержкой немецкого командования, вынесло решение о необходимости добиваться отставки кабинета Сулькевича. Участники совещания с самого начала квалифицировали поставленную задачу — смещение Сулькевича — «как государственный переворот».^[93] Партийное совещание комитета кадетов, проходившее на даче М. М. Винавера под Алуштой, заявило о необходимости рекомендовать съезду губернских гласных Крыма избрать председателем правительства опытного политического деятеля кадета С. С. Крыма.

Сам Винавер чуть раньше осуществил «паломничество»^[94], по его выражению, в Екатеринодар, где познакомился с вождями Добровольческой армии и составил о них благоприятное мнение. Почва для будущей «челобитной» А. И. Деникину была подготовлена. Год спустя Винавер обосновывал необходимость свержения Сулькевича тем, что в противном случае край грозила вновь захлестнуть большевистская анархия и волна гибельного для дела последующего воссоздания России сепаратизма. Кадеты, писал Винавер, решились на осуществление переворота и отстранение Сулькевича от власти с единственной целью — установления в Крыму антибольшевистского и лояльного Деникину политического режима вплоть «до момента образования единой государственной власти».^[95]

В середине октября 1918 года приехавший в Екатеринодар кадет Н. Н. Богданов проинформировал Деникина о предстоявшем перевороте в Крыму. Кроме того, Богданов просил Деникина о назначении ответственного лица для организации в Крыму «вооруженной силы именем Добровольческой армии и о посылке туда десантного отряда».^[96] При этом Богданов договорился с Деникиным о следующих принципах работы будущего Крымского правительства: «1) Крымское правительство чуждо всякого сепаратизма и стоит за единую неделимую Россию; 2) Крымское краевое правительство является образованием временным и при объединении Добровольческой армией областей Юга России сложит свои полномочия и будет заменено обыкновенным губернским управлением; 3) Крымское краевое правительство восстанавливает внутреннее управление и не образует собственной военной силы, поэтому Добровольческая армия вводит свои гарнизоны постепенно, вслед за уходом немецких войск, при этом Правительство Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России должно было: 1) не вмешиваться в дела внутреннего управления; 2) не предрешать формы правления Российского государства; 3) признавать временно автономию Крыма и 4) преследовать попытки возбуждения классовой борьбы и национальной вражды».^[97]

Деникин дал Богданову согласие на все его предложения. Уже в эмиграции Богданов стремился подчеркнуть, что «Крымское правительство призвало Добрармию в Крым, оно сделало все возможное, чтобы материально и нравственно поддержать Добрармию<,> и с самых первых дней своего существования связало свою судьбу с армией».^[98]

Тем временем ситуация в Крыму менялась день ото дня. Так, 3 ноября 1918 года командующий немецкой группой в Крыму генерал Р. фон Кош письмом на имя Сулькевича заявил об отказе от дальнейшей поддержки его правительства, а уже 4 ноября М. А. Сулькевич запросил Деникина о «быстрой помощи союзного флота и добровольцев».^[99] Начавшаяся в Германии революция ускорила падение кабинета Сулькевича. Понимая, что без поддержки «общественности» ему не удержать власть, Сулькевич предложил кадетам составить свой кабинет с условием, что он остается «начальником края». Однако такие компромиссы уже не могли устроить конституционных демократов, и они ответили отказом на предложения генерала, власть которого доживала последние дни. 14—15 ноября 1918 года кабинет Сулькевича сложил свои полномочия, генерал без споров передал все дела новому правительству. Вскоре сам незадачливый лидер Крыма отбыл в Азербайджан, чтобы там продолжать в роли начальника Генерального штаба вооруженных сил Азербайджанской Демократической Республики свою, как выразился генерал А. И. Деникин, «русофобскую работу».^[100] Позднее Сулькевич был расстрелян большевиками.

Крушение Центральных держав сделало Крым вновь всецело зависимым от России, с которой тогдашнее правительство полуострова ассоциировало в первую очередь Добровольческую армию. Ядром для формирования Добровольческой армии в Крыму был ее Крымский центр, возглавляемый генералом бароном Н. А. де Боде.^[101] Несмотря на тот факт, что на территории полуострова проживало «множество офицеров, большинство которых осталось без всяких средств, и <…> (могли бы. — А. П.) представлять хороший материал для формируемой армии»^[102], деятельность Центра по отправке офицеров в армию была не слишком эффективна, Крым не дал Деникину ни одной значительной партии добровольцев. Теперь, после поражения Центральных держав, правительство Крыма вошло с генералом де Боде в соглашение. В свою очередь, Деникин в письме С. С. Крыму заявил о готовности Добровольческой армии помочь краю. Приказом А. И. Деникина от 18 ноября (1 декабря) 1918 года Крымский центр был расформирован, а де Боде стал именоваться «Командующим Войсками Добровольческой армии в Крыму». Генерал должен был «вступить в командование всеми полевыми войсками и гарнизонами крепостей на правах Командира Корпуса».^[103] По распоряжению Деникина небольшой отряд добровольцев с одним орудием был выслан в Ялту, а другой отряд отправлен для занятия Керчи. На основе этих незначительных по численности сил начала формироваться Крымская дивизия, в командование которой вступил генерал-майор А. В. Корвин-Круковский, которому Деникин дал следующие инструкции: «Русская государственность, русская армия, подчинение мне. Всемерное содействие Крымскому правительству в борьбе с большевиками. Полное невмешательство во внутренние дела Крыма и в борьбу вокруг власти».^[104]

Несмотря на номинальное главенство де Боде, именно Корвин-Круковский и был центральной фигурой, представлявшей интересы Деникина в Крыму. Корвин-Круковский по мере сил инструкцию своего главкома выполнял и изначально публично выказывал лояльность по отношению к ревниво оберегавшему свои прерогативы Крымскому правительству и уважение к местным особенностям региона, заявляя, что главная функция Добровольческой армии на полуострове сводится к поддержанию здесь законности и порядка при помощи союзников.^[105] Впрочем, в среде военных Корвин-Круковский, «молодцеватый генерал, боевой, но с недобрым взглядом и с сугубой резкостью в манерах»^[106], о Краевом правительстве уже ничего не говорил, демонстрируя тем самым, по мнению мемуариста, «свое бурбонски-презрительное отношение к гражданской власти».^[107]

Решение Корвин-Круковского о начале мобилизации офицеров и формировании офицерских рот вызвало недовольство у местного населения, и без того подверженного большевистской пропаганде. К моменту прибытия добровольцев и союзников в Крым у значительной части жителей имелось оружие: во-первых, оружие распродавали солдаты, возвращавшиеся с фронта и нуждавшиеся в деньгах; во-вторых, оружием вовсю торговали немцы, торопясь получить последнюю прибыль перед убытием на родину. Все это сильно сгущало атмосферу, в воздухе буквально витало напряжение. Отношение к добровольцам у крымского населения, как правило, было откровенно недоброжелательное. «„Не хотим власти генерала Деникина“, — вот что говорил базар. А трехцветный флаг и золотые погоны просто возбуждали ненависть, как символ старого „проклятого“ времени», — вспоминал вдумчивый мемуарист, профессор Н. Н. Алексеев, живший в то время в Крыму.^[108] Добровольцев считали откровенными реакционерами, армию Деникина — монархической и буржуазной. Немало этому способствовали и сами деникинцы, зачастую распевавшие в пьяном виде в крымских ресторанах старый имперский гимн «Боже, Царя храни!». Такое поведение белогвардейцев приводило к тому, что отношение к Добровольческой армии становилось все более неприязненным, а количество противников деникинцев в Крыму все увеличивалось, включая в себя уже не только рабочих, но и представителей мелкой буржуазии.^[109]

Однако сами добровольцы в конце 1918 года думали, что Крым — полуостров с высоким уровнем политической стабильности, пребывание на территории которого для Белого движения очень выгодно. В письме военному министру правительства Колчака генералу Н. А. Степанову, датированному декабрем 1918 года, Деникин с удовлетворением сообщал, что «Крымский полуостров входит в сферу действий Добровольческой армии по соглашению с местным краевым правительством и занят частями Добровольческой армии, также начинается производство мобилизации».^[110] Предполагалось, что посланные Деникиным части являются лишь кадрами, которые будут пополняться мобилизацией офицеров и солдат на территории Крыма. Дело это также возлагалось на генерала де Боде. Резюмируя плюсы и минусы попадания Крыма в «сферу действий Добровольческой армии», Деникин писал в «Очерках русской смуты»: «В морально-политическом отношении это был еще один шаг в сторону государственного объединения. Но в чисто стратегическом, кроме прикрытия военных портов и морских баз, занятие Крыма давало к тому моменту мало выгод: Крым требовал войск, снабжения и хлеба, отягчая тем положение главного фронта Добр<овольческой> армии».^[111]

Помимо всего прочего, падение немцев, кризис гетманской власти и ожидаемый приход в Крым союзников привели к тому, что Деникин открыто заявил о своих претензиях на Черноморский флот, оставшийся к концу 1918 года фактически бесхозным. Присоединение это было, по словам Деникина, «номинальное, так как был командный состав, но не было в его распоряжении боевых судов», находившихся в фактическом плену у союзников: вошедшие в Севастополь союзники подняли на русских судах свои флаги и заняли их своими командами.^[112]

Лишь к осени 1919 года союзники вернули добровольцам все захваченные ими суда Черноморского флота. Черноморскому флоту, несмотря на пережитые им беспримерные тяготы, еще предстояло на славу послужить Белому делу.

