ИСТОРИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ

КИРИЛЛ АЛЕКСАНДРОВ

СТАВКА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО В ДНИ ПЕТРОГРАДСКИХ БЕСПОРЯДКОВ
И СОЛДАТСКОГО БУНТА:
27—28 февраля 1917 года

 

Государь должен был уехать из Могилева ранним утром.

В соответствии с повелением императора Николая II все необходимые распоряжения, касавшиеся августейшей поездки, отдавал Свиты Его Величества генерал-майор Владимир Воейков. Он занимал должность дворцового коменданта (дворкома), к чьей служебной компетенции относился «вопрос Высочайших путешествий во время войны».^[1] Но в мемуарах Воейков почти не сообщил ничего конкретного о подготовке им поспешного отъезда.^[2] В том числе дворком никак не объяснил принятое им решение направить литерные поезда («А» и «Б») 28 февраля более длинным маршрутом Могилев—Орша—Вязьма—Лихославль—Тосно—Гатчина—Царское Село общей протяженностью почти 950 верст, или тысячу километров, по сравнению с движением по Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороге 759 верст, или округ­ленно 810 километров. Если Верховный главнокомандующий (Главковерх), Георгиевский кавалер Николай II, как следует из его дневниковых записей, хотел «ехать в Царское Село поскорее»^[3], то выбор дворкома увеличил путь на восемнадцать часов.^[4]

Эмигрантские рассказы Воейкова, отличающиеся от данных им показаний 28 апреля 1917 года в Чрезвычайной следственной комиссии (ЧСК)^[5], уязвимы для критики. При работе над воспоминаниями Владимир Николаевич умолчал о многих важных фактах — например, о том, почему он обратился к генерал-квартирмейстеру при Главковерхе, Генерального штаба генерал-лейтенанту Александру Лукомскому, а не к инспектору императорских поездов, действительному статскому советнику Михаилу Ежову, находившемуся в Ставке. Ведь технической организацией передвижения царских поездов занималась его инспекция, а не Лукомский и не Георгиевский кавалер, Генерального штаба генерал-майор Николай Тихменев, исполнявший должность начальника военных сообщений (ВОСО) на театре военных действий (ТВД).^[6] Обмен телеграммами с командованием войск действующей армии, плохое самочувствие Алексеева, а теперь и неожиданное намерение венценосца уехать из Могилева «поскорее» вынудили генерал-квартирмейстера задержаться на службе.^[7] Но Воейков предпочел «забыть» ночной диалог с ним по поводу Высочайшего отъезда из Ставки, вероятно, в связи с тем, что Александр Сергеевич, по собственным словам, обратил внимание собеседника на очевидную опасность рискованной поездки в Царское Село, так как положение в смятенном Петрограде оставалось неопределенным.^[8]

Позиция Лукомского имела еще одно серьезное обоснование.

Главковерх в лице императора Всероссийского, покидая Могилев, оставлял ТВД и уезжал в столицу. Поэтому здесь необходимо напомнить о полном безвластии старших чинов Штаба Главковерха вместе с главнокомандующим армиями Северного фронта, Георгиевским кавалером, генералом от инфантерии и генерал-адъютантом Николаем Рузским над Петроградским военным округом (ПВО) и в целом над глубоким тылом воюющего государства.

5 февраля военный министр, генерал от инфантерии Михаил Беляев с предварительного одобрения государя издал приказ № 72 по Военному ведомству об изъятии из ведения главнокомандующего армиями Северного фронта ПВО с его дальнейшим обособлением.^[9] Около девяти вечера 27 февраля^[10] Высочайшее назначение главнокомандующим округом получил Георгиевский кавалер и генерал-адъютант, генерал от артиллерии Николай Иванов.^[11] Он собирался выезжать из Могилева в Петроградский район поздним утром следующих суток, и воинские части, направлявшиеся с Северного фронта в распоряжение нового окружного начальника, выходили из подчинения командования на ТВД. Тем самым нарушалась всяческая субординация, вследствие чего Иванову и его экспедиционным войскам предстояло действовать независимо от Штаба Главковерха. После отправки регулярных полков с фронта в Петроградский поход Ставке отводилась роль пассивного наблюдателя, лишь следившего с ТВД за умиротворением мятежной столицы и не имевшего прав оперативного руководства. Их полноту Николай II предоставил Иванову — с намерением наделить главнокомандующего ПВО еще более высокими полномочиями. В то же время Николай Иудович, судя по отзывам, к ночи 28 февраля скорее склонялся к мысли о целесообразности поиска компромисса с умеренным крылом Думы, чем об эскалации боевых действий, чреватых гражданской войной. В унисон с мирными настроениями заслуженного генерала звучали полуночные рассуждения одного из офицеров, в частном разговоре поставившего под сомнение готовность чинов элитного Георгиевского батальона стрелять по участникам солдатского бунта.^[12] Командиры подразделений георгиевцев и лейб-пехотинцев ставили подчиненным задачи по охране Александровского дворца^[13], так как для ведения боев в черте города у них отсутствовали необходимые силы и средства.

Вместе с тем если Лукомский передал содержание своего разговора с комендантом точно, то вряд ли предостережение генштабиста произвело должное впечатление на Воейкова, считавшегося «наиболее заметной личностью Свиты»^[14], как писал о нем барон Рудольф фон Штакельберг, служивший при дворе в должности церемониймейстера. Административные способности Владимира Николаевича сочетались в нем с редкой самоуверенностью и самодовольством — вплоть до искреннего убеждения в безошибочности собственного поведения.^[15] При обсуждении слухов о возможных царских уступках думцам дворком говорил ставским с высокомерной ноткой: «Знаем мы их, дай им палец, а они захотят отнять и всю руку; еще посмотрим…»^[16] В ночь с 27 на 28 февраля 1917 года положение престола казалось свитскому генералу еще вполне прочным, чтобы в нем что-то менять, тогда как в эмиграции воспоминания о предупреждении Лукомского стали слишком неудобными для современника, рассматривавшего последующее отречение Николая II от престола как результат преднамеренного заговора.

Кроме того, Воейков сделал целый ряд ложных утверждений.

Так, по сообщению мемуариста, 27 февраля «государь не хотел уезжать из Могилева».^[17] В действительности государь решил вернуться в Царское Село еще вечером предыдущего дня, о чем послал телеграмму императрице Александре Федоровне.^[18] В обеденный час 27 февраля царь планировал выехать из Ставки в половине третьего пополудни следующих суток. Но тревожные известия, поступившие по телефону из Царского Села^[19] от обер-гофмаршала Высочайшего двора, генерала от кавалерии, генерал-адъютанта графа Павла Бенкендорфа, заведовавшего гофмаршальской частью, побудили государя в первом часу ночи 28 февраля назначить отъезд немедленно — по готовности назначенных поездов и дистанции следования.^[20] Как и другие очевидцы^[21], бывший свитский генерал ошибочно указывал время происходивших событий. По версии Владимира Николаевича, Николай II и члены Свиты приехали на железнодорожную станцию и сели в поданные им поезда 27 февраля «около 12 часов ночи»^[22], хотя даже из записей в царском дневнике следует, что это произошло гораздо позже.^[23]

Однако, с точки зрения автора, в большей степени Воейков исказил свой последний разговор с начальником Штаба (наштаверхом) Главковерха, Георгиевским кавалером, генералом от инфантерии и генерал-адъютантом Михаилом Алексеевым. Якобы между двумя вечерними переговорами — с графом Бенкендорфом и генералом Беляевым, то есть примерно в интервале от одиннадцати часов пятнадцати минут до одиннадцати часов сорока минут вечера^[24] 27 февраля, — дворком зашел в комнату стратега на втором этаже здания губернского правления, где размещалось Управление генерал-квартирмейстера (УГК) при Главковерхе. Личный и служебный кабинеты Алексеева находились прямо напротив двух помещений оперативного отделения.

В изложении Воейкова беседа с наштаверхом выглядела так:

 

«…я прошел к генералу Алексееву предупредить о предстоящем отъезде Его Величества. Я его застал уже в кровати. Как только я сообщил ему о решении государя безотлагательно ехать в Царское Село, его хитрое лицо приняло еще более хитрое выражение и он с ехидной улыбкой слащавым голосом спросил меня: „А как же он поедет? Разве впереди поезда будет следовать целый батальон, чтобы очищать путь?“

Хотя я никогда и не считал генерала Алексеева образцом преданности царю, но был ошеломлен как сутью, так и тоном данного им в такую минуту ответа. На мои слова: „Если вы считаете опасным ехать, ваш прямой долг мне об этом заявить“— генерал Алексеев ответил: „Нет, я ничего не знаю, это я так говорю“. Я его вторично спросил: „После того, что я от вас только что слышал, вы должны мне ясно и определенно сказать, считаете ли вы опасным государю ехать или нет?“ На что генерал Алексеев дал поразивший меня ответ: „Отчего же? Пусть государь едет… ничего“. После этих слов я сказал генералу Алексееву, что он должен немедленно сам лично пойти и пояснить государю положение дел; я думал, что, если Алексеев кривит душою передо мной, у него проснется совесть и не хватит сил слукавить перед лицом самого царя, от которого он видел так много добра.^[25]

От генерала Алексеева я прямо пошел к государю, чистосердечно передал ему весь загадочный разговор с Алексеевым и старался разубедить Его Величество ехать при таких обстоятельствах, но встретил со стороны государя непоколебимое решение во что бы то ни стало вернуться в Царское Село. При первых словах моего рассказа лицо Его Величества выразило удивление, а затем сделалось бесконечно грустным. Через несколько минут к государю явился генерал Алексеев и был принят в кабинете».^[26]

 

Обличительный рассказ Воейкова, сочиненный им в эмиграции, до сих пор убеждает невзыскательных читателей не только в подозрительной скрытности Алексеева, как будто априори знавшего о чем-то неблагополучном, но и в лукавом согласии хитреца с роковым царским отъездом, каковой преданный дворком, несмотря на все уговоры, увы, не смог предотвратить. По версии мемуариста, коварный наштаверх ненавязчиво подталкивал доверчивого Николая II навстречу псковскому отречению: «Пусть государь едет… ничего (страшного. — К. А.)». Его Величество, узнав о двуличном поведении генерал-адъютанта, отчего-то загрустил, но — вопреки логике — в Царское Село все же отправился.

Вряд ли Владимир Николаевич целиком выдумал сам факт посещения Михаила Васильевича, о чем два месяца спустя предпочел умолчать на допросе в ЧСК — может быть, для того, чтобы члены комиссии не стали вызывать Алексеева^[27] и сопоставлять показания двух генералов. Только тогда возникает неизбежный вопрос о том, в какой степени описанная сцена соответствовала действительности. Пристрастные колкости Воейкова, напрочь «забывшего» разговор с Лукомским, но более пятнадцати лет помнившего «хитрое лицо» Алексеева, быстро принявшее «еще более хитрое выражение», оставим на совести мемуариста. Столь же не принципиальны рассуждения о том, мог ли «с ехидной улыбкой» говорить «слащавым голосом» наштаверх, лежавший на кровати в результате обострения застарелого урологического заболевания — с воспаленными почками и высокой температурой, превышавшей отметку 39°: разумеется, это самое подходящее состояние больного для выражения им язвительных эмоций.

Воспоминания об Алексееве Воейкова, написанные долгие годы спустя после смерти стратега († 1918), мы можем сравнить с показаниями других современников, начиная с бывшего цензора Михаила Лемке, служившего в царской Ставке в чине штабс-капитана в 1915—1916 годах. После Октябрьского переворота 1917 года он занимался издательской и научно-преподавательской деятельностью в Советской России, а в 1922 году вступил в ряды РКП(б). Дневниковые записи бывшего обер-офицера периода Великой войны впервые увидели свет в зиновьевском Петрограде в 1920 году — и при подготовке источника к печати Михаил Константинович мог бы отредактировать оригинальный текст так, чтобы на книжных страницах создатель Добровольческой армии выглядел не лучшим образом. Но делать этого Лемке не стал, хотя, скорее всего, в угоду конъюнктуре все-таки правил характеристики других представителей старого порядка, особенно Николая II. «…Человек очень прямой, глубоко честный»^[28], «человек правды»^[29], «он укрепляет себя молитвой и молится неистово, совершенно не замечая ничего окружающего»^[30] — писал штабс-капитан об Алексееве.

Дворцовый комендант не заслужил от современников слов, даже отдаленно напоминавших отзывы Лемке о начальнике Штаба Главковерха:

 

«…все время Алексеев работает неутомимо, лишая себя всякого отдыха.