Принявшее власть у Сулькевича правительство Соломона Крыма, по наблюдению современников, больше походило на заседания земств в старое доброе дореволюционное время. В новое правительство С. С. Крыма, созданное в соответствии с постановлением земско-городского собрания на коалиционной основе, вошли социалисты С. А. Никонов (народное просвещение) и П. С. Бобровский (министерство труда), кадеты С. С. Крым, М. М. Винавер (внешние сношения), В. Д. Набоков (юстиция) и Н. Н. Богданов (министерство внутренних дел). Эти шесть человек составляли коллегию, руководившую общей политикой правительства. Рабочий народ немедленно прозвал Краевое правительство «кривым».^[113]

Тон в правительстве С. Крыма задавали, конечно, кадеты. В. Д. Набоков откровенно вспоминал: «В состав этого кабинета вошли два товарища Крыма по первой Думе, М. Винавер и автор этих строк. Ни Винавер, ни я не принадлежали к числу местных деятелей. Мы оказались в Крыму случайно, вынужденные покинуть Петроград, где протекала вся наша политическая деятельность, начиная с 1905 года (курсив наш. — А. П.). Мы согласились вступить в кабинет во внимание к тем политическим задачам, которые он себе поставил, и которым мы сочувствовали всей душой».^[114] Несомненно, что важнейшим министерством в правительстве было министерство внешних сношений, которое возглавил умный и энергичный кадет М. М. Винавер. Винаверу нравился как его пост, так и его работа. Министр справедливо полагал, что установление нормальных отношений с находящимися на полуострове союзническими вооруженными силами является главной задачей момента.

Заседания правительства проходили ежедневно, иногда дважды в день. Введенный председателем предельный час заседаний (11 часов вечера), соблюдался редко. Несмотря на изнурительную работу, поглощавшую все время, министрам удавалось работать единодушно. «Люди были разные, — вспоминал Винавер, — но их личные особенности удачно дополняли друг друга».^[115] Новый председатель правительства, энергичный и обладавший трезвым и практическим умом, Соломон Самойлович Крым, несомненно, мог бы быть идеальным правителем своего маленького государства. По словам М. М. Винавера, С. С. Крым был на редкость демократически настроен и во всей своей деятельности больше стремился походить «скорее на президента республики французского типа, чем на активного главу исполнительной власти».^[116]

Член Первой Государственной думы, выдающийся оратор и юрист Набоков был фигурой в высшей степени яркой и неординарной. Профессиональные качества Владимира Дмитриевича дополнялись также и его яркой и выразительной внешностью, той статью и породой, которые выдавали в нем настоящего аристократа. По точному замечанию знатока последнего царствования историка К. А. Соловьева, «образ холодного и чуть надменного аристократа будет преследовать Набокова всю жизнь».^[117] Этот образ в известной степени отталкивал от Набокова, заставляя видеть в нем человека сухого и неспособного на искреннее сопереживание. Несомненно, это было заблуждением. Правда же о той высочайшей степени порядочности и чувстве общественного долга, которые в действительности были своего рода религией для Набокова, стала известна лишь в эмиграции, когда Владимир Дмитриевич своей грудью заслонил от пули своего старого товарища — лидера кадетов П. Н. Милюкова.

В Крымском правительстве Набоков принял портфель министра юстиции. Вне всякого сомнения, это была идеальная кандидатура: Владимир Дмитриевич был фигурой всероссийского калибра. Человек осторожный и рассудительный, Набоков предельно ответственно относился к своей работе, отдавая ей всего себя без остатка; в тот момент для него Крым и был вся Россия. Дело в том, что Набоков полагал, что Крымскому правительству суждено сыграть важную политическую роль, а полуостров может стать определенной точкой, из которой пойдет объединение здоровых элементов российского общества.^[118] Словом, кадетский кабинет состоял из ярких личностей, случайных фигур в нем не было; не было и людей, отбывающих в правительстве номер, — каждый трудился не жалея себя, ощущая ответственность не только перед благодатной крымской землей, но и всей Россией, которой — естественно, после ликвидации советской власти — предстояло вернуть ее драгоценность — Крым.

По словам бывшего камергера высочайшего двора А. А. Куломзина, жившего в то время в Крыму, «главной чертой Крымского Правительства, красной нитью проходившей через все его акты и действия и это было уже всецело делом его главы С. С. Крыма, был его дух, его незлобливость, если можно так выразиться. Оно старалось быть беспристрастным и не мстило населению или отдельным его слоям за старое».^[119] Между тем наладить бесконфликтные отношения с правительством Соломона Крыма Деникину не удалось. По словам П. Н. Милюкова, добровольцы обвиняли Краевое правительство в «левизне» и «в сношениях с социалистами».^[120] Да и со стороны кабинета С. С. Крыма в адрес Деникина также высказывалось недовольство. Позднее Антон Иванович нашел возможным признать, что в самом начале правительство и ставка не расставили все точки над i, взаимные обязательства сторон по отношению друг к другу не были прописаны достаточно четко, характер взаимоотношений был, по признанию Антона Ивановича, установлен «недостаточно определенно, давая впоследствии поводы для взаимных трений».^[121]

26 ноября 1918 года ровно в 12 часов произошло крупное и давно уже к тому моменту ожидаемое событие: эскадра из 22 судов союзников — английские, французские, греческие и итальянские корабли — вошла в Севастопольскую бухту; Приморский бульвар к тому моменту был запружен многотысячной толпой: севастопольцы с напряжением и затаенной надеждой ждали появления кораблей.^[122] Крымское краевое правительство в полном составе не замедлило засвидетельствовать свое почтение и было принято на флагмане адмиралом С. Калторпом. В приветственных речах Крым и Винавер подчеркивали, что связывают с пребыванием союзников на крымской земле большие надежды на помощь в деле борьбы с большевизмом и анархией в крае.^[123] В ответ на обращенное к английскому адмиралу приглашение С. Крыма «на завтрак на берегу» Калторп, как вспоминал начальник протокола Крымского правительства А. В. Давыдов, ответил отказом, так как «единственной властью на Юге России, признанной его правительством, является власть ген<енерала> Деникина». «Наступила минута неловкого молчания», — вспоминал А. В. Давыдов, на зачитанную по-французски М. М. Винавером приветственную речь Калторп не пожелал ответить ничего. На лицах членов правительства читалось «чувство унижения и стыда», а на лице В. Д. Набокова «было написано страдание». Именно Набоков в этой неприятной ситуации частично спас «лицо» правительства, поделившись с адмиралом впечатлениями от своей поездки в период Великой войны с группой членов Государственной думы в Англию и от посещения кораблей английского флота. «Адмирал оживился, — вспоминал Давыдов, — и с видимым удовольствием стал припоминать подробности этой встречи».^[124] Как бы то ни было, но этот прием, не слишком почтительный со стороны союзного командования, многое объясняет в последующем поведении союзников в Крыму. В беседе с представителем прессы Винавер, делая хорошую мину при плохой игре, заявил, что «Приход союзной державы в Севастополь является первым шагом к установлению непосредственных отношений с союзниками», подчеркнув, что устроение судьбы Крыма возможно только посредством совместной деятельности союзников и Добровольческой армии.^[125] Винавер обратил внимание прессы на то, что в день прибытия союзной эскадры состоялось специальное совещание, в котором участвовали от имени правительства С. С. Крым и сам Винавер, от Добровольческой армии — генералы де Боде и Корвин-Круковский, а также представители морского командования адмирал В. Е. Клочковский и начальник его штаба. На совещании принято было решение о том, чтобы правительство совместно с Добровольческой армией представило командующему эскадрой памятную записку и высказало по отношению к союзникам следующие пожелания: во-первых, оставление десанта в Севастополе и Феодосии; во-вторых, оставление нескольких крейсеров для охраны всего побережья; в-третьих, ускорение отъезда немецких войск; в-четвертых, требование немедленной приостановки немцами вывоза из Крыма русского имущества.^[126]

30 ноября союзники прибыли в Ялту. Местное население встречало союзников с радостью. В ялтинских кафе, скажем, как вспоминал очевидец, иностранных матросов и офицеров угощали «как друзей и освободителей», ожидая скорого падения власти большевиков в Москве и Петрограде.^[127] Насколько большое значение Крымское правительство уделяло отношениям с союзниками говорит тот факт, что министерство внешних сношений во главе с Винавером перебралось в Севастополь, где разместилось в особняке, принадлежавшем раньше городскому голове. Оттуда министр дважды в неделю ездил в Симферополь — для участия в заседаниях правительства. Причины перемещения своего министерства в Севастополь Винавер объяснял желательностью оказания «более усиленного воздействия на союзников» и необходимостью предоставления объективной информации о положении в России.^[128]

Можно предположить, что к концу 1918 года в Крыму было спокойнее, чем едва ли не на всей территории бывшей Российской империи. Он воспринимался белым командованием исключительно в виде тылового района и источника пополнения для фронта. Правда, присутствовали внешняя (союзники) и внутренняя (добровольцы) вооруженные силы, которым, по мысли Деникина, предстояло развернуться в мощные формирования, служившие гарантом стабильности в регионе. Отношения между союзниками и добровольцами еще не приняли конфликтного характера. Основным событиям на Крымском полуострове еще только предстояло произойти. Измученному крымскому обывателю еще предстояло увидеть большевизацию края, разложение союзных войск и их поспешную эвакуацию.