Скоро он ест, еще скорее, если можно так выразиться, спит и затем всегда спешит в свой незатейливый кабинет, где уже не торопясь, с полным, поражающим всех вниманием слушает доклады или сам работает для доклада. Никакие мелочи не в состоянии отвлечь его от главной нити дела. Он хорошо понимает и по опыту знает, что армии ждут от штаба не только регистрации событий настоящего дня, но и возможного направления событий дня завтрашнего.

Удивительная память, ясность и простота мысли обращают на него общее внимание. Таков же и его язык: простой, выпуклый и вполне определенный, — определенный иногда до того, что он не всем нравится, но Алексеев знает, что вынужден к нему (прибегать. — К. А.) долгом службы, а карьеры, которая требует моральных и служебных компромиссов, он никогда не делал, мало думает о ней и теперь. Дума его одна: — всем сердцем и умом помочь родине.

Если, идя по помещению штаба, вы встретите седого генерала, быстро и озабоченно проходящего мимо, но уже узнавшего в вас своего подчиненного и потому приветливо, как-то особенно сердечно, но не притворно улыбающегося вам, это — Алексеев.

Если вы видите генерала, внимательно, вдумчиво и до конца спокойно выслушивающего мнение офицера, это — Алексеев.

Если вы видите пред собой строгого, начальственно оглядывающего вас генерала, на лице которого написано все величие его служебного положения, — вы не перед Алексеевым».^[31]

 

Критические замечания к рассказу Воейкова заключаются в следующем.

Во-первых, дворком направился к больному наштаверху, чтобы не просто предупредить его о Высочайшем отъезде. О нем Алексеев узнал не позже вечернего доклада царю 27 февраля^[32] и даже сообщил точное время отправления из Могилева Георгиевскому кавалеру, генерал-лейтенанту и генерал-инспектору кавалерии Великому князю Михаилу Александровичу.^[33] Вероятнее всего, Владимир Николаевич пришел сказать стратегу о том, что Николай II неожиданно собрался ехать в Царское Село не днем 28 февраля, а «поскорее» и в ближайшее время покинет свою резиденцию в губернаторском доме («Дворце»), отправившись ночевать в поезд.

В двенадцатом часу ночи 27 февраля описанной Воейковым сцены еще не могло быть, так как царь решил ускорить отъезд после наступления следующих суток. Следовательно, вышеописанный разговор двух генералов состоялся в первом часу ночи 28 февраля, а не между переговорами дворкома с графом Бенкендорфом и Беляевым. Сначала Владимир Николаевич, достаточно волновавшийся^[34], разговаривал с обер-гофмаршалом^[38] и военным министром, после чего доложил о результатах Николаю II, пожелавшему отправиться в путь «поскорее», затем передал необходимые распоряжения Лукомскому и только потом отправился к Алексееву, возможно, выполняя Высочайшую просьбу. Косвенным подтверждением такой последовательности событий служит официальная запись в журнале пребывания императора в войсках действующей армии в феврале—марте 1917 года.^[36] Как вспоминал Воейков, после их разговора Алексеев из здания губернского правления сравнительно быстро пришел к государю^[37], который, в соответствии с источником, принимал наштаверха «от 12 час<ов> 55 мин<ут> ночи»^[38] у себя во «Дворце». Трудно предположить, чтобы деликатный монарх заставил долго ждать больного генерала. Недаром Николая II называл «самым вежливым человеком в Европе»^[39] его двоюродный дядя Великий князь Александр Михайлович, состоявший зимой 1917 года в чине адмирала и звании генерал-адъютанта полевым генерал-инспектором военного воздушного флота при Главковерхе.

Во-вторых, эмигрантские утверждения Воейкова о предпринятой им попытке «разубедить Его Величество ехать (в Царское Село. — К. А.)» — не более чем поздний вымысел мемуариста. Всего через два месяца после отъезда царя и свитских из Ставки бывший дворком совсем иначе рассказывал членам ЧСК о своем поведении, когда он закончил переговоры с графом Бенкендорфом и Беляевым: «Я пошел и доложил государю, что необходимо выезжать, вследствие беспорядков в Петрограде».^[40] Но более пятнадцати лет спустя — при работе над воспоминаниями — Воейкову захотелось создать миф о собственной прозорливости.

В-третьих, а как на самом деле Алексеев отнесся к сообщению дворкома о решении Николая II покинуть Ставку «поскорее»?

Скорее всего — с тревожным беспокойством.

Ведь сначала венценосец планировал уезжать 28 февраля в два тридцать пополудни, то есть спустя два-три часа после отправления из Могилева на Царское Село двух охранных рот георгиевцев и роты Собственного Его Императорского Величества Сводного пехотного полка под общим командованием Георгиевского кавалера, генерал-майора Иосифа Пожарского. Вот откуда законное недоумение наштаверха: «А как же он (царь. — К. А.) поедет? Разве впереди поезда будет следовать целый батальон, чтобы очищать путь?» Воейков или не понял, или не оценил смысла алексеевского вопроса, хотя он выглядел абсолютно естественным. Снаряжение назначенных в поход трех рот элитной пехоты общей численностью 800 чинов — с одновременной подготовкой одного-двух полевых эшелонов как минимум в двадцать вагонов и необходимым освобождением железнодорожной дистанции — завершалось лишь поздним утром 28 февраля.^[41] Если государь выезжал из Могилева в ночь или на рассвете, то получалось, что не венценосец следовал за сводным батальоном, а батальон двигался за ним, да еще и с большим отрывом по времени в шесть-семь часов. Но в таком случае «очищать путь» или гарантировать безопасность маршрута для литерных поездов становилось некому.

Кроме того, на утреннем докладе Алексеев собирался вновь просить Николая II о принятии им неотложных мер по созданию работоспособного Кабинета^[42], каковые предложения генерала царь считал вполне справедливыми.^[43] Но теперь, в свете сказанного Воейковым, аудиенция Его Величества отменялась. Поэтому, несмотря на скверное самочувствие, Михаил Васильевич решил встать, одеться и направиться во «Дворец» для срочного разговора с императором. Ответственный поступок Алексеева решительно опровергает версию о его безразличном отношении к намерению венценосца ехать в Царское Село, равно как и лукавые слова: «Пусть государь едет… ничего». В действительности стратег считал Высочайший отъезд из Могилева опасным и нежелательным, о чем — вопреки инсинуации Воейкова — свидетельствовали разные чины Ставки.^[44]

Вскоре после ухода дворкома в личный кабинет Алексеева зашел Лукомский, еще остававшийся в УГК и полагавший, что Михаил Васильевич собирался ложиться спать. Свой короткий визит к наштаверху Александр Сергеевич описал так:

 

«Я опять стал настаивать^[45], чтобы он немедленно пошел к государю и отговорил его от поездки в Царское Село.

Я сказал, что если Государь не желает идти ни на какие уступки, то я понял бы, если бы он решил немедленно ехать в Особую армию (в которую входили все гвардейские части)^[46], на которую можно вполне положиться; но ехать в Царское Село — это может закончиться катастрофой.

Генерал Алексеев пошел к Государю».^[47]

 

Возможно, что при описании событий, происходивших в ночь на 28 февраля, Лукомский, как позже и Воейков, отчасти тоже преувеличил степень собственной прозорливости. Из свидетельства генштабиста напрашивается вывод о том, что наштаверх лишь послушно выполнил волю своего дальновидного подчиненного. Вряд ли это было так, учитывая глазомер и самостоятельный характер Михаила Васильевича, а также прохладные отношения между двумя генералами.^[48] Значение показаний Александра Сергеевича в другом: Лукомский не стал бы обращаться с подобным предложением к Алексееву, если бы он одобрял отъезд Николая II и его возвращение в резиденцию. Очевидно, что оба генерала считали правильным, чтобы Главковерх остался в Ставке, распорядившись об эвакуации семьи из Царского Села. Штаб-офицеры, еще находившиеся в УГК при исполнении служебных обязанностей, судя по косвенным свидетельствам^[49], узнали — от генерал-квартирмейстера — о Высочайшем желании немедленно покинуть Могилев. Но чины Ставки, не имевшие права непосредственного обращения на Высочайшее имя, могли лишь играть роль пассивных свидетелей.

В данных обстоятельствах Алексееву приходилось действовать быстро, пока сонные пассажиры собирались в дорогу. «Свита, чиновники и прислуга давно уже спали, когда мы с Воейковым их разбудили»^[50], — писал барон фон Штакельберг. Около часу ночи Георгиевский кавалер, Генерального штаба подполковник Борис Сергеевский, занимавший должность штаб-офицера для делопроизводства и поручений УГК с заведыванием службой связи, по завершении текущих дел пришел ночевать в свою гостиницу.^[51] «Там в коридоре я застал смятение: бегали какие-то полураздетые офицеры и кричали денщикам, тащившим какие-то чемоданы: „Скорее, скорее! Опоздаем!“»^[52], — вспоминал генштабист. Но часть вещей так и осталась непогруженной. Нервозная спешка постояльцев объяснялась тем, что никто из них не знал точного времени отправления литерных поездов, подававшихся на посадку.

Одновременно в Ставке продолжались прием и передача сообщений, обусловленных Высочайшими повелениями об отправке воинских частей с ТВД в столичный район, в первую очередь из состава войск генерала Рузского.

В 00:33 на имя Алексеева поступил рапорт № 1161/Б^[53] Георгиевского кавалера, генерала от инфантерии Юрия Данилова («Черного»). Начальник штаба армий Северного фронта докладывал о назначении в Петроградский поход 67-го Тарутинского и 68-го лейб-пехотного Бородинского императора Александра III полков во главе с командиром 2-й бригады 17-й пехотной дивизии, Георгиевским кавалером, генерал-майором Антоном Листовским.^[54] Обе армейские части отлично показали себя уже в самом начале Галицийской битвы 1914 года на Юго-Западном фронте.^[55] Бородинцы в первом же бою 3 августа с небольшими потерями эффектно отбили атаки конников 2-й австро-венгерской кавалерийской дивизии на город Владимир-Волынский Волынской губернии, заслужив Высочайшую благодарность.^[56] Десять дней спустя тарутинцы в кровопролитном бою под Тарноваткой Томашевского уезда Холмской губернии захватили первое знамя австро-венгерских войск, принадлежавшее 11-му Мункачскому полку 39-й гонведной пехотной дивизии VI армейского корпуса 4-й армии.^[57]

Таким образом, менее чем за три часа^[58] Рузский и Данилов выполнили просьбу Алексеева о направлении в Петроград двух пехотных частей «из (числа. — К. А.) самых прочных, надежных».^[59] Кроме них к столице отправлялись 15-й уланский Татарский и 3-й Уральский казачий полки во главе с Георгиевским кавалером, Генерального штаба генерал-майором Анатолием Мартыновым, командовавшим 15-й кавалерийской дивизией, а также пулеметная команда Кольта, запрошенная наштаверхом для поддержки сводного батальона, убывавшего из Ставки.

В голове экспедиции шли тарутинцы^[60] под командованием Генерального штаба полковника Петра Полякова. Их первый эшелон Данилов обещал отправить из Двинска Витебской губернии около двух часов ночи с расчетным временем прибытия на станцию Александровская Северо-Западных железных дорог — при идеальных условиях переброски — через восемна­дцать часов.^[61] На деле погрузка личного состава, оружия и снаряжения произошла позже, о чем Лукомский писал: «…с отправкой войск с Северного и Западного фронтов (главнокомандующие. — К. А.) не торопились».^[62] Но промедление объяснялось не чьим-то злым умыслом, а банальной причиной. «Отправление от нас пехоты задерживается (в связи с. — К. А.) недостатком подвижного состава»^[63], — записал 28 февраля в дневнике Георгиевский кавалер, Генерального штаба генерал-майор Василий Болдырев, служивший в должности генерал-квартирмейстера штаба армий Северного фронта. Объяснение логичное, учитывая кризис на имперских железнодорожных дорогах зимой 1917 года, в том числе отразившийся на поставках грузов на ТВД.^[64]

Позднее в эмиграции возникла любопытная легенда, создателем которой стал полковник-генштабист Сергеевский. По его утверждению, якобы со слов анонимных офицеров, спускавшихся из УГК на первый этаж в службу связи и рассказывавших новости в ночь с 27 на 28 февраля, Николай II сам выбирал полки для Петроградского похода по «знакомым ему лично командирам».^[65] Существенно, что в своем интервью 1947 года Гвардии штабс-ротмистру Михаилу Борелю^[66] — мужу Веры Михайловны — Борис Николаевич ничего не упомянул о таком, казалось бы, важном факте.^[67] Следовательно, версия о Высочайшем назначении экспедиционных частей возникла позже. Из мемуаров генштабиста ее некритично заимствовала при работе над своей рукописью об отце Вера Алексеева-Борель.^[68]

Опубликованные источники опровергают все подобные рассказы.

В десятом часу вечера 27 февраля в разговоре по прямому проводу с Даниловым наштаверх, ссылаясь на Высочайшее повеление, распорядился «отправить от войск Северного фронта в Петроград два кавалерийских полка, по возможности из находящихся в резерве 15-й кавалерийской дивизии, два пехотных полка из самых прочных, надежных» с назначением «прочных генералов».^[69] Ни фамилии конкретных командиров, ни номера частей наштаверх не называл, поэтому выбор оставался за Рузским и Даниловым. Почти одновременно Лукомский передал в штаб армий Западного фронта требование об отправке в Петроград «для подавления военного восстания»^[70] одной бригады Уральской казачьей или 2-й кавалерийской дивизии и двух вполне надежных пехотных полков со своими пулеметами по выбору командования.^[71] Основания для каких-либо сомнений в лояльности назначенных частей отсутствовали.

В соответствии с упомянутой записью в журнале пребывания императора в войсках действующей армии Николай II принял Алексеева во «Дворце» без пяти час ночи 28 февраля. Это же время практически точно — в отличие от большинства мемуаристов — указал в своем сочинении бывший начальник царскосельской охраны^[72] генерал-майор Александр Спиридович^[73], а также Генерального штаба полковник Дмитрий Тихобразов в письме от 11 февраля 1963 года на имя Веры Алексеевой-Борель.^[74] В феврале 1917 года в чине подполковника Дмитрий Николаевич занимал в Ставке должность младшего штаб-офицера для делопроизводства и поручений УГК, а в эмиграции резко отвергал нападки на Алексеева, считая их надуманными. «Незнакомые с деятельностью Михаила Васильевича несведущие люди обвиняли его в отсутствии лояльности в отношении царя. Это — клевета. Более преданного и честного человека найти было трудно»^[75], — писал Тихобразов 31 марта 1963 года Вере Михайловне.

Ночью 28 февраля Николай II разговаривал с Алексеевым достаточно долго, чтобы современники обратили внимание на продолжительность царской аудиенции.^[76] В данном случае речь шла об интервале не менее чем три­дцать-сорок минут. Поэтому фраза, написанная позже государем в дневнике: «…в час ночи перебрался в поезд»^[77], — неточна, как и проставленная над ней дата: «27 февраля»: в указанное время, когда уже наступили следующие сутки, государь в своем служебном кабинете еще только начинал слушать наштаверха, а Высочайший выезд из губернаторского дома состоялся позднее.

В общих чертах смысл последнего разговора Николая II и Алексеева заключался в следующем. Первоочередного обсуждения требовал ключевой вопрос служебных компетенций. За минувшие два с половиной месяца Главковерх вновь покидал ТВД, и далее — до очередного возвращения императора в Могилев — отныне только наштаверх отвечал за прочность русского фронта общей протяженностью более чем 1,7 тыс. километров, не считая отдаленных позиций отдельной Кавказской армии.

Генерал-майор Дмитрий Дубенский, состоявший зимой 1917 года при министре двора Его Величества для ведения записей о войне, со слов чинов Свиты, пересказывал содержание беседы так:

 

«С генералом Алексеевым Его Величество говорил о том, что теперь, когда будет создаваться ответственное министерство^[78], ему придется задержаться в Царском (Селе. — К. А.), так как новые условия организации правительства потребуют пребывания его в столице. Государь расстался со своим начальником штаба в полной уверенности, что генерал-адъютант Алексеев поведет дело так, как оно определено Его Величеством».^[79]

 

Возможность назначения другого Главковерха царь не рассматривал.

Напомним, что предыдущий отъезд Николая II, поспешно покинувшего Ставку 18 декабря 1916 года по частным причинам, произвел неприятное впечатление на главнокомандующих, вызванных государем для участия в оперативном совещании.^[80] По «Положению о полевом управлении войск в военное время» наштаверх имел высокий статус самого ближайшего сотрудника Главковерха с абсолютной осведомленностью о «его планах и предположениях» (ст. 38)^[81], в случае заболевания Верховного управлял всеми Вооруженными силами его именем, а в случае смерти — немедленно заступал на место покойного до Высочайшего назначения нового Главковерха (ст. 47).^[82] «Мы верили в Алексеева, — писал позже о настроениях части сослуживцев Генерального штаба полковник Сергей Щепихин^[83]. — Чем больше власти даст царь этому умному человеку, тем для дела будет только лучше».^[84] Но ночью 28 февраля Алексеев не получил полноты власти на ТВД. Царь уезжал к семье, находившейся в опасной близости от мятежной столицы, наделяя стратега единоличной ответственностью за войска действующей армии и ведение боевых действий в соответствии с планами кампании, разработанными при его непосредственном участии.^[85] Даже хроническая болезнь Алексеева приобретала второстепенное значение, по крайней мере пока он оставался в занимаемой должности, а Николай II не вернулся в Ставку. До тех пор на ТВД де-юре сохранялось скверное двоевластие: в очередной раз повторялась ненормальная ситуация, когда Главковерх находился в Царском Селе, занимаясь государственными делами и семейной жизнью, а войсками на огромном фронте управляли наштаверх или его заместитель с ограниченными правами.

Однако такой была пагубная практика, сложившаяся вследствие роковой ошибки государя, когда 23 августа 1915 года он принял «предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами»^[86] на ТВД. Следующие полтора года Николаю II приходилось постоянно покидать то Ставку, то столицу, ослабляя тем самым каждую из двух властных вертикалей, замыкавшихся на монархе. При этом долгим пребыванием в алексеевском Штабе царь тяготился. «Был счастлив уехать из Могилева и попасть в свой поезд, — записал император в дневнике 18 октября 1916 года по пути в Царское Село. — Невмоготу мне стало это пятимесячное сидение на месте!»^[87] Исследователи недооценили Высочайшее признание. Армия вела боевые действия на огромном фронте^[88], а Главковерх оставлял ее, когда «сидение на месте» становилось царю «невмоготу». Подменял Николая II трудолюбивый наштаверх, чьи взгляды на управление войсками на ТВД отличались от Высочайших. «Вести войну и принимать ответственные решения может только один человек, — полагал Алексеев. — Дурно ли, хорошо ли, но это будет решение ясное, определенное, в зависимости от характера решающего».^[89] Справедливость настоящего тезиса подтверждалась как на стадии планирования операций, так и в ходе боевых действий, о чем в эмиграции писал ученый и ревнитель военных знаний, Георгиевский кавалер, Генерального штаба генерал-лейтенант Николай Головин.^[90] Его литературное сравнение зависимого военачальника с пианистом, вынужденным играть на плохо настроенном рояле^[91], вполне уместно для понимания специфических особенностей службы Алексеева в должности ближайшего сотрудника Его Величества по делам фронта.

Высочайший отъезд вносил расстройство в единоличное командование^[92] и нарушал его иерархию. Любые действия и распоряжения наштаверха, остававшегося на ТВД, в той или иной степени ограничивались волей Главковерха, увозившего ее в Царское Село. Каждый серьезный шаг Ставки требовал согласования с императором, а согласование — драгоценного времени, которое в случае упущения, как заметил Михаил Васильевич, «бывает невознаградимо».^[93] Кроме того, на основании накопленного опыта генерал учитывал неизбежные последствия закулисных интриг для своей профессиональной деятельности и управления войсками. «Государю стороною говорили, что я делаю неправильно и слишком много беру на себя»^[94], — с горечью вспоминал стратег, имея в виду в первую очередь бывшего военного министра, генерала от инфантерии Алексея Поливанова. И никто не мог защитить наштаверха от подобных инсинуаций. Еще зимой 1916 года среди ставских циркулировали слухи о том, что Алексеев нужен Николаю II лишь до побед, пока действующая армия требует обустройства и находится в процессе восстановления.^[95] Высокая требовательность Михаила Васильевича к самому себе на протяжении всей его карьеры, начиная с производства в офицеры в 1876 году^[96], позволяет представить, с какими противоречивыми чувствами он отнесся к возложенным на него обязанностям по очередному замещению Главковерха. Тем более это произошло в разгар интенсивных перевозок, связанных с подготовкой апрельских операций на южном крыле Восточного фронта, координировавшихся с союзным наступлением на Западе под общим руководством французского главнокомандующего, дивизионного генерала Роберта Жоржа Нивеля.

Второй вопрос касался усиления артиллерией частей, отправлявшихся в Петроградский поход. Инициатива придать им полевые батареи, скорее всего, принадлежала Алексееву, обратившего Высочайшее внимание на вооружение экспедиционных войск лишь винтовками и пулеметами. Тогда же Николай II — с очевидным опозданием — счел целесообразным наконец-то осведомить главнокомандующих о событиях, произошедших в Петрограде 26—27 февраля. Михаил Васильевич должен был это сделать в течение наступивших суток.^[97]

Третий вопрос, обсуждавшийся во время Высочайшей аудиенции, выходил за рамки полномочий наштаверха, определявшихся «Положением о полевом управлении войск…». Но утром 27 февраля Алексеев уже докладывал царю о целесообразности реорганизации исполнительной власти в интересах обеспечения потребностей фронта и преодоления кризиса снабжения. Поэтому сейчас стратег лишь выполнил обещание, данное им Великому князю Михаилу Александровичу^[98], и снова обратил Высочайшее внимание на необходимость создания работоспособного Кабинета — либо при помощи учреждения «министерства доверия» в духе предложений, поступивших из Петрограда, либо путем введения в тылу чрезвычайного правления, о чем генерал впервые ходатайствовал еще в июне 1916 года.^[99] Сам Николай II — в пересказе другого лица^[100] — подтверждал обращение к нему Алексеева, просившего при последнем разговоре во «Дворце» о переменах в имперском управлении.

Наконец, Михаил Васильевич попытался отговорить государя от рискованной поездки в Царское Село, выразив общее мнение с Лукомским. Вопреки популярной точке зрения^[101], основанной на слухах, свое верное предостережение наштаверх сделал единственный раз, в тактичной и мягкой форме, так как знал особенности характера венценосца, не любившего давления со стороны подчиненных, тем более вопреки уже принятому им решению.

Попытка оказалась безрезультатной.

Дежурный флигель-адъютант Его Величества и кирасир Ея Величества, Л.-гв. полковник Анатолий Мордвинов, состоявший в Свите, встретил Алексеева, когда он вышел из царского кабинета. Их короткая встреча произошла примерно в интервале от половины второго до без пятнадцати два ночи, так как уже в два часа наштаверх читал и помечал новые телеграммы, поступавшие в Ставку из Петрограда.^[102] Свой ночной разговор с генералом старый гвардеец описал через пять-шесть лет — и его показания опровергают пристрастные слова Воейкова^[103], изобразившего стратега лукавым хитрецом:

 

«(Алексеев. — К. А.) на вид был еще более измучен<,> чем днем. Его сильно лихорадило, он совсем осунулся и говорил апатично, но<,> прощаясь<,> оживился и, как мне показалось, с особенной сердечностью пожелал нам счастливого пути^[104], добавив: „Напрасно все-таки Государь уезжает из Ставки, в такое время лучше оставаться здесь. Я пытался его отговорить, но Его Величество очень беспокоится за Императрицу и за детей^[105]<,> и я не решился очень уж настаивать“.

На мой вопрос, не наступило ли улучшение в Петрограде, Алексеев только безнадежно махнул рукой: „Какое там, еще хуже. Теперь и моряки начинают и в Царском уже началась стрельба“.

„Что же теперь делать“, — спросил я, волнуясь.

„Я только что говорил государю, — отвечал Алексеев, — теперь остается лишь одно: собрать порядочный отряд где-нибудь примерно около Царского (Села. — К. А.) и наступать на бунтующий Петроград. Все распоряжения мною уже сделаны, но<,> конечно<,> нужно время… пройдет не менее пяти-шести дней<,> пока все части смогут собраться. До этого с малыми силами ничего не стоит и предпринимать“.

Генерал Алексеев говорил все это таким утомленным голосом, что мне показалось, что он лично сам не особенно верит в успешность и надежность предложенной меры.

„Ну, дай Вам всем Бог всего лучшего в Вашей поездке, — в заключение<,> немного оживляясь<,> сказал он, — чтобы все кончилось у Вас благополучно. На всякий случай впереди Вас пойдет Георгиевский батальон с Ивановым, но вряд ли Вам будет возможность выехать ранее утра, ведь надо время, чтобы уведомить все пути о Вашем маршруте“.

Двери кабинета раскрылись<,> и вышел государь, уже одетый в походную, солдатского сукна, шинель и папаху. Его Величество еще раз простился с генералом Алексеевым, пожав ему руку, сел в автомобиль с графом Фредериксом, я сел в другой с Дворцовым комендантом Воейковым<,> и мы поехали на вокзал. Было уже около часа ночи».^[106]

 

Важный рассказ Мордвинова требует комментариев.