Правительство Соломона Крыма, сделавшее ставку на поддержку союзников и Добровольческой армии, по своему характеру было умеренно-либеральным, пытаясь в условиях Гражданской войны сохранять приверженность правовым нормам и «демократическим» завоеваниям Февраля. Последнее обстоятельство порождало постоянный вялотекущий конфликт как с местными силами добровольцев, так и с главнокомандующим Вооруженными силами Юга России (ВСЮР) генералом Деникиным: ему, в свою очередь, не нравилось стремление правительства Соломона Крыма к установлению самостоятельных отношений с союзниками — Антон Иванович считал, что этот вопрос относится к его исключительной прерогативе как главнокомандующего ВСЮР. Вместе с тем как сам С. С. Крым, так и его кабинет оставались лояльны и непосредственно по отношению к Деникину, и по отношению к Белому движению. Их протест против самоуправств добровольцев на местах, равно как и против излишне жесткой, по их мнению, централизаторской политики Екатеринодара, оставался протестом «бумажным», а не воплощался в практических действиях.

С новым, 1919 годом антибольшевистское движение в Крыму связывало очень большие надежды. Этому, казалось бы, способствовали все факторы: в Крыму было свое правительство, во главе которого находился кадет Соломон Самойлович Крым; на территории края находились немногочисленные пока еще добровольческие войска и силы союзников. Большевики, как думали крымские политики, были деморализованы, а значит, не представляли никакой серьезной угрозы. Кроме того, только что завершилась продолжавшаяся четыре с лишним года Первая мировая война, из которой победителями вышли союзники, приславшие свой контингент в Севастополь и Одессу. Под прикрытием союзнических войск, овеянных ореолом победителей грозных немцев, антибольшевистские силы планировали развернуть формирование мощной национальной армии, которая начнет решающее наступление на красную Москву.

Между тем радужные мечты столкнулись с куда более сложной реальностью. Во-первых, формирование Крымско-Азовской Добровольческой армии под командованием генерала А. А. Боровского проходило крайне неудачно, численность армии так и не превысила пяти тысяч человек (то есть в несколько раз меньше штатной численности дивизии Русской императорской армии времен Первой мировой войны; штаб же самого Боровского, по отдельным свидетельствам, достигал вместе с конвоем трех тысяч человек)^[129], — идти и защищать «Единую и Неделимую Россию» генерала Деникина жители Крыма в массе свой не желали, желающих поступать в ряды армии генерала Боровского было немного, а сам генерал был большим любителем закладывать за воротник^[130] и в целом качеств вождя в Крыму не проявил. Во-вторых, союзнические силы (французы и греки), главной базой которых стал Севастополь (общая численность свыше 20 тысяч человек), заняли очень своеобразную позицию по «русскому вопросу»: от участия в боях с большевиками они уклонялись, опасаясь «покраснения» своих войск и их большевизации (в скором времени так и произойдет в Одессе); большевизм считали внутренним делом России и больше заботились о поддержании общего порядка на полуострове; в то же время союзники считали себя главными распорядителями судеб Крыма и рассматривали Добровольческую армию как находящуюся у себя в подчинении. Можно, думается, констатировать, что союзники вели себя в Крыму очень осторожно, всемерно стараясь уклониться от участия в боях, но в то же время ревниво следя за соблюдением своего престижа и приоритетного права решать в свою пользу все возникающие политические вопросы. Крым они рассматривали как часть территории России — страны, заключившей сепаратный мир и проигравшей войну. Как следствие этого, союзники — победители в войне — считали, что имеют право указывать, что нужно делать и местным властям, и деникинцам.

Большое значение в судьбе полуострова играло само Краевое правительство. Кабинет С. С. Крыма (в первую очередь речь в данном случае должна идти о М. М. Винавере) всячески старался угодить союзникам, пытаясь всеми путями добиться от них одного: оказания непосредственной военной поддержки в защите Крыма от Красной армии. В то же время Краевое правительство, в свое время просившее Деникина о помощи, ревниво следило за невмешательством добровольцев во внутренние дела Крымского полуострова. С подачи главы Краевого правительства (так во всяком случае думали в окружении Деникина) в крымской печати развернулась целая кампания по дискредитации Добровольческой армии как «реакционной», «монархической» и не проявляющей уважения к местной автономии. Нужно сказать, что подобная точка зрения на политический облик Добровольческой армии господствовала и в среде офицеров союзного контингента войск. Понятное дело, что при этом от участия добровольцев в обороне полуострова Крымское правительство и не думало отказываться. Для устранения возникших недоразумений делегация Крымского правительства (Н. Н. Богданов, С. С. Крым, П. С. Бобровский, секретарь премьер-министра Г. Н. Часовников) устроила поездку в ставку Деникина, где 25 января 1919 года была принята белым диктатором. При этой беседе со стороны белого командования также присутствовали генералы А. С. Лукомский, А. М. Драгомиров, министр финансов М. В. Бернацкий, кубанский атаман А. П. Филимонов, глава Кубанского краевого правительства Ф. С. Сушков, члены Особого совещания Н. И. Астров и В. А. Степанов. В ходе беседы С. С. Крым, Н. Н. Богданов и П. С. Бобровский всячески подчеркивали лояльность Краевого правительства к белой власти, в то же время обращая внимание на нежелательность планировавшегося в то время перенесения ставки Деникина в Севастополь, ибо в этом случае «политическая роль Крымского правительства исчезнет и останется только административная». Успокаивая крымских деятелей, генерал А. М. Драгомиров заверил их в том, что «Добровольческая армия бережно относится к крымскому правительству и вообще к гражданскому управлению». В свою очередь, генерал Лукомский просил членов правительства повлиять на тон местных газет, в частности на левую по характеру своих публикаций газету «Прибой», враждебно относившуюся к Добровольческой армии. Подводя итоги совещания, Деникин резюмировал их следующим образом: 1) Командному составу Крымско-Азовской армии было предписано «самое дружественное отношение к Крымскому правительству»; 2) Объяснения правительства в отношении «тона» крымской печати были сочтены главнокомандованием «удовлетворительными»; 3) Также Крымскому правительству было рекомендовано воздержаться от эмиссии своих денежных знаков.^[131]

Ликвидировать существующее между добровольцами и Крымским правительством недопонимание эта встреча не смогла. Судя по всему, договаривающиеся стороны говорили на разных языках. В воспоминаниях министра труда в правительстве Соломона Крыма П. С. Бобровского по этому поводу говорилось о том, что уже к концу января 1919 года «разногласия с Деникиным превратились в какой-то запутанный клубок». Крымских деятелей до крайности раздражали «эксцессы армии», иначе говоря, самосуды, которые осуществляли добровольцы в отношении лиц правомерно или неправомерно осуждаемых в пособничестве большевикам, а также подозрительность Деникина, усматривавшего в отношениях правительства с союзниками «сепаратизм».^[132] Вместе с тем Бобровский всячески подчеркивал лояльность своего правительства к Деникину, отмечая, что «Несмотря на все эксцессы Добровольческой армии, на целый ряд волнений, вызывавшихся политикой командования, я продолжал считать, что Добровольческая армия борется за демократическую Россию. Пусть та демократия, которая воцарится в России в результате победы армии, будет очень куцая. Все же это будет демократия, а не насильническая и все мертвящая диктатура большевиков. Победа над большевиками — вот основная задача момента. Во имя ее не страшны никакие жертвы».^[133] В своих дневниковых записях от 22 декабря 1920 года, вскоре после исхода Русской армии Врангеля и беженцев из Крыма на чужбину, Бобровский вновь возвращался к вопросу об отношении местных деятелей к белой армии: «Поведение наше было основано на полной неприемлемости для нас советской власти. В происходившей гражданской войне мы сознательно были на стороне „белых“. А раз это так, мы как политические и общественные деятели должны были до конца бороться против советской власти и до конца поддерживать ту армию, которая ведет эту борьбу. Не только должны были, но и не могли иначе. Все мы хорошо знали вопиющие недостатки этой армии и ее правительства. <…> Но наш протест, как бы силен он ни был, всегда оставался дружеским протестом. В нем никогда не было эсдековского и эсеровского злорадства…»^[134] Комментируя же деникинскую трактовку отношения к Крымскому правительству, Бобровский писал о том, что «Деникин так и не понял истинной (автор имеет в виду демократической. — А. П.) физиономии нашего правительства. А это значит, что в борьбе с большевиками он не понял главного — ее не военного, а общественно-политического значения».^[135] В свою очередь, и Н. Н. Богданов, министр внутренних дел в правительстве Соломона Крыма, в «Открытом письме А. И. Деникину», опубликованном в популярнейшей в среде русской эмиграции газете «Последние новости», выходившей в Париже под редакцией П. Н. Милюкова, упрекал Деникина в «несправедливости» отношения последнего к крымскому кабинету и в том, что Антон Иванович «ничего не сделал для защиты Крыма» от большевиков.^[136] К слову, и в воспоминаниях своих Н. Н. Богданов также не преминул заявить о том, что в крушении Крымского правительства он «не без основания обвинял Деникина».^[137] Деникин не остался в стороне от полемики по этому вопросу и, констатируя, что командующий Крымско-Азовской армией генерал А. А. Боровский «не сумел справиться с трудным военно-политическим положением», а «жизнь его и штаба не могла поддержать авторитет командования, вызывала ропот»^[138], вместе с тем иронически писал о том, что правительство Соломона Крыма «являет собою законченный опыт демократического правления, хотя и в миниатюрном территориально масштабе, — правления, обладавшего суверенностью, полным государственным аппаратом и подобающими ему званиями. В части правительства поначалу существовала преувеличенная оценка своего значения, „как прототипа будущей Всероссийской власти“».^[139]

Выявить истину в данной ситуации чрезвычайно трудно; понятно, что упрощенный поиск единственного и непосредственного виновника падения Крыма к успеху привести не может — слишком много слагаемых играло на руку большевикам. Возможно, что ставка действительно не видела в обороне Крыма в тот момент первостепенной и наиважнейшей задачи для армий ВСЮР; но, с другой стороны, в ситуации, когда подход к обороне полуострова был у ставки несопоставимо более серьезным — в Крыму, при Врангеле, — перешейки вновь не смогли устоять, а белые армии вынуждены были навсегда оставить Россию. Подытоживая наши наблюдения, позволим себе высказать мнение о том, что Крым весной 1919 года был интересен и важен для Деникина лишь до той поры, пока полуостров рассматривался как база для союзных контингентов, находящихся в непосредственном взаимодействии с белогвардейцами; с того момента, как для белого главкома стало очевидным нежелание и невозможность союзников драться с большевиками, Крым стал рассматриваться как второстепенный театр военных действий, периферия Гражданской войны.