Гвардейский штаб-офицер, так же как Воейков, Лукомский и другие мемуаристы, допустил распространенную ошибку в своем хронологическом изложении, указав по памяти неверное время Высочайшего приема Алексеева и царского отъезда к поездам. Ни «в первом часу»^[107], ни тем более «около часа ночи», как утверждал Мордвинов, царь еще не выезжал из «Дворца», а только начинал разговаривать с наштаверхом в своем служебном кабинете.

Когда же Николай II и свитские отправились на станцию?

«В 2 часа ночи Его Величество и Особы Свиты отбыли из Губернаторского дома в Императорский поезд»^[108], — гласит официальная запись в журнале пребывания государя в войсках действующей армии. Дубенский в те же сутки 28 февраля написал в своем дневнике: «Уже к 2 часам ночи были в поезде».^[109] То же время указал и Спиридович.^[110] Главная причина поспешного отъезда венценосца в Царское Село определенно связывалась с сильным беспокойством о судьбе семьи, как сообщали разные очевидцы и авторы.^[111]

Камергер Николай де Базили (Базили), занимавший в февральские дни 1917 года должность директора дипломатической канцелярии при Ставке, узнал утром о Высочайшем отъезде и в эмиграции вспоминал о нем так:

 

«Генерал Алексеев упрашивал государя не отправляться в район Петрограда, где он рисковал попасть в руки мятежников, и не отлучаться в такое время из командного центра своих войск, откуда он имел сообщение со всей империей и где был в лучшем положении для принятия решений. Император не внял этим доводам. Он был прежде всего прекрасным мужем и отцом. В такие тревожные моменты он беспокоился о своей семье и хотел быть рядом с ними».^[112]

 

Таким образом, Главковерх вновь покидал ТВД по частным причинам.

«Какая это была непоправимая и роковая ошибка! Государь оставил армию в такой ответственный для жизни государства момент»^[113], — писал в мемуарах Генерального штаба полковник Василий Пронин, занимавший зимой 1917 года в чине подполковника должность начальника оперативного отделения УГК. Вместе с тем, если Мордвинов правильно воспроизвел все слова Алексеева, неизбежно возникает вопрос о том, почему генерал описал флигель-адъютанту ситуацию в Петрограде полуправдиво: «…еще хуже. Теперь и моряки начинают и в Царском уже началась стрельба». К ночи 28 февраля в столице действительно стало хуже, о чем позволяли судить сведения из разных источников, поступивших в Ставку в предыдущие часы. Дежурный офицер Генерального штаба подполковник Владимир Гаугер рассказал по прямому проводу о прекращении связи по городу. «Все принятые телеграммы с двух часов (дня. — К. А.) лежат»^[114], — заявил генштабист, обращая внимание на невозможность их доставки адресатам.

Примерно около часа ночи на имя начальника Морского штаба Главковерха^[115] адмирала Александра Русина, одновременно состоявшего в должности начальника Морского генерального штаба (МГШ), поступил рапорт его помощника, капитана I ранга в звании камергера двора Его Величества графа Алексея Капниста о положении в Петрограде вечером минувших суток. Находившийся в Адмиралтействе штаб-офицер флота доложил своему непосредственному начальнику о контроле восставших над Выборгской стороной и центром города^[116], а также об избрании сеньорен-конвентом Думы «по просьбе делегатов от мятежников»^[117] комитета водворения порядка.

Граф Алексей Павлович допустил неточность не только в названии думского органа. Мятежники в лице взбунтовавшихся солдат, занявших Таврический дворец — а по сути, захвативших его днем 27 февраля вместе с законодателями, — к последующему созданию ранним вечером Временного (Исполнительного) комитета Государственной думы (ВКГД) не имели отношения. Их интересов ВКГД не представлял, а председатель Думы, действительный статский советник в звании камергера Михаил Родзянко еще стремился избегать всякой «революционной» самодеятельности.^[118] Слово «порядок» в названии бросалось в глаза. «Сомнительно, однако, чтобы бушующую толпу можно было успокоить»^[119], — скептически высказывался морской штаб-офицер. Но из его рапорта Русин, а за ним и Алексеев ночью 28 февраля впервые узнали о создании думцами какого-то малопонятного комитета с неопределенными функциями. Важнейшая из них, как давал понять начальству граф Капнист, заключалась в том, чтобы усмирить стихию русского бунта, хотя вряд ли в тот момент старшие чины Ставки придали новости должное значение.

Общую ситуацию помощник начальника МГШ описывал мрачно:

 

«Войска переходят легко на сторону мятежников. На улицах офицеров обезоруживают. Автомобили толпа отбирает. У нас отобрано три автомобиля, в том числе Вашего Высокопревосходительства, который вооруженные солдаты заставили выехать со двора моей квартиры^[120], держат с Хижняком^[121], которого заставили править машиной. Командование принял (генерал. — К. А.) Беляев^[122], но, судя по тому, что происходит, едва ли он справится. В городе отсутствие охраны и хулиганы начали грабить. Семафоры порваны, поезда не ходят. Морской министр^[123] болен инфлюенцией, большая температура — 38°, лежит, теперь ему лучше. Чувствуется полная анархия. Есть признаки, что у мятежников плана нет, но заметна некоторая организация, например кварталы от Литейного (проспекта. — К. А.) по Сергиевской и Таврической (улицам. — К. А.) обставлены их часовыми».^[124]

 

Вслед за докладом графа Капниста — без пяти час ночи — с большим опозданием пришел рапорт на имя Алексеева от Генерального штаба генерал-лейтенанта Сергея Хабалова, командовавшего войсками ПВО. Телеграмма направлялась из Петрограда в 20:10 27 февраля, а приняли ее в аппаратной лишь почти через пять часов.

Генерал Хабалов просил наштаверха доложить Его Величеству:

 

«Исполнить повеление о восстановлении порядка в столице не смог. Большинство частей одни за другими изменили своему долгу, отказываясь сражаться против мятежников. Другие части побратались с мятежниками и обратили свое оружие против верных Его Величеству войск. Оставшиеся верными долгу весь день боролись против мятежников, понеся большие потери. К вечеру мятежники овладели большей частью столицы. Верными присяге остаются небольшие части разных полков, стянутые у Зимнего дворца под начальством генерал-майора Занкевича, с которыми буду продолжать борьбу».^[125]

 

В начале второго часа ночи Лукомскому вручили сообщение чиновников Петроградского телеграфа:

 

«Если у вас много депеш, то мы фактически больше никуда не можем (их. — К. А.) доставлять, так как окружены со всех сторон мятежниками. Пулеметы не дают никому даже (выйти. — К. А.) на площадь^[126], так что депеши могут попасть в руки мятежников, если не успеем уничтожить их. Скажите, что это видно из депеши ген<ерала> Хабалова.^[127] Высочайшую депешу председателю Совета министров не могли доставить, так как проезда по городу нет, а передали по телефону министру иностранных дел, который в заседании Совета министров. Иначе никак не могли, так что передача депеш, по-видимому, излишня».

 

Генерал-квартирмейстер оставил пометку на телеграфном бланке:

 

«Депеши (из Ставки в Петроград. — К. А.) будут передаваться — пока будет действовать провод».^[128]

 

Можно предположить, что поступавшие телеграммы немедленно приносились из службы связи, находившейся на первом этаже дома губернского правления, во «Дворец» и сразу докладывались наштаверху. Тогда он обсуждал их содержание с Главковерхом во время Высочайшего приема.^[129] Но в Балтийском флоте ночью 28 февраля еще сохранялась спокойная обстановка, о чем позже телеграфировали из Петрограда в штаб армий Северного фронта чины МГШ.^[130] Поэтому пока моряки ничего не «начинали». Никто не стрелял и в Царском Селе. Соответственно, подобные сведения Алексеев мог получить только от самого Николая II на аудиенции, хотя остается неясным, от кого они поступили государю.^[131]

Очевидные апатия и утомленный голос измученного стратега были прямым следствием обострения его застарелой болезни с высокой температурой, а не пессимистических настроений, как показалось Мордвинову. Запись разговора Алексеева и Данилова, происходившего в десятом часу вечера 27 февраля, позволяет расценить служебные распоряжения наштаверха — во исполнение Высочайшего повеления о назначении войск в Петроградский поход — как ясные, четкие и требующие немедленного исполнения, без каких-либо колебаний.^[132] «Алексеев сделал все возможное, чтобы экспедиция была организована как можно быстрее и лучше»^[133], — заключил советский ученый, доктор исторических наук Аркадий Сидоров. Стратег, как глубоко верующий христианин, несмотря на физические немощи, вряд ли мог позволить себе впасть в состояние уныния и безнадежности. В гораздо более тяжелых ситуациях, неоднократно случавшихся в 1915 и 1918 годах, пожилой генерал вел себя совершенно иначе.^[134] «Я могу сослужить службу моей несчастной родине, у меня есть воля»^[135], — со всей категоричностью заявлял Алексеев четыре месяца спустя.

Серьезное значение имели слова наштаверха — в пересказе Мордвинова — об отправке впереди двух царских поездов «на всякий случай» сводного батальона георгиевцев и пехотинцев Его Величества во главе с Георгиевским кавалером и генерал-адъютантом, генералом от артиллерии Николаем Ивановым, назначенным государем вместо Хабалова главнокомандующим ПВО с расширенными полномочиями. Сейчас стратег повторил флигель-адъютанту как бесспорный факт то, о чем часом ранее спрашивал Воейкова. Во втором часу ночи Михаил Васильевич не располагал сведениями о точном времени отправления литерных поездов^[136], искренне считая, что сводный батальон, для погрузки которого требовались примерно двадцать вагонов, все-таки отправится из Могилева раньше царя и Свиты. В действительности это произошло намного позже, ближе к полудню, о чем Иванов, судя по его показаниям в ЧСК^[137], знал уже ночью, а Алексеев — еще нет. Конспирологическая версия о том, как безымянные чины Ставки якобы нарочно затягивали подготовку, погрузку и отправку батальона^[138], вряд ли обоснованна. Даже небольшие литерные поезда, перевозившие в совокупности несколько десятков пассажиров, смогли уйти из Могилева — вопреки графику движения военного времени — только лишь через четыре-пять часов после Высочайшего распоряжения. В случае с батальоном Пожарского требовалось снарядить и отправить на север 800 вооруженных людей, обеспечив подвижной состав паровозами, а транспорт всем необходимым для долгого пути.

Однако самая важная подробность в мемуарном рассказе Мордвинова связана с тем, как наштаверх оценивал близкую перспективу событий: с точки зрения генерала, требовалось сконцентрировать фронтовые части в районе Царского Села, а далее «наступать на бунтующий Петроград» под руководством главнокомандующего ПВО.

Парадокс ситуации заключался в том, что ночью 28 февраля столь энергичные планы по применению силы против мятежной столицы не соответствовали не только намерениям Иванова, но даже пассивным ожиданиям самого Николая II. Он всерьез рассчитывал добиться прекращения петроградских беспорядков и солдатского бунта при помощи политических инструментов, а не карательных мер с кровавым подавлением столичного восстания, как верно сообщал о том петербургский историк Сергей Куликов.^[139] Главным средством умиротворения бушевавших страстей в ближайшие двое суток стало бы Высочайшее дарование — в царскосельской резиденции — «министерства доверия» с безусловным сохранением за царем права назначения «четырех министров»^[140] (военного, двора, иностранных дел и морского). «Наступать на бунтующий Петроград» — в отличие от Алексеева — ни Иванов, ни Николай II совершенно не планировали. Фронтовым войскам, сосредоточивавшимся на подступах к имперской столице, надлежало играть роль мягкой силы. При этом любые уступки венценосец откладывал до непременного возвращения в резиденцию, тогда как двух суток в Высочайшем запасе уже не было. Они оказались упущены царем еще 25—26 февраля.

Короткий разговор с Мордвиновым закончился около двух часов.

Больной Алексеев вернулся из «Дворца» в дом губернского правления и вместо личного кабинета прошел в УГК, чтобы немедленно сообщить Лукомскому о результатах Высочайшей аудиенции. Стратег, как вспоминал Александр Сергеевич, «сказал, что Его Величество страшно беспокоится за императрицу и за детей и решил ехать в Царское Село».^[141] Отговорить венценосца генералу не удалось. Затем, несмотря на свое тяжелое состояние, Михаил Васильевич стал знакомиться с новыми телеграммами, поступавшими в службу связи. Ведь по должности и ответственности, возложенной венценосцем на наштаверха, теперь он оставался старшим начальником на ТВД.

В воспоминаниях эмигрантов о драматических событиях, происходивших в Ставке накануне Высочайшего отъезда из Могилева, широкую известность получила версия о том, как Алексеев — с целью убеждения Николая II в справедливости собственных уговоров — опускался перед ним на колени. И даже генерал-адъютант как будто добился поставленной цели, но в последний момент император якобы поколебался и отказался от данного им обещания. Если не касаться риторического вопроса о том, соответствовал ли подобный поступок чертам характера и натуре Михаила Васильевича, преклонявшего колени лишь в сердечной молитве^[142], то рождение легенды, очевидно, связано с мемуарами Генерального штаба полковника Василия Пронина. По утверждению генштабиста, Алексеев, побывавший вечером у государя, просил Николая II даровать империи «ответственное министерство», но, вернувшись из «Дворца», якобы сказал, «грустно качая головой»: «На коленях умолял Его Величество»^[143], но царского согласия не получил.

Надуманность описанной сцены не вызывает сомнений.

Во-первых, если во время вечернего приема 27 февраля, состоявшегося в интервале от семи с четвертью до восьми часов, Алексеев и касался вновь^[144] вопроса о целесообразности политических уступок Думе, то лишь путем формирования «министерства доверия», а не «ответственного министерства». О том же шла речь при последующем разговоре по прямому проводу с Великим князем Михаилом Александровичем и во время Высочайшего приема ночью 28 февраля. При этом никакого демонстративного неприятия предложений о переходе к управлению империей при помощи «министерства доверия» Николай II не выразил, как позже показывал разным лицам генерал Иванов, просивший о том же венценосца.^[145] Его реакция на подобные советы могла выглядеть неопределенной, но не резко отрицательной. Тогда зачем же Алексееву требовалось коленопреклоненно просить об учреждении «министерства доверия», если государь сам к тому склонялся?

Во-вторых, возникает вопрос: а кому из ставских наштаверх рассказал о царском несогласии? Очевидно, что не Пронину, иначе бы генштабист об этом сообщил в мемуарах. Лукомскому? Но и он ни о чем подобном не писал. Таким образом, Василий Михайлович воспроизвел в своих воспоминаниях лишь некий слух, циркулировавший среди сотрудников оперативного отделения УГК или уже придуманный в 1920-е годы в эмиграции.

Новость о том, как Алексеев уговаривал Николая II не покидать Ставку, вполне объяснимо^[146] приобрела форму красивого эпоса. «Слава Богу, государь не уезжает, остается…»^[147] — будто бы заявил Михаил Васильевич сотрудникам оперативного отделения, когда поднялся в УГК после очередного возвращения из «Дворца». На самом деле ничего подобного стратег сказать подчиненным Пронина не мог. Царь выезжал в Царское Село, о чем в двенадцатом часу ночи 27 февраля Алексеев вполне внятно сначала сообщил Великому князю Михаилу Александровичу, а около двух ночи 28 февраля — Лукомскому.

В 1947 году Гвардии штабс-ротмистр Борель записал интервью Сергеевского по поводу Высочайшего отъезда из Могилева, дополнив рукопись собственными сведениями, собранными к тому моменту. Генштабист — в изложении Михаила Константиновича — рассказывал зятю Алексеева:

 

«С государственной точки зрения, государю, конечно, нужно было бы оставаться среди войск, в Ставке, и скорее перевести (так! — К. А.) семью из Царского Села в Могилев, чем самому ехать прямо в пасть разъяренного зверя — вспыхнувшему революционному движению в столице. Полковник Сергеевский слышал, будто генерал Алексеев умолял государя не покидать Ставки, но государь оставался непреклонным в своем решении уехать в Царское Село.

Полк<овник> Сергеевский заметил, что ген<ерал> Алексеев был в это время тяжело болен воспалением почек. Температура у него была 39°, и он бо`льшую часть дня проводил в постели.

Состояние генерала Алексеева было тяжелое, не только с точки зрения его болезни, но и как начальника Штаба Верх<овного> Главнокомандующего, получившего определенные директивы готовить армию к наступлению и к окончательной победе, уверенного в эту уже недалекую победу и видевшего, как какие-то темные силы^[148] готовили крушение всем этим планам».^[149]

 

Показания Сергеевского Борель здесь же счел необходимым дополнить своей версией событий, произошедших ночью 28 февраля в Ставке:

 

«От себя должен добавить, что разговор между государем и генералом Алексеевым в этот вечер имел более трагический характер, чем описывает полк<овник> Сергеевский.

Когда государь объявил ген<ералу. Алексееву о своем намерении покинуть Ставку, генерал стал умолять государя изменить свое решение и не покидать Ставки и преданных ему войск. Государь ответил, что он очень беспокоится за своих детей и считает, что ему лучше быть сейчас с семьей. Когда ген<ерал> Алексеев увидел, что все его доводы не могут склонить государя изменить свое решение, он встал на колени и произнес:

— В<о> имя России умоляю Вас, Ваше Императорское Величество, не покидать Ставки в эти тяжелые дни.^[150]

Государь протянул руки к стоявшему на коленях генералу Алексееву и старался поднять его.

— Михаил Васильевич, — сказал государь, — вы принимаете все это слишком близко к сердцу. Я еще подумаю.

Генерал Алексеев вернулся к себе в штаб и прилег одетым на кровать. Он чувствовал себя очень плохо, высокая температура мучала его. Вскоре он вздремнул. Около половины третьего ночи в комнату вбежал ген<ерал>-лейт<енант> Лукомский и, разбудив генерала Алексеева, второпях доложил:

— Государь приказал подать литерные поезда и сейчас уезжает. Если вы хотите его еще увидеть, вам нужно сейчас же ехать на вокзал.

Генерал Алексеев вскочил с постели, приказал подать автомобиль и отправился на вокзал.

Не успел ген<ерал> Алексеев приехать, как почти что вслед за ним прибыл государь. Генер<ал> Алексеев подошел к нему с рапортом. Государь поздоровался и произнес:

— Михаил Васильевич, я решил все же уехать!

Генерал Алексеев не ответил ничего, а только слегка руками развел. Государь повернулся и направился к платформе».^[151]

 

Особенность вторичной версии Бореля заключается в том, что она основана на слухах и анонимном свидетельстве современника, рассказавшего гвардейцу о том, как Алексеев стоял на коленях перед Николаем II. Причем даже цели генеральского поступка разнились: по утверждению Пронина — чтобы добиться «ответственного министерства», а по сообщению супругов Борель — дабы убедить венценосца остаться в Могилеве.

В действительности в третьем часу ночи Алексеев не ездил провожать императора на вокзал^[152], так как в то время в доме губернского правления стратег читал телеграммы и донесения, поступавшие в службу связи Ставки, а царь сразу же принял Иванова, ждавшего его у вагона. Никто не видел, как наштаверх коленопреклоненно излагал свои просьбы государю. Названные современники, включая бывших чинов Ставки, только слышали об этом от каких-то неустановленных лиц, исходя из чего можно полагать с высокой степенью вероятности, что речь идет об одной из очередных легенд. Но вместе с тем Алексеев, конечно, пытался отговорить Николая II от опасной поездки в район Петрограда, вполне обоснованно считая правильным местопребывание Главковерха в Штабе войск действующей армии, куда следовало немедленно вывозить и августейшую семью. В этом трудно не согласиться с Сергеевским, учитывая скрытое брожение в царскосельском гарнизоне.

Восклицание Пронина о роковой ошибке трудно считать преувеличением.

Дежурный генерал при Главковерхе Генерального штаба генерал-лейтенант Петр Кондзеровский, явившийся поздно со службы ночевать в свою гостиницу, еще не успел уснуть, когда услышал сильный гул моторов. В окно он увидел, как по направлению к вокзалу промчались автомобили царя и свитских. Генералу стало ясно, что Николай II покидает Могилев. «Какое-то жуткое впечатление произвел этот отъезд в глухую ночь»^[153], — написал Кондзеровский в эмиграции.

Вероятно, настроение старших чинов Ставки стало бы еще более мрачным, если бы они знали в тот момент, как необратимо изменилась политическая обстановка в Петрограде в ночь на 28 февраля. Замечание генерала Алексеева о том, как упущенное время «бывает невознаградимо», оправдывалось в полной мере.

 

---

Продолжение. Начало в № 10. Даты приводятся по юлианскому календарю.

 

1. Допрос В. Н. Воейкова. 28 апреля 1917 // Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства. Т. III. Л., 1925. С. 73.

2.  Воейков В. Н. С царем и без царя: Воспоминания последнего дворцового коменданта государя императора Николая II. М., 1995. С. 223—226.

3. 27 февраля. Понедельник // Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны / Отв. ред., сост. В. М. Хрусталев. Т. I. М., 2008. С. 200.

4. Columbia University Libraries, Rare Book and Manuscript Library, Bakhmeteff Archive (BAR). Gershel’man A. S. Collection. Folder «Others’ manuscripts (4)». Отречение государя императора Николая II-го. Воспоминания барона Рудольфа Александровича Штакельберга (пер. с нем.) [далее: Штакельберг фон, Р. А. Отречение государя императора Николая II]. Машинопись. Л. 25. За возможность познакомиться с настоящим источником сердечно благодарю петербургского историка К. А. Тарасова.

5. Допрос В. Н. Воейкова. С. 70—72.

6. По «Положению о полевом управлении войск в военное время» в задачи начальника Управления ВОСО (УВОСО) входили: 1) общее руководство эксплуатацией путей сообщения на ТВД; 2) распределение между дивизиями, корпусами и армиями, подчиненными Главковерху, коммуникаций, подвижного и судового состава; 3) указания и распоряжения по усилению пропускной способности железных дорог, их строительству и восстановлению, эксплуатации захваченных коммуникаций; 4) разработка указаний по выполнению массовых перевозок подчиненных начальникам ВОСО; 5) общее направление этапной, транспортной и почтово-телеграфно-телефонной служб на ТВД и др. (см: 28 [сентября 1915 г.], понедельник // Лемке М. К. 250 дней в царской Ставке (25 сент[ября] 1915 — 2 июля 1916). Пб., 1920. С. 47). Обеспечение и контроль за беспрепятственным движением литерных поездов по имперской территории к служебным заданиям начальника УВОСО не относились.

7. Кондзеровский П. К. В Ставке Верховного. 1914—1917. Воспоминания Дежурного Генерала при Верховном Главнокомандующем. Париж, 1967. С. 105.

8. Воспоминания генерала А. С. Лукомского. Т. I. Период Европейской войны. Начало разрухи в России. Борьба с большевиками [далее: Лукомский А. С. Воспоминания]. Берлин, 1922. С. 129. Существенно, что генерал-майор В. Н. Воейков не стал опровергать или комментировать свидетельства Генерального штаба [далее: ГШ] генерал-лейтенанта А. С. Лукомского, чьи мемуары бывший дворком просто проигнорировал.

9. Подробнее см.: Александров К. М. Накануне Февраля. Русская Императорская армия и Верховное командование зимой 1917 года. М., 2022. С. 79—82; Борель М. [К.] Ставка в мятежные дни // Начало Белой борьбы и ее основоположник. 1917—1957. Буэнос-Айрес, 1957. С. 58.

10. По цитируемой записи в дневнике генерал-майора Д. Н. Дубенского (см.: Допрос Д. Н. Дубенского. 9 августа 1917 // Падение царского режима. Т. VI. М.—Л., 1926. С. 399). О том же см.: Базили Н. А. Воспоминания дипломата Императорской России. 1903—1917. М., 2023. С. 128; Допрос ген[ерала] Н. И. Иванова. 28 июня 1917 // Падение царского режима. Т. V. М.—Л., 1926. С. 313—314.

11. Поскольку за Высочайшим назначением Георгиевского кавалера и генерал-адъютанта, генерала от артиллерии Н. И. Иванова стояли свитские, неудивительно, что «выбор генерала Иванова произвел на приближенных Государя хорошее впечатление» (см.: Якобий И. П. Император Николай II и революция. Tallinn, 1938. С. 145).

12. Базили Н. А. Воспоминания дипломата Императорской России. С. 129.

13. Куликов С. В. Ставка: 23 февраля — 1 марта // Первая мировая война и конец Российской империи. В 3 т. Изд. 2-е, испр. Т. 3. Февральская революция. СПб., 2014. С. 356.

14. BAR. Gershel’man A. S. Collection. Folder «Others’ manuscripts (4)». Штакельберг фон , Р . А.
Отречение государя императора Николая II. Машинопись. Л. 18.

15. Ibid. О том же см., например: Бубнов А. Д. В Царской Ставке. Воспоминания адмирала Бубнова. Нью-Йорк, 1955. С. 308.

16. Цит. по: Пронин В. М. Последние дни Царской Ставки [24 февраля — 8 марта 1917 г.]. Белград, 1929. С. 16.

17. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 223.

18. Телеграмма № 11 от 26 февраля 1917 г. Николая II — Ее Величеству // Переписка Николая и Александры Романовых. Т. V. 1916—1917 г.г. М.—Л., 1927. С. 224.

19. По ошибочному утверждению директора дипломатической канцелярии, камергера Н. А. Базили (Базили), слышавшего о том утром 28 февраля от кого-то из чинов Ставки, Николаю II звонила императрица Александра Федоровна (см.: Базили Н. А. Воспоминания дипломата Императорской России. С. 129). Но мемуарист лишь пересказал популярный слух, так как государыня вечером 27 февраля не смогла дозвониться до супруга из Царского Села (см.: Ден Ю. А. фон. Записки // Февраль 1917 глазами очевидцев / Сост., предисл., коммент. д. и. н. С. В. Волкова. М., 2017. С. 378). По телефону разговаривали В. Н. Воейков и генерал от кавалерии граф П. К. Бенкендорф.

20. Конспиролог И. П. Якобий наивно полагал, что в военное время два царских поезда можно было отправить на север немедленно, но А. С. Лукомский почему-то этого не сделал, а, значит, умышленно задержал их в Могилеве на роковые семь часов (в действительности — на четыре-пять; см.: Якобий И. П. Император Николай II и революция. С. 146—147). На самом деле в замедленном возвращении государя в Царское Село оказался виноват не генерал-квартирмейстер, а дворком В. Н. Воейков, выбравший вечером 27 февраля более длинный маршрут следования для литерных поездов, вследствие чего время в пути увеличилось на восемнадцать часов, как сообщал о том барон Р. А. Штакельберг.

21. См., например: Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России // Русская летопись. Кн. 3. Париж, 1922. С. 38; Лукомский А. С. Воспоминания. С. 128; и др.

22. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 226. Та же ошибка, возможно, заимствованная из воспоминаний В. Н. Воейкова, см.: Борель М. [К.] Ставка в мятежные дни. С. 68.

23. 27 февраля. Понедельник // Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. С. 200.

24 23:15—23:45.

25. М. В. Алексеев был обязан Николаю II производством в генеральские чины (1904, 1908, 1914) и званием генерал-адъютанта, Высочайше пожалованным на Пасху 1916. Когда в 1908 начальник ГШ, генерал от инфантерии Ф. Ф. Палицын в своем всеподданнейшем докладе рекомендовал ГШ генерал-майора М. В. Алексеева на должность начальника штаба Киевского военного округа, то государь наложил резолюцию: «Согласен и с производством за отличие по службе в генерал-лейтенанты» (см.: Hoover Institution Archives (HIA). Collection Michail V. Alekseev. Box 1. Folder 1—16. Nicholas II. ПРИКАЗ ПО ГЕНЕРАЛЬНОМУ ШТАБА. САНКТПЕТЕРБУРГ. 1908 года. Сентября 27-го дня, № 45. Копия типографского оттиска. С. 1). В то же время один странный и необъяснимый Высочайший реприманд в отношении семьи наштаверха состоялся. Зимой 1916 его единственный сын Николай служил в чине Л.-гв. корнета в Уланском Его Величества полку, будучи награжденным в минувшем году за боевые отличия орденами Св. Анны III ст. с мечами и бантом и Св. Анны II ст. с мечами. Два месяца спустя после назначения Алексеева-старшего наштаверхом старшие чины Ставки во главе с ГШ генерал-майором М. С. Пустовойтенко, и. д. генерал-квартирмейстера при Главковерхе, убеждали «молодого человека выйти из строя, чтобы успокоить отца, который нервничает и тем иногда, может быть, портит дело государственной важности» (см.: 21 [октября 1915 г.], среда // Лемке М. К. 250 дней в царской Ставке. С. 168). Но Алексеев-младший, приезжавший с фронта в Могилев повидать отца, отказался от соблазнительного предложения и вернулся в полк. В середине января 1916 Николай был коротко прикомандирован к штабу IX армейского корпуса и воспользовался благоприятной ситуацией, чтобы съездить домой и жениться. Государь, узнав о том, пожелал его благословить. 25 января Алексеев-старший впервые за всю войну получил Высочайшее разрешение на краткосрочный отпуск и на следую­щий день уехал из Ставки. 27 января в Смоленске, где Алексеевы жили на Верхне-Пятницкой улице в доме Пастухова, протопресвитер армии и флота Георгий Шавельский обвенчал Николая Михайловича Алексеева с сестрой милосердия Елизаветой Александровной (урожд. Немирович-Данченко). Однако Николай II не поздравил ни наштаверха, ни его сына с семейной радостью (см.: Там же. С. 479, 494, 509).

26. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 225.

27. После 22 мая 1917, когда М. В. Алексеев постановлением Временного правительства был смещен с должности Главковерха с назначением состоять в распоряжении Кабинета князя Г. Е. Львова, генерал не вызывался в ЧСК для дачи показаний в числе других свидетелей и участников событий.

28. 25 [сентября 1915 г.], пятница // Лемке М. К. 250 дней в царской Ставке. С. 32.

29. 22 [октября 1915 г.], четверг // Там же. С. 173.

30. 9 [ноября 1915 г.], понедельник // Там же. С. 214.

31. 12 [октября 1915 г.], понедельник // Там же. С. 142.

32. По предположению ГШ полковника В. М. Пронина, Николай II на утреннем докладе поставил М. В. Алексеева в известность о своем намерении покинуть Ставку 28 февраля. При этом мемуарист высказался весьма неопределенно: «Содержания этой беседы, конечно, мы не знали, но, по-видимому, обсуждался вопрос о текущих грозных событиях, происходивших в столице, об отъезде государя в Царское Село к больным детям» (см.: Пронин В. М. Последние дни Царской Ставки. С. 14). В свою очередь, в эмиграции Гвардии штабс-ротмистр М. К. Борель принял предположение генштабиста за категоричное утверждение (см.: Борель М. [К.] Ставка в мятежные дни. С. 68).

33. Док. № 19. Запись разговора по прямому проводу начальника Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексеева и генерал-инспектора кавалерии великого князя Михаила Александровича… 27 февраля 1917 г. // Ставка и революция. Штаб Верховного главнокомандующего и революционные события 1917 — начала 1918 г. по документам Российского государственного военно-исторического архива. Сб. документов. Т. I. 18 февраля — 18 июня 1917 г. / Сост. М. В. Абашина, Н. Г. Захарова, С. А. Харитонов, О. В. Чистяков. М., 2019. С. 147.

34. О взволнованном состоянии В. Н. Воейкова в этот момент см.: Сергеевский Б. Н. Отречение (Пережитое). 1917. Нью-Йорк, 1969. С. 15.

35. Версия С. В. Куликова о том, что В. Н. Воейков разговаривал с графом П. К. Бенкендорфом «около 22 часов» (см.: Куликов С. В. Ставка: 23 февраля — 1 марта. С. 356) ошибочна, так как автор ориентировался на показания лишь нескольких самых известных мемуаристов и не сопоставлял их утверждения с содержанием опубликованных источников, в первую очередь телеграмм и записей переговоров по прямому проводу, а также сведениями из дневника Д. Н. Дубенского.

36. Возможно, что за регулярное заполнение настоящего журнала отвечал генерал-майор Д. Н. Дубенский, состоявший при министре двора Его Величества для ведения записей о войне.

37. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 225.

38. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 516. Оп. 1 доп. Д. 25. Пребывание Государя Императора в действующей армии. Февраль [—] Март 1917 г. Рукопись. Л. 7 об. [скан из Президентской библиотеки, копия в Личном архиве К. М. Александрова (ЛАА). Далее: ЛАА. Пребывание Государя Императора в действующей армии].

39. Александр Михайлович, Великий князь. Воспоминания. 2-е изд., испр. М., 2001. С. 174.

40. Допрос В. Н. Воейкова. С. 71. Курсив в цитате наш.

41. Допрос ген[ерала] Н. И. Иванова. С. 317.

42. Док. № 19. Запись разговора по прямому проводу начальника Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексеева и генерал-инспектора кавалерии великого князя Михаила Александровича… 27 февраля 1917 г. С. 147.

43. Письмо от 27 февраля 1917 г. Николая II — императрице Александре Федоровне // Переписка Николая и Александры Романовых. Т. V. С. 224.

44. См., например: Базили Н. А. Воспоминания дипломата Императорской России. С. 129; Кирхгоф [2-й] Ф. Ф. В Ставке Верховного Главнокомандующего // Вече (Мюнхен). 1986. № 21. С. 103—104; Пронин В. М. Последние дни Царской Ставки. С. 15—16; и др.

45. Впервые — по утверждению А. С. Лукомского — он настаивал на визите М. В. Алексеева к Николаю II, чтобы наштаверх убедил государя изменить состав Совета министров в соответствии с предложениями, которые поступили от генерал-лейтенанта Великого князя Михаила Александровича (см.: Лукомский А. С. Воспоминания. С. 128).

46. Таким образом, это было предложение А. С. Лукомского, а не М. В. Алексеева, как ошибочно полагал М. К. Борель (см.: Борель М. [К.] Ставка в мятежные дни. С. 84). С точки зрения практической целесообразности формально красивая идея выглядела сомнительным предприятием, так как район Ровно Волынской губернии, где на Юго-Западном фронте зимой 1917 сосредоточивались гвардейские корпуса, находился далеко от Ставки — центра управления войсками действующей армии — и еще дальше от Петрограда — политического центра Российской империи.

47. Лукомский А. С. Воспоминания. С. 129.

48. Подробнее об отношениях между М. В. Алексеевым и А. С. Лукомским см.: Александров К. М. Ставка Верховного главнокомандующего в 1914—1916 годах: к истории взаимо­отношений императора Николая II и русского генералитета // Звезда. 2020. № 9. С. 153—154.

49. См., например: Сергеевский Б. Н. Отречение (Пережитое). С. 15—16. Интересно, что в тот момент ГШ подполковник Б. Н. Сергеевский, чья служба связи находилась на первом этаже дома губернского правления, не счел для себя возможным подняться на второй этаж, чтобы расспросить офицеров оперативного отделения УГК о том, как развиваются события. «Любопытство мне казалось недопустимым», — вспоминал Сергеевский.

50. BAR. Gershel’man A. S. Collection. Folder «Others’ manuscripts (4)». Штакельберг фон, Р. А. Отречение государя императора Николая II. Машинопись. Л. 25. Свидетельство, подтверждаю­щее, что Николай II принял решение об ускоренном отъезде в Царское Село в первом часу ночи 28 февраля, а не вечером предыдущих суток. При этом Д. Н. Дубенский писал в мемуарах, что барон фон Штакельберг пришел к нему с сообщением о поспешном отъезде в Царское Село «часов в 11 вечера» 27 февраля (см.: Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 38) — еще одна распространенная ошибка с указанием неверного времени. Тем более в тот момент Николай II не думал о даровании Думе «ответственного министерства», как утверждал Дубенский.

51. Чины Ставки квартировали в гостиницах «Бристоль» (преимущественно), «Вена» и «Мет­рополь». По более раннему утверждению, Б. Н. Сергеевский ушел со службы не около часу, а в два часа ночи (см.: ЛАА. Из лекций полковника ген[ерального] штаба Б. Н. Сергеевского «Мои воспоминания». Записано по воспоминаниям полк[овника] ген[ерального] штаба Бориса Николаевича Сергеевского, нач[альника] службы связи Ставки Верховного Главнокомандующего в 1917 г. Рассказано в четверг 13 ноября [19]47 в лагере Шлейсгейм I в 20. 45 вечера. [Рукопись Гв. штабс-ротмистра М. К. Бореля] [Далее: Сергеевский Б. Н. Мои воспоминания]. Тетрадь II. С. 2). Учитывая, что в интервале от половины первого до начала второго ночи в службу связи поступило несколько важных телеграмм, можно предположить, что Сергеевский ушел из дома губернского правления во втором часу ночи.

52. Сергеевский Б. Н. Отречение (Пережитое). С. 16.

53. Направлен из штаба армий Северного фронта в Пскове в 00:15.

54. Док. № 22. Рапорт [№ 1161/Б] начальника штаба армий Северного фронта Ю. Н. Данилова [—] начальнику Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексееву… 27 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С. 149.

55. В августе 1914 17-я пехотная дивизия входила в состав XIX армейского корпуса 5-й армии.

56. Головин Н. Н. Из истории кампании 1914 года на русском фронте. Галицийская битва. Первый период до 1 сентября нового стиля. Париж, 1930. С. 94; Ярославцев М. [В.] Истории Российских полков // Часовой (Париж). 1929. Март. № 5—6. С. 21; Ярославцев М. [В.] Наш первый бой Великой войны. Владимиро-Волынский бой 3-го августа (ст. ст.) 1914 года // Там же. Август—Сентябрь. № 15—16. С. 8—9.