На примере Крыма можно увидеть, как в очередной раз антисоветские силы не были в состоянии выработать общую стратегию, способную объединить все усилия для совместной борьбы против большевиков.

К весне 1919 года в Крыму было три силы: союзники (мощная французская эскадра под командованием адмирала Ж. Амета, сухопутные войска полковника Э. Труссона и несколько тысяч греков); Крымско-Азовская армия под командованием генерала Боровского; и слабейшая, не обладавшая реальными возможностями для поддержания своей власти — правительство С. С. Крыма. Равнодействующей между этими тремя силами не прочерчивалось. В гражданской войне военные структуры не только доминируют над гражданскими, но и нередко не желают вникать в интересы последних. Было очевидно, что если добровольцы и союзники откажутся от участия в защите полуострова от большевиков, то демократическое правительство Соломона Крыма падет — своей вооруженной силы у него не было. Игры в демократию в условиях Гражданской войны были явно несвоевременными. «Для создания в Крыму образцового демократического управления обстановка была слишком неблагоприятна: снизу грозили сохранению порядка крайне левые настроения, сверху — бессудные расправы добровольческих офицерских разведок, — писал П. Н. Милюков. — Расчет на помощь союзников свелся к взаимному обмену любезностями; население воевать не хотело; изолированные от него части Добровольческой армии в Крыму были слишком малочисленны и плохо дисциплинированны…»^[140]

Тем временем пребывание союзников в Севастополе вызывало у городских низов огромное недовольство. Даже Деникин вынужден был признать в своих воспоминаниях, хотя и не без доли сарказма, что «„Рабочий народ“ требовал советской власти».^[141] Он же писал: «Севастополь — наша база — представлял собой котел, ежеминутно готовый взорваться».^[142] Действительно, присутствие союзных сил в Севастополе привело не к «успокоению» города, а как раз наоборот — к его революционизированию. Город забурлил, в нем беспрерывно шли митинги, а тем временем большевики, не встречая фактически никакого сопротивления, вели хорошо организованное и спланированное наступление. Все время деятельности кабинета С. Крыма активно и успешно действовали подпольные комитеты большевистской партии, координировавшие деятельность партизанских отрядов. К тому же большевики ухитрились наладить успешную агитацию среди судовых команд дредноутов «Жан Барт» и «Мирабо», стоявших на рейде Севастополя. В самом городе во все время работы Краевого правительства на стенах домов и заборов по ночам расклеивались прокламации Севастопольского комитета РКП(б), «призывающие рабочих и крестьян к противодействию закону о мобилизации, ниспровержению краевого правительства, а также возбуждающие население против Добровольческой армии и восхваляющие советскую власть».^[143] В конце марта 1919 года началась эвакуация Симферополя, а 5 апреля союзники заключили с большевиками перемирие, не нарушавшееся до 15 апреля, когда закончилась эвакуация с полуострова французских и греческих войск. В самом Севастополе среди рабочего люда царило ликование: по городу ходили демонстрации с красными флагами, в которых принимали участие и матросы французской эскадры. Напомним, что незадолго до этого точно так же — без боя! — ушла из Одессы французская эскадра, «покрасневшая» за несколько месяцев пребывания в революционной России. Солдаты и матросы «ограниченного контингента» французских войск, прибывшего с Западного фронта, где только-только закончилась Первая мировая война, в Россию, не хотели воевать против большевиков. Кроме того, союзникам не удалось вникнуть в сложнейшие хитросплетения тогдашней русской политики: они никак не могли понять, почему они должны оказывать помощь Добровольческой армии, считавшей себя правопреемницей старой России, — ведь Россия-то заключила сепаратный мир с Германией! Франция, страна с богатейшими революционными традициями, воспринимала армию Деникина как армию реставрации, а деникинцев сравнивала с Бурбонами ХIХ века, которые, как говорили в ту пору, «Ничего не забыли и ничему не научились».^[144]

Как бы то ни было, но в апреле 1919 года союзники ушли из Крыма, который накрыла вторая волна большевизма: к 1 мая весь полуостров был занят советскими войсками. Уже 28—29 апреля состоялась Крымская областная партконференция. В ее работе участвовало около 30 делегатов от партийных организаций городов Крыма. Для придания конференции представительности на нее были делегированы член Политбюро ЦК РКП(б) и член Президиума ВЦИК, чрезвычайный уполномоченный Совета рабочей и крестьянской обороны на Южном фронте Л. Б. Каменев и нарком внутренних дел Украины К. Е. Ворошилов. С информационным докладом «О национальном вопросе партии и о решении ЦК об образовании Крымской Социалистической Советской Республики» выступил Ю. П. Гавен. После развернувшихся по докладу прений конференция большинством голосом постановила «одобрить решение ЦК об образовании Крымской ССР и немедленно приступить к его осуществлению».^[145] Возникла Крымская Советская Социалистическая республика. Крымская ССР 1 июня 1919 года вошла в военно-политический союз советских республик на правах самостоятельного государственного образования. Ввиду краткосрочности существования Крымской ССР наладить работу Советов на ее территории не удалось.^[146] Было создано и правительство, в составе которого выделялись две любопытные фигуры. Временно председательствующим (постоянного так и не появилось), наркомом здравоохранения и соцобеспечения Крымского правительства стал Дмитрий Ильич Ульянов — младший брат Владимира Ильича Ленина, а должность наркомвоенмора в его составе в течение месяца исполнял знаменитый Павел Ефимович Дыбенко — личность в своем роде уникальная. КССР считалась автономной республикой в составе РСФСР.

Успехи большевиков в Крыму продолжались недолго. Уже 8 июня 1919 года Крымский обком РКП(б) и Совнарком КССР приняли совместное решение о создании на полуострове Совета обороны Крыма и объявили КССР военным лагерем.^[147]

Деятельность Совета обороны Крыма оказалась непродолжительной. «Второе пришествие» советской власти в Крым было недолговечным. Крымская Красная армия к июню 1919 года насчитывала 8650 штыков, 1010 сабель, 48 пулеметов и 25 орудий.^[148] Боеспособность ее была невелика. 18 июня 1919 года в районе Коктебеля был высажен белый десант под командованием генерала Я. А. Слащова, который зашел в тыл красным частям, ведущим бои на Акманайских позициях против слабых и немногочисленных сил добровольцев. Поддержку левому флангу и центру десанта белых оказывал огнем своей корабельной артиллерии крейсер «Кагул», помимо огневой поддержки высадивший также своих людей на берег. Красные были деморализованы, по словам белогвардейца С. Н. Шидловского, участвовавшего в тех боях, «с каждым днем стояния у них дух падал, у нас поднимался».^[149] Опасаясь окружения, советские войска стали быстро уходить на север, оставляя один крупный населенный пункт за другим. Учреждения республики эвакуировались в Никополь, а затем в Киев.^[150] По словам историка М. В. Владимирского, автора интересной книги «Красный Крым 1919 года», «от „пришли“ до „ушли“ прошло всего 75 дней». Вместе с тем нельзя не отметить, что краткий период повторного большевистского владычества отличался определенной гуманностью — без бессудных и кровавых эксцессов вроде «еремеевских ночей», не говоря уже о страшном красном терроре конца 1920 — начала 1921 года, — этакий «социализм с человеческим лицом», естественно, с учетом специфики Гражданской войны^[151], во многом это было связано и со спецификой личности самого Д. И. Ульянова, мягкого и добродушного человека, земского врача чеховского интеллигентского склада.

Наступило лето 1919 года — пик успехов войск Деникина, к концу июня с впечатляющей легкостью очистивших от большевиков полуостров. К октябрю войска генерала Деникина уже контролировали огромные территории, население которых составляло десятки миллионов человек. Выполняя так называемую «московскую директиву» Деникина, белогвардейцы дошли до Орла… Казалось, вот-вот и большевистский режим будет сокрушен. Но счастье отвернулось от деникинцев, и начался их стремительный откат обратно на Юг. Войска ВСЮР, в массе своей состоявшие уже не из прежних идейных добровольцев, а из казаков и пленных красноармейцев, поставленных в строй под знамена «Единой и Неделимой России», под влиянием поражений утратили свой боевой дух и стремительно разлагались. В марте 1920 года, после кошмарной Новороссийской эвакуации, в результате которой армия лишилась своей материальной части, деникинцы оказались в Крыму. Падение Новороссийска имело без преувеличения огромное значение в общем контексте Гражданской войны: еще в советской историографии конца 1920-х годов справедливо отмечалось, что «со взятием Новороссийска ликвидируется деникинский фронт».^[152] Крым стал последним плацдармом белого Юга. Дальше отступать было некуда.