57. Олейников А. В. Захвачены в бою. Трофеи русской армии в Первой мировой. М., 2015. С. 271—272.

58. За указанное время Георгиевские кавалеры, генералы от инфантерии Н. В. Рузский и Ю. Н. Данилов приняли распоряжение к исполнению, определили список частей с кандидатурами строевых начальников в соответствии с пожеланиями Ставки, скорость сборов и отправки полков в зависимости от места дислокации с заменой на позициях войск Северного фронта, состояние и время подачи подвижного состава, а также решили другие организационные вопросы.

59. Док. № 16. Запись разговора по прямому проводу начальника Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексеева и начальника штаба армий Северного фронта Ю. Н. Данилова… 27 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С. 143.

60. 68-м лейб-пехотным Бородинским императора Александра III полком командовал ГШ полковник В. К. Седачев.

61. Док. № 22. Рапорт [№ 1161/Б] начальника штаба армий Северного фронта Ю. Н. Данилова… 27 февраля 1917 г. С. 149.

62. Лукомский А. С. Воспоминания. С. 125.

63. 28. II. 1917 в: Из дневника ген[ерала] В. Г. Болдырева // Красный Архив. Т. IV (XXIII). М.—Л., 1927. С. 251. Если оценить общую численность войск Северного фронта, назначенных в Петроградский поход, как минимум 9—10 тыс. чинов, то для их перевозки, а также снаряжения и конского состава требовалось более 240 вагонов, или более 6 эшелонов.

64. Френкин М. С. Русская армия и революция 1917—1918. Мюнхен, 1978. С. 8—9.

65. Сергеевский Б. Н. Отречение (Пережитое). С. 12.

66. Подробнее о нем, его службе и близких см.: Письмо от 11 сентября 1921 года Гвардии поручика Михаила Бореля — Гвардии полковнику Николаю Алексееву // Александров К. М. Вой­на и мир Русского Зарубежья. Исследования и материалы по истории военно-политической эмиграции. М., 2022. С. 639—643.

67. ЛАА. Сергеевский Б. Н. Мои воспоминания. Тетрадь I. С. 10—14.

68. Алексеева-Борель В. М. Сорок лет в рядах русской императорской армии: Генерал М. В. Алексеев. СПб., 2000. С. 470—471.

69. Док. № 16. Запись разговора по прямому проводу начальника Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексеева и начальника штаба армий Северного фронта Ю. Н. Данилова… 27 февраля 1917 г. С. 143.

70. Док. № 17. Запись разговора по прямому проводу генерал-квартирмейстера при верховном главнокомандующем А. С. Лукомского и начальника штаба армий Западного фронта М. Ф. Квецинского… 27 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С. 144.

71. Там же.

72. В феврале 1917 градоначальник уездной Ялты Таврической губернии.

73. Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция 1914—1917 г.г. Кн. III. Нью-Йорк, 1962. С. 182.

74. BAR. Collection BORELʼ M. K. and V. M. [коробка без номера]. Folder «BORELʼ: CORRESPONDENCE: BORELʼ, VERA M., NÉE ALEKSEEVA, TO K. V. DENIKINA». Из письма Веры Михайловны Борель, дочери ген[ерала] Алексеева. 23 окт[ября] 1963 г. [— К. В. Деникиной]. Машинопись. С. 4.

75. Цит. по: Ibid. C. 5.

76. Лукомский А. С. Воспоминания. С. 130; Отрывки из воспоминаний А. Мордвинова [далее: Мордвинов А. А. Отрывки из воспоминаний] // Русская летопись. Кн. 5. Париж, 1923. С. 93.

77. 27 февраля. Понедельник // Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. С. 200.

78. Распространенная ошибка, когда мемуарист в очередной раз перепутал «ответственное министерство» с «министерством доверия».

79. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 39.

80. Подробнее см.: Александров К. М. Ставка Верховного главнокомандующего в 1914—1916 годах: к истории взаимоотношений императора Николая II и русского генералитета // Звезда. 2020. № 9. С. 157.

81. Цит. по: 28 [сентября 1915 г.], понедельник. Начальник штаба // Лемке М. К. 250 дней в царской Ставке. С. 45.

82. Там же. С. 46.

83. В феврале 1917 старший адъютант отдела генерал-квартирмейстера штаба 3-й армии Западного фронта.

84. Цит. по: Ганин А. В. Генштабисты и Февральская революция // Февральская революция 1917 года: проблемы истории и историографии. Сб. докладов международной научной конференции. СПб., 2017. С. 212.

85. HIA. Collection Michail V. Alekseev. Box 1. Folder 1—3. Biographical File. Орлов Г . [А.]. Генерал М. В. Алексеев (к тридцатипятилетию основания Добровольческой Армии). Машинопись (с правкой). Берн, 1952. Л. 15.

86. Приказ Армии и Флоту 23-го августа 1915 года // Нива (СПб.). 1915. № 36. С. 681. Подробнее о последствиях Высочайшего решения см.: Александров К. М. Ставка Верховного главнокомандующего в 1914—1916 годах: к истории взаимоотношений императора Николая II и русского генералитета // Звезда. 2020. № 7. С. 143—149.

87. 18-го октября [1916 г.]. Вторник // Дневники императора Николая II (1894—1918). В 2 т. Т. 2. 1905—1918. Ч. 2. 1914—1918. М., 2013. С. 259. Подчеркивание в опубликованном источнике.

88. В частности, в тот момент продолжались кровопролитные бои на южном крыле — в Молдавии и Румынии.

89. BAR. Collection BORELʼ M. K. and V. M. Folder «BORELʼ: CORRESPONDENCE: ALEKSEEV, M. V., „NEKOTORYE ZAMETKI I PISʼMA POSLE MOEGO OTCHISLENIIA OT KOMANDOVANIIA“ (1917)». 13 июля 1917 г. // [Алексеев М. В.] Некоторые заметки и письма после моего отчисления от командования. Л. 14. Курсив наш. Подобные взгляды на ведение вооруженной борьбы с противником М. В. Алексеев высказывал уже в 1915 (см.: HIA. Palitsyn Fedor Collection. Box 1. Записки генерала Ф. [Ф.] Палицына, 1914—1921. [Париж], 1921. Т. I. Машинопись. Л. 114).

90. Головин Н. Н. Из истории кампании 1914 года на русском фронте. Планы войны. Париж, 1936. С. 135, 231—232. Автор здесь сосредоточился на рассмотрении ситуации, в которой Главковерхом становился не монарх, а другое назначенное им лицо, указывая на все сложности подобной коллизии. Но в схожих обстоятельствах — в зависимом положении с ограниченными правами — оказывался и наштаверх, если бы царь, занимавший должность Главковерха, оставлял ТВД, чтобы на время вернуться к делам государственного управления или к семейной жизни.

91. Там же. С. 232.

92. За период с 23 августа 1915, когда Николай II возложил на себя звание Главковерха, до 20 ноября 1916, когда больной М. В. Алексеев уехал из Могилева в долгосрочный отпуск, — округленно на протяжении 15 месяцев — в сумме царь отсутствовал в Ставке и на ТВД менее трех с половиной месяцев. В среднем Высочайшие отлучки составляли 9—10 суток и в той или иной степени отражались на оперативности управления войсками действующей армии и планировании, так как наштаверх был вынужден постоянно обращаться к отсутствовавшему Главковерху.

93. Док. № 19. Запись разговора по прямому проводу начальника Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексеева и генерал-инспектора кавалерии великого князя Михаила Александровича… 27 февраля 1917 г. С. 147.

94. BAR. Collection BORELʼ M. K. and V. M. Folder «BORELʼ: CORRESPONDENCE: ALEKSEEV, M. V., „NEKOTORYE ZAMETKI I PISʼMA POSLE MOEGO OTCHISLENIIA OT KOMANDOVANIIA“ (1917)». 13 июля 1917 г. // [Алексеев М. В.] Некоторые заметки и письма после моего отчисления от командования. Л. 14.

95. 12 [января 1916 г.], вторник // Лемке М. К. 250 дней в царской Ставке. С. 444.

96. В 1908 такой квалифицированный специалист, как начальник ГШ генерал от инфантерии Ф. Ф. Палицын, недаром отмечал в своем приказе «высокие милости и отличие монарха к достойнейшему и полезнейшему из наших офицеров» в лице ГШ генерал-лейтенанта М. В. Алексеева. В частности, Палицын писал: «Вся предшествующая служба генерал-лейтенанта Алексеева отмечена верным и настойчивым служением его интересам армии и в частности Генеральному Штабу на разнообразных должностях, которые он занимал. Зная Михаила Васильевича с выхода его из академии, а затем непосредственно работая с ним, я был в течение продолжительного времени свидетелем, и под конец [—] и оценщиком его деятельности, всегда проникнутой одной мыслью быть полезным отечеству и нашей армии. Мне лично Михаил Васильевич был и моим ближайшим помощником, и сотрудником во всех почти делах. Он брал на себя львиную долю работы и стремился остаться незамеченным, когда дело было сделано. Его постоянный девиз был работать для дела и этому девизу он остался верен» (см.: HIA. Collection Michail V. Alekseev. Box 1. Folder 1—16. Nicholas II. ПРИКАЗ ПО ГЕНЕРАЛЬНОМУ ШТАБА. САНКТПЕТЕРБУРГ. 1908 года. Сентября 27-го дня, № 45. С. 1—2). «Алексеев сохнет и скоро будет болеть», — писал Палицын во время «великого отступления» 1915, оценивая ежедневные труды главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта (см.: Ibid. Palitsyn Fedor Collection. Box 1. Записки генерала Ф. [Ф.] Палицына, 1914—1921. Т. I. Л. 124).

97. Док. № 29. Предписание начальника Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексеева [—] главнокомандующим армиям Северного и Западного фронтов… 28 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С. 153. Предписание разослано сразу после окончания Высочайшей аудиенции, исходя из чего можно полагать, что все затронутые вопросы обсуждались в ходе приема М. В. Алексеева Николаем II.

98. Советский историк полагал, что Великий князь Михаил Александрович высказался за «создание ответственного кабинета министров» во главе с князем Г. Е. Львовым, а М. В. Алексеев поддерживал настоящие уступки (см.: Сидоров А. Л. Отречение Николая II и Ставка // Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран: Сб. ст. к 70-летию академика М. Н. Тихомирова. М., 1963. С. 474). Однако политик, формировавший Кабинет, должен был нести ответственность перед царем, а не перед Думой.

99. О предложениях, которые 27 февраля 1917 М. В. Алексеев делал Николаю II, подробнее см.: Александров К. М. Ставка Верховного главнокомандующего в дни петроградских беспорядков и солдатского бунта: 26—27 февраля 1917 года // Звезда. 2024. № 9. С. 157. С. В. Куликов писал о том, как во время Высочайшего приема «М. В. Алексеев умолял немедленно согласиться на требования М. В. Родзянко и „дать конституцию“» (см.: Куликов С. В. Ставка: 23 февраля — 1 марта. С. 358). Данное утверждение следует считать преувеличением, так как Алексеев не просил о даровании Думе права формировать Совет министров. В качестве аргумента С. В. Куликов сослался на показания Д. Н. Дубенского в ЧСК (см.: Допрос Д. Н. Дубенского. С. 411). Однако на указанной странице нет ни слова о приеме Николаем II ночью 28 февраля М. В. Алексеева и о его предложениях во время этой аудиенции. Вместе с тем если бы царь согласился с предложениями М. В. Родзянко о Высочайшем назначении ответственного перед ним премьера с правом формирования Кабинета, то это бы означало дальнейшее развитие в России ограниченно-конституционной монархии, начало которой положила редакция Основных государственных законов от 23 апреля 1906. Тем не менее речь еще не шла о переходе к полной конституционной монархии с исключительной ответственностью правительства перед законодательными палатами.

100. См.: Допрос ген[ерала] Н. И. Иванова. С. 318.

101. Борель М. [К.] Ставка в мятежные дни. С. 68.

102. См., например: Док. № 27. Сношение военного министра М. А. Беляева [—] дворцовому коменданту В. Н. Воейкову… 28 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С. 152.

103. В. Н. Воейков при подготовке своих воспоминаний к печати в начале 1930-х либо не заметил публикации мемуаров А. А. Мордвинова, либо проигнорировал его рассказ.

104. Возможно, что в предыдущем разговоре с В. Н. Воейковым М. В. Алексеев высказал столь же искреннее пожелание, а мемуарист постфактум превратил его в слова: «Пусть государь едет… ничего». Но это только наше предположение.

105. Версия М. К. Бореля, в соответствии с которой Николай II будто бы ответил М. В. Алексееву, что едет к семье «всего лишь на два дня, чтобы повидать больных корью детей» (см.: Борель М. [К.] Ставка в мятежные дни. С. 67), имеет непонятное происхождение и, скорее всего, ее следует считать легендарной, основанной на слухах. Да и какой был смысл в поездке в Царское Село на два дня, если только дорога в оба конца занимала более двух суток.

106. Мордвинов А. А. Отрывки из воспоминаний. С. 93—94.

107. Лукомский А. С. Воспоминания. С. 130.

108. ЛАА. Пребывание Государя Императора в действующей армии. Л. 7 об.

109. По цитируемой записи в дневнике Д. Н. Дубенского (см.: Допрос Д. Н. Дубенского. С. 400). В действительности это произошло чуть позже, так как в десять минут третьего ночи Николай II пригласил к себе Н. И. Иванова (см.: ЛАА. Пребывание Государя Императора в действующей армии. Л. 7 об.; Допрос ген[ерала] Н. И. Иванова. С. 317), ожидавшего государя прямо у вагона. Расстояние от «Дворца» до вокзала на автомобилях покрывалось как раз за 10—15 минут.

110. Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция 1914—1917 г.г. Кн. III. С. 183.

111. См., например: BAR. Gershel’man A. S. Collection. Folder «Others’ manuscripts (4)». Штакельберг фон, Р. А. Отречение государя императора Николая II. Машинопись. Л. 25; ЛАА. Сергеевский Б. Н. Мои воспоминания. Тетрадь I. С. 13; Бубнов А. Д. В Царской Ставке. С. 309; Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 40; Якобий И. П. Император Николай II и революция. С. 145; и др.

112. Базили Н. А. Воспоминания дипломата Императорской России. С. 129.

113. Пронин В. М. Последние дни Царской Ставки. С. 17—18.

114. Док. № 24. Запись разговора по прямому проводу переводчика Штаба верховного главнокомандующего А. П. Брагина и состоявшего в распоряжении начальника Генерального штаба подполковника В. В. Гаугера об обстановке в г[ороде] Петрограде [27 февраля 1917 г.] // Ставка и революция. С. 150.

115. Морской штаб (военно-морское управление, ВМУ) Главковерха связывался отдельным проводом с МГШ, находившимся в Петрограде в здании Адмиралтейства. Таким образом, Ставка соединялась прямыми проводами — с Главным управлением (ГУ) ГШ (Дворцовая площадь, 10), откуда, в свою очередь, шел отвод линии на дом военного министра (Довмин: набережная реки Мойки, 67) — и через ВМУ с МГШ.

116. Сведения об успехах восставших к ночи 28 февраля отчасти были преувеличены, но капитан I ранга в звании камергера граф А. П. Капнист в тот момент не мог объективно оценить обстановку в полной мере. На Выборгской стороне чины запасного самокатного батальона Л.-гв. полковника И. Н. Балкашина — коренного измайловца, фронтовика и героя Великой войны — еще продолжали защищать свои казармы, находившиеся на Большом Сампсониевском проспекте напротив механического завода «Новый Лесснер», и оружейный склад на Сердобольской улице. В Адмиралтействе находился сводный отряд правительственных войск во главе с Георгиевским кавалером, ГШ генерал-майором М. И. Занкевичем, который к полуночи перешел в Зимний дворец и насчитывал примерно 1,5—2 тыс. чинов. Интересно, что ранее граф Капнист без всякого восторга отнесся к приходу защитников старого порядка в Адмиралтейство и не сообщил в своем рапорте в ВМУ об их уходе из здания.

117. Док. № 25. Сношение помощника начальника МГШ графа А. П. Капниста [—] начальнику Морского штаба Верховного главнокомандующего А. И. Русину… 28 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С. 150.

118. Бубликов А. А. Русская революция (ее начало, арест Царя, перспективы). Впечатления и мысли очевидца и участника. Нью-Йорк, 1918. С. 21.

119. Док. № 25. Сношение помощника начальника МГШ графа А. П. Капниста [—] начальнику Морского штаба Верховного главнокомандующего А. И. Русину… 28 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С. 150.

120. Граф А. П. Капнист жил в Литейной части: Гродненский переулок, 14.

121. Очевидно, шофер, обслуживавший автомобили, находившиеся в распоряжении МГШ.

122. В действительности в командование сводным отрядом чинов правительственных войск, сохранивших верность присяге, вступил ГШ генерал-майор М. И. Занкевич.

123. Должность морского министра (с 1911) занимал генерал-адъютант, адмирал И. К. Григорович. Интересно, что более высокая температура и более серьезное заболевание не мешали выполнять служебные обязанности М. В. Алексееву.

124. Док. № 25. Сношение помощника начальника МГШ графа А. П. Капниста [—] начальнику Морского штаба Верховного главнокомандующего А. И. Русину… 28 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С. 150—151.

125. Док. № 14. Рапорт командующего войсками Петроградского военного округа С. С. Хабалова [—] начальнику Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексееву… 27 февраля 1917 г. // Там же. С. 141.

126. Здание Центрального телеграфа находилось на Почтамтской улице, 15. Прием и выдача телеграмм осуществлялись круглосуточно. По Почтамтской улице можно было быстро дойти до Исаакиевской площади, где в Мариинском дворце находилась правительственная резиденция.

127. Возможно, что такое опоздание с передачей рапорта (депеши) ГШ генерал-лейтенанта С. С. Хабалова в Ставку объяснялось текущими проблемами на Центральном телеграфе, если его доклад на имя М. В. Алексеева передавался не по проводу ГУГШ.

128. Док. № 26. Сообщение чиновников Петроградского телеграфа в Штаб верховного главнокомандующего… 28 февраля 1917 г. // Ставка и революция. С. 151.

129. Во всяком случае, такой версии придерживались А. И. Спиридович (см.: Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция 1914—1917 г.г. Кн. III. С. 182—183), С. В. Куликов (см.: Куликов С. В. Ставка: 23 февраля — 1 марта. С. 358) и, вероятно, А. Л. Сидоров (см.: Сидоров А. Л. Отречение Николая II и Ставка. С. 474).

130. Телеграмму МГШ см.: 28. II. 1917 в: Из дневника ген[ерала] В. Г. Болдырева. С. 251. Возможно, в штаб армий Северного фронта вновь телеграфировал граф А. П. Капнист.

131. Возможно, речь идет о вольной интерпретации царем содержания доклада В. Н. Воей­кова по результатам его переговоров с графом П. К. Бенкендорфом и военным министром генералом от инфантерии М. А. Беляевым, о чем Николай II мог рассказать М. В. Алексееву. Но это только предположение. Вместе с тем трудно себе представить, чтобы наштаверх, верно оценив ухудшение обстановки в Петрограде, тут же зачем-то выдумал легенды о волнениях на Балтийском флоте и царскосельской стрельбе. Какой в том заключался смысл после неудачи всех попыток отговорить государя от поездки к семье — и буквально накануне его отъезда на вокзал? Кроме того, всегда остается самая простая версия, в соответствии с которой Гвардии полковник А. А. Мордвинов при подготовке воспоминаний в начале 1920-х просто неточно воспроизвел слова Алексеева, дополнив его рассуждения об ухудшении обстановки в Петрограде сообщением о волнениях на флоте и в царскосельском гарнизоне: они действительно произошли, но не в тот момент, а на протяжении последующих двадцати часов. В одной фразе мемуарист мог случайно объединить несколько разных событий, отложившихся в его памяти.

132. Док. № 16. Запись разговора по прямому проводу начальника Штаба верховного главнокомандующего М. В. Алексеева и начальника штаба армий Северного фронта Ю. Н. Данилова… 27 февраля 1917 г. С. 143.

133. Сидоров А. Л. Отречение Николая II и Ставка. С. 474.

134. «Корнилов относился к нему недружелюбно. Штабные офицеры постоянно подчеркивали, что Алексеев не должен вмешиваться в военные дела, и во время похода не раз заставляли его переживать тяжелые минуты, как будто он своим присутствием только мешал им и лучше бы сделал, если бы остался в Новочеркасске. А между тем, попробуйте вычеркнуть генерала Алексеева из [1-го] кубанского похода, и исчезнет все значение его. Это уже будет не кубанский поход», — писал земец и думец Н. Н. Львов, участвовавший в 1918 в Ледяном походе Добровольческой армии (см.: Львов Н. Н. Свет во тьме. Очерки Ледяного похода. Сидней, 1972. С. 45).

135. BAR. Collection BORELʼ M. K. and V. M. Folder «BORELʼ: CORRESPONDENCE: ALEKSEEV, M. V., „NEKOTORYE ZAMETKI I PISʼMA POSLE MOEGO OTCHISLENIIA OT KOMANDOVANIIA“ (1917)». [Письмо М. В. Алексеева] князю [Г. Е.] Львову. Заказное. 6 Июля 1917 // [Алексеев М. В.] Некоторые заметки и письма после моего отчисления от командования. С. 5.

136. В тот момент никто, включая Николая II, еще не мог знать точного времени отправления литерных поездов. Высочайший отъезд из Могилева зависел от освобождения дистанции пути, по которому ночью и утром 28 февраля шли другие перевозки, в том числе военного назначения.

137. Допрос ген[ерала] Н. И. Иванова. С. 316—318.

138. Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция 1914—1917 г.г. Кн. III. С. 184.

139. Куликов С. В. Ставка: 23 февраля — 1 марта. С. 356.

140. Допрос ген[ерала] Н. И. Иванова. С. 317—318. Здесь Н. И. Иванов рассказал членам ЧСК о том, что его требования по прибытии главнокомандующего ПВО в Царское Село — по Высочайшему повелению — должны были исполнять не все члены новосформированного Кабинета, а только четыре министра, то есть назначавшиеся непосредственно царем.

141. Лукомский А. С. Воспоминания. С. 130.

142. Свидетельства о том современников генерала см.: 9 [ноября 1915 г.], понедельник // Лемке М. К. 250 дней в царской Ставке. С. 214; Алексеева-Борель В. М. Сорок лет в рядах русской императорской армии. С. 522—523.

143. Пронин В. М. Последние дни Царской Ставки. С. 16.

144. После утреннего доклада.

145. Допрос ген[ерала] Н. И. Иванова. С. 317—318; Письмо от 9 апреля 1917 г. генерала от артиллерии Н. И. Иванова — военному и морскому министру А. И. Гучкову, см.: Экспедиция ген[ерала] Иванова на Петроград / Сообщ. И. [Р.] Гелис // Красный Архив. Т. IV. (XVII). М.—Л., 1926. С. 227, 230.

146. С 1920—1930-х недобросовестные публицисты, страдавшие недержанием монархического чувства, как писал о таких современниках И. А. Ильин, стали превращать покойного М. В. Алексеева в главного виновника успешной революции, отречения и крушения Российского государства в 1917. «Он потушил тот светоч, который освещал всю нашу Родину в ее державной поступи вперед», — абсолютно серьезно заявлял В. С. Кобылин, выступавший с апологией романтического самодержавия в духе псевдоправославного эпоса (см.: Кобылин В. [С.] Император Николай II и Генерал-адъютант М. В. Алексеев. Нью-Йорк, 1970. С. 311).

147. Цит. по: Пронин В. М. Последние дни Царской Ставки. С. 16.

148. Образ «темных сил» не давал многим современникам покоя ни накануне революции 1917, ни в эмиграции.

149. ЛАА. Сергеевский Б. Н. Мои воспоминания. Тетрадь I. С. 13—14.

150. Слева на полях рукописи, напротив настоящего и предыдущего абзацев, вероятно, рукой Б. Н. Сергеевского написано карандашом по старой орфографии: «Об этом я слышал тогда в Ставке. БС». Курсив наш.

151. ЛАА. Сергеевский Б. Н. Мои воспоминания. Тетрадь I. С. 14—17. Повторение той же версии в общих чертах см.: Борель М. [К.], Борель В. [М.] Редакции журнала «ПЕРВОПОХОДНИК» // Первопоходник (Лос-Анджелес). 1976. Июнь—Август. № 31/32. С. 67—68. В изложенной версии М. К. Бореля (1947) соответствует действительности лишь его упоминание об уговорах М. В. Алексеевым царя «не покидать Ставки» и о беспокойстве Николая II «за своих детей», полагавшего, «что ему лучше быть сейчас с семьей». В целом это совпадает с рассказом А. А. Мордвинова (1923) о разговоре с М. В. Алексеевым после Высочайшей аудиенции.

152. О том же см.: Алексеева-Борель В. М. Сорок лет в рядах русской императорской армии. С. 475.

153. Кондзеровский П. К. В Ставке Верховного. 1914—1917. С. 105.

 

Окончание следует