В начале 1920 года Крым превратился в один из важнейших регионов — именно здесь была закрыта последняя страница истории Гражданской войны в европейской части России. Исход врангелевских войск с территории полуострова на чужбину положил начало масштабному русскому рассеянию. Для Крыма 1920 год запомнился как один из самых трагических в многовековой истории полуострова.

Весной 1920 года в Тавриду эвакуировались из Новороссийска разбитые в зимних боях 1919—1920 годов белогвардейские части генерала А. И. Деникина. Исход белых из Новороссийска в Крым происходил при обстоятельствах, доходивших до глубокого трагизма. Генерал П. С. Махров вспоминал: «Последний день в Новороссийске. Кругом зеленые, в городе начались грабежи. Табуны брошенных лошадей бродили по окраинам и в городе. Улицы загромождены повозками обозов с брошенным имуществом. Люди толпились у пристаней. На земле лежали носилки с больными и ранеными, порой окруженные плачущими женщинами и детьми. Я видел молодого казачьего офицера, расседлавшего лошадь, который обливался слезами, несколько раз ее обнял, как человека, поцеловал и застрелил. После выстрела он сам упал на землю и, лежа ничком, безудержно рыдал».^[153] «Безалаберная эвакуация, полный отказ и затруднение при получении чего-нибудь нужного для роты и для солдат, брошенное через день большевикам и дававшее место мыслям о злом умысле и наконец после бесплодных попыток, по приказанию штаба, устроиться на французский крейсер „Вальдек Руссо“, погрузка ночью на переполненный громадный пароход „Даланд“, на котором можно было считать за счастье получение возможности сидеть, а визит в уборную там был обставлен невероятными трудностями, особенно для дам, было невероятно трудно, почти невозможно пробраться туда среди густой толпы, преимущественно штатских. В конце концов эта единственная уборная испортилась, и зловонная жидкость потекла из нее под наши ноги, пропитывая мешки, в которых хранились все наши немногочисленные вещи. 36 часов подобных испытаний с момента погрузки до той минуты, когда мы почувствовали под своими ногами камни Феодосийской набережной», — такое свидетельство о Новороссийской эвакуации можно встретить в воспоминаниях белогвардейца С. Н. Гернберга.^[154] Власть, допустившая такой позор, была дискредитирована. По словам добровольца С. И. Мамонтова, «Новороссийск был катастрофой белого движения. Мы потеряли громадную, плодородную и густонаселенную территорию <…>. <…> В Новороссийске погибли результаты двухгодичной славной борьбы. <…> Мы направились в Крым, чтобы продолжать борьбу с большим опытом и меньшими иллюзиями».^[155]

Здесь, в Крыму, нашли себе приют не только военнослужащие белой армии, но и не пожелавшие остаться в Совдепии мирные жители — «недобитые буржуи», по большевистскому новоязу. Дальше Крыма белым отступать было некуда, многих охватило отчаяние — казалось, что и полуостров удержать не получится. Свежи были воспоминания об ужасах эвакуации из Новороссийска, воспринимавшейся многими как «гибель для всей армии» и для всего Белого дела.^[156] «Никто не верил в Крым, и никто не хотел больше драться. Деморализация была полная во всех частях. <…> …в то, что Крым сможем удержать, никто не верил», — писал мемуарист С. Н. Шидловский.^[157] В Крыму закатилась звезда Деникина: после Новороссийска репутация белого вождя оказалась сильно подмочена. Сам главнокомандующий воспринимал Новороссийскую эвакуацию двояко, утверждая, что «хотя с потерей материальной части, перевел армию в Крым, где тотчас же приступил к продолжению борьбы (курсив наш. — А. П.)».^[158] В частном письме жене Ксении Васильевне Деникин высказывал убеждение, что «эвакуация была проведена вполне удовлетворительно», отмечая, впрочем, что «сердцу бесконечно больно: брошены громадные запасы, вся артиллерия, весь конский состав. Армия обескровлена».^[159] В армейской массе царило уныние, «все превосходно понимали, что положение создалось просто катастрофическое, что дело идет уже не об освобождении Москвы, а о спасении последнего клочка русской земли — Крыма».^[160]

В начале 1920 года символом белого Крыма был генерал Яков Александрович Слащов-Крымский^[161] — легендарный белогвардейский военачальник. Именно Слащову Белое движение обязано тем, что Крым выстоял под натиском красных на рубеже 1919—1920 годов; он же — самый известный реэмигрант, вернувшийся из Константинополя в РСФСР в 1921 году, а затем деятельно сотрудничавший с советской властью как военный ученый и педагог.

Была ли закономерность в военных успехах Слащова? Видимо, да. По справедливому замечанию биографа генерала, московского историка А. С. Кручинина, «анализ проведенных им боевых операций (почти всегда — малыми силами против превосходящих сил противника) свидетельствует о его таланте военачальника — тактика и оператора, обладающего не только выдающимися дарованиями и военным чутьем, но и незаурядной волей, проявляющейся при принятии и претворении в жизнь своих решений».^[162] Неслучайной выглядит и беспримерная эпопея обороны Крыма силами корпуса Слащова в конце 1919 — начале 1920 года. «Умело маневрируя своими войсками, Слащову удалось не пропустить части 13-й Советской армии в Крым и тем самым почти на год продлить существование белой территории на Юге России», — справедливо пишет крымский историк А. В. Мальгин.^[163] Уже задним числом можно, наверное, не умаляя достижений Слащова, согласиться с осведомленным генералом В. В. Чернавиным, по утверждению которого в начале 1920 года «удалось прикрыть, а затем и удержать перешейки лишь благодаря ошибке красного командования. Если бы оно не разделило своих сил, поведя одновременно из района Нижнего Днепра наступление и в Одесском, и в Крымском направлении, а сосредоточило бы все свои усилия на Крыме, оставив временно Одессу в покое, то слабые части Слащова перешейков бы не удержали».^[164] Признававший талант Слащова как военного профессионала, М. В. Фрунзе констатировал, что возникновению «нового центра активной контрреволюции» — Крыма — «помогла недостаточная оценка нами оперативно-политической важности и Крымского направления. Для действий на подступах к Крыму первоначально были выделены совершенно недостаточные силы, что и привело вместо быстрого овладения им сначала к длительному беспомощному топтанию на месте у перешейка, а впоследствии к отходу на север и необходимости нового, огромного напряжения наших сил».^[165] В свою очередь, в характерной для ортодоксального периода советской историографии работе полковника И. С. Короткова ответственность за удержание белыми Крыма перекладывалась на «врага народа Троцкого», якобы игнорировавшего «указания ЦК партии и Совета Народных Комиссаров» и не выделившего «достаточных сил для того, чтобы более решительно преследовать части группы Слащева и лишить их возможности уйти в Крым».^[166]

Как бы то ни было, Крым стал последним бастионом белой России, а Слащов по праву приобрел к своей фамилии почетную приставку «Крымский» — последним из военачальников в истории Русской армии. Без военных успехов Слащова история никогда бы не узнала про феномен врангелевского Крыма — олицетворения белой России. Без умелых действий Слащова белым не удалось бы отстоять Крым, а значит, и эвакуировать остатки деникинских армий было бы некуда. Успешная оборона Крыма, проведенная войсками под командованием Слащова, продлила сопротивление белого Юга красным до ноября 1920 года.

Однако помимо военной доблести Слащов 1920 года — это еще и знаменитые «суворовские приказы»; это и печальная практика виселиц для устрашения неподвластного населения, которые советский автор Е. М. Штейнбах именовал «подвигами сумасбродного» генерала и «чудовищными гнусностями»^[167]… И если современнику событий И. А. Линниченко казалось, что приказы Слащова были по своему содержанию «грубы и противоречивы»^[168], то нельзя отрицать и того, что Яков Александрович обладал талантом формулировать свои мысли в высшей степени афористично, да и в его способности обращать свои слова в действия и не стесняться при этом в самых жестоких методах наведения порядка никто не сомневался.

В решительной непреклонности генерала была своя логика — Слащов «был всецело поглощен одной идеей: Крым нужно, а главное, можно защитить. Этой идее он, со всей своей энергией, решительностью, храбростью, громадным уважением, которым он пользовался в армии, — подчинил все, часто перегибая, тратя больше, чем, по здравому смыслу следовало бы. Отсюда — этикетка „Слащов-палач“, чуть ли не первый садист в белых войсках. Однако Слащов не был патологически жесток… Репрессии, связанные с его именем, объяснялись именно доминантой: раз они мешают мне делать мое, самое главное, необходимое родине дело — их нужно убрать. Слащов считал, что только он на высоте положения — прочие или бегут или разлагаются в тылу (кстати, в этом была доля истины)», — такой психологически, как нам кажется, достоверный для объяснения мотивации поступков генерала подход предложили в своей монографии крымские историки А. Г. и В. Г. Зарубины.^[169]

В Крыму, несмотря на беспрецедентную энергию и харизму Слащова^[170], в начале 1920 года обстановка была крайне тревожной. Ярким показателем этого было знаменитое выступление офицерства против главного командования под руководством капитана Н. И. Орлова, известное как «орловщина»^[171] и названное даже одним из мемуаристов «обер-офицерской революцией».^[172] По словам Деникина, выступление капитана Орлова свидетельствовало «ярко о том развале, который охватил армейский тыл, флот, администрацию, одним словом, всю жизнь Крыма».^[173] «Выступление его во всяком случае несвоевременно, каких бы хороших намерений у него бы не было», — записывал в своем дневнике вдумчивый наблюдатель, профессор Таврического университета И. А. Линниченко.^[174]

В начале 1920 года командир Симферопольского офицерского полка капитан Н. И. Орлов поднял мятеж и без боя захватил Симферополь. Орлов — храбрец, имевший десять ранений, однако, как писал Слащов, «неудачник, за время войны не подвинувшийся выше капитана, но со страшным самолюбием и самомнением».^[175] Созвучно Слащову высказывался в те дни и осуществлявший кратковременную поездку по Крыму генерал В. Л. Покровский, который утверждал: «Орлов, достаточно известный своими боевыми заслугами, представляется мне человеком неширокого идейного размаха, а более всего личностью, самолюбие которой ущемлено тем, что она пребывала в тени. Все движение Орлова лишено программы, не имеет определенной цели, системы».^[176]

Впрочем, помимо ущемленного самолюбия, нельзя отрицать и того, что за Орловым была и определенная часть младшего офицерства. «Генералы нас предают красным, они неспособны спасти положение. Долой их. Станем вместо них и поведем борьбу», — так думали в начале 1920 года некоторые из представителей белогвардейского обер-офицерства.^[177] Кроме того, совершенно очевидно и то, что бесхитростным Орловым «владели еще два сливающиеся воедино чувства: справедливости и сохранения в чистоте риз белого движения».^[178] По словам хорошо знавшего Орлова мемуариста П. Скулера, Николай Иванович «искренне желал вытащить из грязи Белое движение».^[179] «Это было уникальное в своем роде выступление, — писал историк Н. Д. Карпов. — Своим противником Орлов объявил не белые войска вообще, а тех военачальников, которые развалили тыл армии. Он заявил, что чаша его терпения переполнена, так как Перекоп защищает горстка людей, а штабы, тыловые части и учреждения пухнут от их избытка. „Строгие приказы генерала Слащова, — говорил он, — результатов не дают. Медицинские комиссии вместо здоровых на фронт направляют не долечившихся в госпиталях и инвалидов“».^[180]

Орлов был первым, кто открыто заявил о том, что своим «молодым вождем» считает именно генерала барона Петра Николаевича Врангеля, отправив в адрес последнего телеграмму, в которой сообщил о готовности немедленно ему подчиниться и предоставить в его распоряжение свой отряд.^[181] Несмотря на то что Врангель выслал в адрес Орлова ответную телеграмму, в которой «горячо» призвал капитана во «имя блага» России вернуться к исполнению своего долга под руководством своих прямых начальников^[182], «орловщина» могла быть использована бароном в его пользу как очередной аргумент для доказательства факта разложения деникинского тыла. Вряд ли, впрочем, есть основания говорить о наличии какой-то связи между выступлением Орлова и самим Врангелем^[183], видимо, нельзя и утверждать, подобно Г. З. Иоффе, что движение Орлова «было спровоцировано <…> не без участия врангелевских сторонников».^[184]

На контакт с белогвардейцем Орловым решило пойти даже коммунистическое подполье Симферополя. Капитан, не отвергая саму возможность сотрудничества, так и не сумел внятно определить свою политическую платформу, заявив, что он стоит левее правых эсеров, но правее левых.^[185]

В ответ на получение приказа выйти на фронт 22 января (4 февраля) 1920 года отряд поднял в Симферополе мятеж. После ареста губернатора и других представителей местных властей Орлов объявил себя начальником местного гарнизона.^[186] В Симферополе он продержался всего два дня, узнав о приближении войск Слащова, отряд оставил город, прихватив с собой 10 миллионов рублей, изъятых из симферопольского казначейства.^[187] Из Симферополя отряд ушел на Южный берег, где занял Ялту. Приехавшему из Одессы генералу Н. Н. Шиллингу после долгих уговоров удалось убедить Орлова сдаться при условии, что он остается командиром своего отряда.^[188]

Однако через месяц Орлов самовольно покинул позиции и вновь пошел на Симферополь.^[189] Вдогонку ему неслись воззвания, подписанные Слащовым и Шиллингом, предписывавшие чинам отряда немедленно разоружиться и сдаться и грозившие военно-полевым судом всякому, кто не сообщит властям о местонахождении мятежников.^[190] Для Слащова стало очевидно, что Орлов неуправляем, вслед за ним была отправлена погоня. Приверженцев капитана вынудили сдаться, наиболее активных участников выступления казнили, сам же Орлов скрылся в горах, где вскоре сколотил настоящий зеленый отряд. Позднее, уже после взятия большевиками Крыма, «Орлов явился в особый отдел и заявил, что своей фронтовой работой, в качестве чуть ли не вождя красно-зеленых, он ускорил падение Перекопа. Орлову поверили и поручили сформировать отряд по борьбе с бандитизмом. Авантюриста разоблачили симферопольские партийные работники, и Орлов был расстрелян», — вспоминал адъютант генерала В. З. Май-Маевского, а по совместительству красный разведчик П. В. Макаров.^[191]

Как справедливо писал Деникин, все выступление Орлова «от начала до конца имело характер неумной авантюры, только эта авантюра <…> разыгрывалась на вулкане».^[192] Ясно, правда, и то, что это выступление играло на руку генералу Врангелю, в начале 1920 года осуществлявшего «поход на власть», стремясь сменить Деникина на его посту. В этой ситуации «орловщина» лишний раз показывала уязвимость системы управления тылом и армией, созданной Деникиным, свидетельствовала о кризисе доверия к власти^[193], подчеркивая достоинства главного критика Деникина — блестящего генерала Врангеля. Не случайно, что alter ego Врангеля, генерал П. Н. Шатилов, в своих воспоминаниях пришел к заключению, что неспособность ставки подавить «нелепую и преступную авантюру» Орлова наглядно свидетельствовала о «полной слабости военной власти Ставки».^[194] Позиция Деникина как признанного вождя южнорусского Белого движения и главнокомандующего ВСЮР становилась все более неустойчивой — как показала история, его уход с поста главкома был делом ближайших недель.

 

---

1. При рассказе о событиях, происходивших в белом Крыму, все даты, кроме особо оговоренных, приводятся по старому стилю, применявшемуся на белом Юге России.

2. Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей. Из истории Гражданской войны в Крыму. Симферополь, 2008. С. 15.

3. Богданов Н. Н. Крым при Временном правительстве // Местное самоуправление: труды общества для изучения местного самоуправления в Чехословацкой республике. Прага, 1927. Вып. 4. С. 162.

4. Российский государственный архив Военно-морского флота (РГА ВМФ). Ф. Р-181. Оп. 1. Д. 30. Л. 7—8.

5. Смолин А. В. Два адмирала: А. И. Непенин и А. В. Колчак в 1917 г. СПб., 2012. С. 153.

6. Исторический архив Омской области (ИАОО). Ф. 3436. Оп. 1. Д. 6. Дневник А. В. Колчака. Л. 7—8. Запись от 11 марта 1917 г.

7. Беседа с командующим Черноморским флотом // Русские ведомости. 1917. 16 апреля.

8. Елизаров М. А. Матросские массы в 1917—1921 гг.: от левого экстремизма к демократизму. СПб., 2004. С. 42.

9. Государственный архив Республики Крым (ГАРК). Ф. П-150. Оп. 1. Д. 312. Гавен Ю. П. Отголоски Октября в Крыму. Л. 104.

10. Подробнее см.: Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 — начале 1919 года. Очерки политической истории. СПб., 2013. С. 123—128; Елизаров М. А. Указ. соч. С. 111—116.

11. ГАРК. Ф. П-150. Оп. 1. Д. 676. Роменец В. В. Мои воспоминания ко дню 11-й годовщины. Л. 4. «Еремеевскими» эти ночи были названы по аналогии со знаменитой Варфоломеевской ночью в Париже в ноябре 1572 — массовой расправой католиков над гугенотами.

12. ИАОО. Ф. 3436. Оп. 1. Д. 6. Дневник А. В. Колчака. Запись от 12 (25) января 1918 г. Л. 64—65.

13. Государственный архив города Севастополя (ГАГС). Ф. Р-266. Оп. 1. Д. 30. Заявление в следственную комиссию М. Жирар от 26 февраля 1918 года. Л. 327. На заявлении — резолюция: «Выдано удостоверение 2 марта № 6540. Дело прекращено 2 марта».

14. Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Указ. соч. С. 227.

15. Революционная Евпатория. 1918. 13 января.

16. Елагин В. История большевистского переворота в Ялте // Революция в Крыму. 1922. № 1. С. 47.

17. Революционная Евпатория. 1918. 13 января.

18. Там же.

19. Елагин В. Националистические иллюзии крымских татар в революционные годы // Забвению не подлежит… (Из истории крымскотатарской государственности и Крыма). Научно-популярные очерки. Казань, 1992. С. 105.

20. ГАРК. Ф. П-150. Оп. 1. Д. 776. Стенограмма вечера воспоминаний участников революции и Гражданской войны. Доклад И.-К. Фирдевса. Л. 1. 1926 г.

21. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. М., 1962. С. 50.

22. Стеклов Ю. Еще клочок бумаги? // Известия ВЦИК. 1918. 9 мая.

23. Борьба за Советскую власть в Крыму. Документы и материалы. В 2 т. Т. 1. Симферополь, 1957. С. 271. № 348.

24. Колосов. Севастополь с февраля до прихода немцев // Революция в Крыму. Симферополь, 1923. № 2. С. 96.

25. Центральный государственный архив общественных объединений Украины (ЦДАГО Украины). Ф. 59. Оп. 1. Д. 1460. Воспоминания большевика-подпольщика А. П. Цырнюка. Л. 22—23.

26. Сiдак В., Осташко Т., Вронська Т. Полковник Петро Болбочан: трагедия українського державника. Київ, 2004. С. 22—23.

27. Там же. С. 26—27.

28. Благовещенский И. Пребывание немцев в Севастополе в течение 5 ¹/₂ месяцев в 1918 г. // Морской сборник. 1924. № 8. С. 78.

29. Королев В. И. Черноморская трагедия (Черноморский флот в политическом водовороте 1917—1918 гг.). Симферополь, 1994. С. 33.

30. Судейкина В. А. Дневник: 1917—1919: (Петроград. Крым. Тифлис). М., 2006. С. 126.

31. ГАРК. Ф. П-150. Оп. 1. Д. 701. Семенов И. Н. Тяжелые дни переживания Советской власти. Л. 32—35.

32. Ганин А. В. Между красными и белыми. Крым в годы революции и Гражданской войны (1917—1920) // История Крыма. М., 2015. С. 294.

33.  Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Указ. соч. С. 364.

34. Центральный государственный архив высших органов власти и управления Украины (ЦГАВОВУ Украины). Ф. 3543. Оп. 1. Д. 1. Л. 84 об.

35. Kenez P. Civil war in South Russia, 1918. Berkeley, 1971. P. 276.

36. Бунегин М. Ф. Революция и гражданская война в Крыму (1917—1920 гг.). Симферополь, 1927. С. 192.

37. Набоков В. Д. Крым в 1918/19 гг. / Публ. А. С. Пученкова // Новейшая история Россия. 2015. № 1. С. 225.

38. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. Р-6400. Оп. 1. Д. 7. Бобровский П. С. Второе Крымское правительство. Л. 6.

39. Чарыков Н. В. Беглый взгляд на высокую политику / Пер. с англ., подгот. текста, сост. и коммент. Л. А. Пуховой. М., 2016. С. 214.

40. Деникин А. И. Очерки русской смуты. В 5 т. М., 2003. Т. 3. С. 396.

41. Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Указ. соч. С. 382.

42. Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 39348. Оп. 1. Д. 6. Вацетис И. И. Десять месяцев на посту Главкома РСФСР. Л. 168.

43. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 3. С. 395.

44. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 5 (Секретариат В. И. Ленина). Оп. 1. Д. 2443. Л. 6.

45. Бонч-Бруевич В. Д. Владимир Ильич Ленин и Военно-морской флот // Военно-исторический журнал. 1964. № 4. С. 9.

46. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 81.

47. Кукель В. Правда о гибели Черноморского флота // Гражданская война в России: Черноморский флот. М., 2002. С. 31.

48. РГА ВМФ. Ф. Р-181. Оп. 1. Д. 51. Протокол № 32 экстренного пленарного заседания Центрального Комитета Черноморского флота от 19 марта 1918 года. Л. 69

49. ГАРФ. Ф. Р-6378. Оп. 1. Д. 1. Л. 440 г.

50. Подробнее см.: Пученков А. С. Указ. соч. С. 133—144.

51. Марченко П. 9 лет назад. Как погиб Черноморский флот // Красное Черноморье (Новороссийск). 1927. 19 июня.

52. Там же.

53. ГАГС. Ф. Р-391. Оп. 2. Д. 5. Воспоминания участника событий П. Л. Кобзева. Севастополь в 1917—1918 гг. Л. 32—35.

54. ЦДАГО Украины. Ф. 59. Оп. 1. Д. 1198. Л. 129.

55. Марченко П. Указ. соч.

56. Лепетенко С. М. Потопление Черноморского флота в 1918 г. // Морской сборник. 1928. № 6. С. 101—102.

57. ЦДАГО Украины. Ф. 59. Оп. 1. Д. 1198. Л. 133.

58. Кукель В. Указ. соч. С. 58.

59. Через какое-то время «Воля» вошла в состав Черноморского флота белых.

60. Лукин В. Уничтожение части судов Черноморского флота в Новороссийске в июне 1918 г. // Красный флот. 1923. № 3. С. 154.

61. Тихменев А. И. Новороссийская трагедия // Военная быль (Париж). 1960. № 44. С. 3.

62. Кукель В. Указ. соч. С. 73.

63. Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга (ЦГАИПД СПб). Ф. 4000. Оп. 5. Д. 1844. Воспоминания председателя Новороссийского совета М. М. Лучина. Л. 6.

64. РГА ВМФ. Ф. Р-330 (Отряд русских судов, стоящих в Севастополе). Оп. 1. Д. 3. Рапорт от 26 июля 1918 г. Л. 23.

65. Там же. Л. 55, 63, 72, 79.

66. ЦГАВОВУ Украины. Ф. 2203 (Морской генеральный штаб при Морском министерстве Украинской Державы). Оп. 1. Д. 3. Л. 58.

67. РГА ВМФ. Ф. Р-338. Оп. 1. Д. 5. Л. 60.

68. Там же. Д. 120. Л. 86.

69. Там же. Ф. Р-1722. Оп. 1. Д. 19. Л. 8.

70. ГАГС. Ф. Р-437 (Севастопольский отдел по исчислению убытков, причиненных германскими войсками в Крыму). Оп. 1. Д. 22. Л. 2, 4.

71. Там же. Л. 42.

72. Там же. Л. 45.

73. РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 955. Л. 32—33.

74. ЦГАВОВУ Украины. Ф. 2203. Оп. 1. Д. 5. Л. 7.

75. Скоропадский П. Спогади. Кiнець 1917 — грудень 1918. Київ—Филадельфия, 1995. С. 262.

76. Цит. по: Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Указ. соч. С. 415. «На Украине официальным языком был украинский, и не генералу Сулькевичу было менять заведенный порядок», — комментировал сложившуюся ситуацию гетман П. П. Скоропадский (Скоропадский П. Указ. соч. С. 262.).

77. Скоропадский П. Указ. соч. С. 263.

78. Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Указ. соч. С. 383.

79. См.: ГАРК. Ф. Р-999. Оп. 1. Д. 60. Л. 2. Прошение греческого подданного Ильи Харлампиевича Евстафиати.

80. Там же. Д. 112. Л. 8, 71—72.

81. Письмо от 26 сентября 1918 г. // Крымско-украинские переговоры. Собрание документов, касающихся пребывания в Киеве делегации Крымского государства. 26 сентября — 16 октября 1918 г. Симферополь, 1918. С. 18.

82. ГАРК. Ф. Р-999. Оп. 1. Д. 53. Л. 1—15.

83. Сообщение А. М. Ахматовича // Киевская мысль. 1918. 1 октября (18 сентября).

84. Там же.

85. Крымско-украинские переговоры. С. 3.

86. Киевская мысль. 1918. 10 октября (27 сентября).

87. Чарыков Н. В. Указ. соч. С. 215.

88. Крымско-украинские переговоры. С. 4.

89. Нота от 10 октября 1918 г. // Там же. С. 40.

90. Крымско-украинские переговоры. С. 60.

91. Разрыв украино-крымских переговоров // Киевская мысль. 1918. 11 октября (28 сентября).

92. Краткий отчет о деятельности делегации Крымского правительства в Киеве с 26-го сентября по 16-е октября 1918 года / Предисл., подгот. текста и коммент. А. В. Мальгина // Крымский архив. 1996. № 2. С. 73.

93. ГАРФ. Ф. Р-6400. Оп. 1. Д. 7. Записки министра труда крымского правительства П. С. Бобровского. Л. 16. К слову, точно так же определил результаты совещания и генерал Сулькевич, употребивший именно эту дефиницию — «государственный переворот» — в беседе с кадетом В. Д. Набоковым (см.: Набоков В. Д. Указ. соч. С. 230.).

94. Винавер М. М. Наше правительство (крымские воспоминания 1918—1919 г.г.). Париж, 1928. С. 16.

95. ГАРФ. Ф. Р-5818. Оп. 1. Д. 54. Черновик письма М. М. Винавера. 1919 г. Л. 1—2.

96. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 5. С. 418.

97. Богданов Н. Н. «Крымское краевое правительство». [1919 г.] / Публ. А. С. Пученкова // Новейшая история России. 2018. Т. 8. № 2. С. 541.

98. Богданов Н. Открытое письмо А. И. Деникину // Последние новости (Париж). 1928. 22 декабря.

99. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 3. С. 398.

100. Там же. С. 398. О некоторых аспектах деятельности Сулькевича на этом посту см. интереснейшую статью А. В. Ганина: Ганин А. В. Разведчики эпохи дилетантов // Известия Лаборатории древних технологий. 2016. № 4. С. 98—123.

101. РГВА. Ф. 40308. Оп. 1. Д. 18. Л. 1.

102. Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ). Ф. 855. Картон 3. Ед. Хр. 40. Письмо флигель-адъютанта, капитана 1 ранга Д. В. фон Дена М. В. Алексееву. 24. 5 (6. 6). 1918. Кореиз (Крым). Л. 1.

103. РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 20. Л. 6.

104. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 5. С. 419.

105. Беседа с ген. Корвин-Круковским // Южные ведомости (Симферополь). 1918. 30 ноября.

106. Пасманик Д. С. Революционные годы в Крыму. Париж, 1926. С. 125.

107. Там же. С. 126, 131.

108. Алексеев Н. Н. Из воспоминаний // Архив русской революции. М., 1993. Т. 17. С. 183.

109. РГВА. Ф. 39749 (Штаб корпуса Добровольческой армии в Крыму). Оп. 1. Д. 1. Л. 3—8. Доклад подполковника Знаменского о положении в Крыму. Декабрь 1918.

110. РГВА. Ф. 40308. Оп. 1. Д. 22. Л. 2.

111. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 4. С. 419—420.

112. Там же. С. 419.

113. Думова Н. Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром (октябрь 1917 — 1920 гг.). М., 1982. С. 188.

114. Набоков В. Д. Указ. соч. С. 231.

115. Винавер М. М. Указ. соч. С. 64.

116. Там же. С. 65—66.

117. Соловьев К. А. Выборгское воззвание: Теория и практика пассивного сопротивления. М., 2021. С. 123.

118. Набоков В. Д. Указ. соч. С. 227.

119. Куломзин А. А. Крым при Крымском правительстве. Зима 1918—1919 гг. / Публ. А. С. Пученкова // Новейшая история России. 2020. Т. 10. № 4. С. 1041.

120. Милюков П. Н. Россия на переломе. В 2 т. Париж, 1927. Т. 2. Антибольшевистское движение. С. 101.

121. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 5. С. 419.

122. Соединенная эскадра // Прибой (Севастополь). 1918. 27 (14) ноября.

123. Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Указ. соч. С. 430—431.

124. Давыдов А. В. Воспоминания. 1881—1955. Париж, 1982. С. 179—180.

125. М. М. Винавер о встрече с командованием союзной эскадры // Южные ведомости (Симферополь). 1918. 29 ноября.

126. Там же.

127. А. В. Дневник обывателя // Архив русской революции. М., 1991. Т. 4. С. 262.

128. Винавер М. М. Указ. соч. С. 105.

129. Шидловский С. Н. Записки белого офицера. СПб., 2007. С. 14.

130. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 611. Саханев В. В. Некоторые моменты вооруженной борьбы с большевиками на Юге России. Л. 3; Махров П. С. В Белой армии генерала Деникина: Записки начальника штаба Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России. СПб., 1994. С. 50.

131. См.: ГАРФ. Ф. Р-6400. Оп. 1. Д. 10. С. Крым. Отчет о поездке в штаб Добровольческой армии. [1919 г.]. Л. 2—3.

132. Цит. по: Пученков А. С. Указ. соч. С. 300—301, 311.

133. Там же. С. 323.

134. Бобровский П. С. Крымская эвакуация // Белое дело: Избранные произведения. В 16 кн. Кн. 13. Константинополь — Галлиполи. М., 2003. С. 348—349.

135. Цит. по: Пученков А. С. Указ. соч. С. 330.

136. Богданов Н. Открытое письмо А. И. Деникину.

137. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 254. Богданов Н. Н. «От Екатеринодара до Владивостока во время Гражданской войны». Л. 5.

138. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 5. С. 424.

139. Там же. С. 420.

140. Милюков П. Н. М. М. Винавер, как политик // М. М. Винавер и русская общественность начала ХХ века. Париж, 1937. С. 34.

141. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 5. С. 429.

142. Там же. С. 429.

143. РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 955. Донесение товарища прокурора Симферопольского окружного суда по Севастопольскому участку Леонтьева прокурору Симферопольского окружного суда. 30 февраля 1919. Л. 19.

144. Подробнее см.: Обзор взаимоотношений между Крымским Правительством и Добрармией за период декабря 1918 г. — апреля 1919 г. / Публ. А. С. Пученкова // Новейшая история России. 2016. № 3. С. 211—224.

145. Брошеван В. М., Форманчук А. А. Крымская республика: год 1921-й (краткий исторический очерк). Симферополь, 1992. С. 65.

146. Ганин А. В. Между красными и белыми. С. 303.

147. Брошеван В. М., Форманчук А. А. Указ. соч. С. 66.

148. Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Указ. соч. С. 507.

149. Шидловский С. Н. Указ. соч. С. 27.

150. Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Указ. соч. С. 511—512.

151. Владимирский М. В. Красный Крым 1919 года. М., 2016. С. 4.

152. Майстрах Б. Маныч — Егорлыкская — Новороссийск. М.—Л., 1929. С. 157.

153. ГАРФ. Ф. Р-5827. Оп. 1. Д. 208. Записка генерал-квартирмейстера штаба командующего ВСЮР генерала П. С. Махрова об отходе войск на Кубань и бегстве их из Новороссийска. Февр. 1920. Л. 11.

154. Там же. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 308. Гернберг С. Н. Из Москвы в Египет. Л. 76.

155. Мамонтов С. И. Не судимы будем: Походы и кони. М., 1999. С. 267.

156. Шидловский С. Н. Указ. соч. С. 85.

157. Там же. С. 77, 79.

158. ГАРФ. Ф. Р-5827. Оп. 1. Д. 214. Письмо Деникина в редакцию газеты «The Times». 1920 г. Л. 2.

159. The New York Public Library (NYPL). Dmitry and Eugenie Lehovich collection. Box 1. Folder 20. Письмо К. В. Деникиной. 1920. 17 марта. Без нумерации листов.

160. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 611. Саханев В. В. Некоторые моменты вооруженной борьбы с большевиками на Юге России. Л. 123.

161. На равных правах в источниках используется также вариант написания фамилии через «е» — Слащев.

162. Кручинин А. С. Генерал Я. А. Слащов-Крымский и самосознание добровольческого офицерства // Белое движение на Юге России (1917—1920): Неизвестные страницы и новые оценки. М., 1995. С. 43.

163. Мальгин А. В. От Галиции до Галлиполи // Первая мировая война и Крым: сб. ст. / Под ред. А. В. Мальгина. Симферополь, 2015. С. 58.

164. ГАРФ. Ф. Р-5956. Оп. 1. Д. 391. Заметки В. В. Чернавина об эвакуации Одессы в 1920 г. Л. 22.

165. Фрунзе М. В. Врангель // Фрунзе М. В. Избранные произведения. М., 1951. С. 167.

166. Коротков И. С. Разгром Врангеля. М., 1955. С. 22.

167. Штейнбах Е. М. Профессиональное движение в Крыму. 1917—27 гг. Симферополь, 1927. С. 51, 54.

168. ГАРК. Ф. 538. Оп. 1. Д. 90. Л. 39.

169. Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Указ. соч. С. 553.

170. Подробнее о личности Я. А. Слащова см. недавнюю монографию А. В. Ганина: Ганин А. В. Белый генерал и красный военспец Яков Слащев-Крымский. М., 2021.

171. Ушаков А. И., Федюк В. П. Белый Юг. Ноябрь 1919 — ноябрь 1920. М., 1997. С. 32.

172. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 471. Скулер. Как возникла орловщина. Воспоминания строевого офицера. 1922 г. Л. 3.

173. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 5. C. 774.

174. ГАРК. Ф. 538. Оп. 1. Д. 90. Дневниковая запись от 7 февраля 1920. Л. 30.

175. Слащов-Крымский Я. А. Белый Крым. 1920 г.: Мемуары и документы. М., 1990. С. 58.

176. Ген. В. Л. Покровский о текущем моменте // Юг. Севастополь. 1920. 14 февраля.

177. Слащов-Крымский Я. А. Указ. соч. С. 58.

178. Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Указ. соч. С. 555.

179. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 471. Л. 2.

180. Карпов Н. Д. Трагедия Белого Юга. 1920 год. М., 2005. С. 156.

181. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 324. Друян. Орловское выступление. Л. 20.

182. Врангель П. Н. Воспоминания. В 2 ч. 1916—1920 / Биографические справки С. В. Волкова. М., 2006. С. 356.

183. Шафир Я. Орловщина // Антанта и Врангель. Сб. статей. Вып. 1. М.—Пг., 1923. С. 134.

184. Иоффе Г. З. Крах российской монархической контрреволюции. М., 1977. С. 257.

185. Ушаков А. И., Федюк В. П. Указ. соч. С. 33.

186. Там же.

187. Альмедингер В. Орловщина // Последние бои Вооруженных Сил Юга России / Сост., науч. ред., предисл. и коммент. д. и. н. С. В. Волкова. М., 2004. С. 396.

188. См.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 324. Друян. Орловское выступление. Л. 19.

189. Ушаков А. И., Федюк В. П. Указ. соч. С. 33.

190. РГВА. Ф. 40308. Оп. 1. Д. 53. Л. 42, 44, 74—75, 78—79.

191. Макаров П. В. Адъютант генерала Май-Маевского. Из воспоминаний начальника отряда красных партизан в Крыму. Л., 1927. С. 86.

192. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 5. С. 775.

193. Цветков В. Ж. Белое дело в России. 1919—1922 гг.: формирование и эволюция политических структур Белого движения в России. В 2 ч. Ч. 1. М., 2013. С. 161.

194. Шатилов П. Н. Записки. В 2 т. / Под ред. и с предисл. д. и. н. А. В. Венкова. Ростов-на-Дону, 2017. Т. 1. С. 365.

 

Окончание следует