ВОЙНА И МИР

Герберт Ноткин

Анри Бергсон. Значение этой войны

Анри Бергсон (1859—1941), один из виднейших представителей философии жизни, идеи которого на протяжении нескольких десятилетий определяли развитие французской философии, родился в семье композитора и получил классическое гуманитарное образование. Его основной труд, «Творческая эволюция» (1907), принес ему мировую известность. В 1914 году он стал членом Французской академии; в том же году пятитомник его собрания сочинений вышел в России^[1], а католическая церковь внесла его сочинения в Индекс запрещенных книг.

О масштабе его известности говорит уже тот факт, что именно он — философ, не дипломат и не политик — по просьбе французского правительства отправился в феврале 1917 года в Америку с задачей побудить США вступить в войну. И Бергсон справился с этой задачей! У него был ряд встреч с министрами, конгрессменами, членами администрации и советниками президента. Он был принят в Белом доме президентом США Вудро Вильсоном. По воспоминаниям Бергсона, он убеждал Вильсона «с энергией и настойчивостью, к которым, очевидно, президент не привык»^[2], и в начале апреля было официально объявлено о вступлении США в войну в качестве союзника Франции — страны, подвергшейся нападению.

В 1922—1924 годах Бергсон был первым президентом созданной в рамках Лиги наций Международной комиссии по интеллектуальному сотрудничеству (членами этой комиссии были, в частности, А. Эйнштейн и М. Склодовская-Кюри).

В 1927 году Анри Бергсону была присуждена Нобелевская премия по литературе «за яркость жизнеутверждающих идей и блестящий стиль их изложения».

В январе 1940 года газета «Le Temps» перепечатала, не изменив ни одного слова, заметку Бергсона о войне «Силы, которые истощаются, и силы, которые неистощимы», опубликованную им в ноябре 1914 года. Соглашаясь на повторную публикацию, Бергсон писал, что совершенная актуальность его старой заметки указывает: гитлеризм — не историческая случайность, а все та же материализация жестокости, не знающей угрызений совести.

Вернемся и мы в 1914 год. 3 августа Германия объявила войну Франции. 8 августа в речи на собрании Французской академии Бергсон определил начавшуюся борьбу с Германией как борьбу цивилизации с варварством, заметив, что жестокость и цинизм Германии, ее пренебрежение всякой справедливостью и всякой правдой — это возврат к состоянию дикости.

4 ноября Бергсон писал в упомянутой заметке: «Моральная энергия народов, как и индивидуумов, поддерживается неким идеалом, который превыше их, который сильнее их, за который они крепко ухватываются, когда чувствуют, что мужество их поколеблено. В чем идеал современной Германии? Прошли те времена, когда ее философы провозглашали нерушимость права, высшую ценность достоинства личности, обязанность народов уважать друг друга. Германия, милитаризованная по-прусски, далеко отбросила эти благородные идеи <…>. Она создала себе новую душу или, скорее, послушно приняла ту, какую дал ей Бисмарк. Этому государственному деятелю приписывают известные слова «сила выше права». По правде говоря, Бисмарк никогда их не произносил, поскольку не имел обыкновения отделять право от силы: в его глазах правом было просто желание более сильного, которое победитель записывает в закон для побежденного. В этом вся мораль нынешней Германии, другой морали Германия не знает. Ведь и в ней, и в ней тоже царит культ жестокой силы. И поскольку она считает себя более сильной, она вся, целиком, охвачена восхищением самой собой. Эта спесь — источник ее энергии. Ее моральная сила — не что иное как уверенность, которую ей внушает ее сила материальная. А это значит, что и в этом она тоже живет на счет своих резервов, и никакого средства пополнения их у нее нет. Задолго до того, как Англия начала блокировать ее берега, Германия сама блокировала себя морально, изолировавшись от всякого идеала, способного ее возродить.

Поэтому она увидит, как в одно и то же время истощаются ее силы и ее мужество. А энергию наших солдат поддерживает то, что неистощимо, — идеал справедливости и свободы. Время не властно над нами. Силе, которая питается только собственной жестокостью, мы противопоставляем другую, источник которой не в ней, но в более высоких слоях — в принципе жизни и ее обновления. И в то время как тот источник постепенно истощается, этот непрерывно восстанавливается. Та опора уже шатается, эта остается непоколебима. Не бойтесь, эта сила убьет ту».^[3]

А 12 декабря 1914 года, открывая годичное собрание Академии юридических и политических наук, избранный ее президентом Анри Бергсон обратился к собравшимся с таким вступительным словом о значении идущей войны.^[4]

Господа!

Когда вы оказали мне честь, избрав меня возглавить нашу Академию, я — вы помните — высоко оценил воздержанность наших собраний; я не предполагал, что на самую торжественную сессию года приду, чтобы, движимый силой, превосходящей мою волю, бросить с высоты этой трибуны крик ужаса и возмущения. Представляя сообщество, которое никогда не переставало трудиться во имя прогресса морали и права, среди членов которого всегда были самые выдающиеся юристы, которое их усилиями так много сделало для утверждения принципов, регулирующих отношения между народами, я чувствую, что это оно, я чувствую, что это они, живые и мертвые, протестуют моим голосом, призывают предать всеобщему проклятию преступления, методически совершаемые Германией: сожжение, расхищение, разрушение памятников, массовые убийства женщин и детей, нарушение всех правил ведения войны. Цивилизации известны внезапные возвраты к варварству в те или иные моменты ее развития, но это первый раз, когда все силы зла восстали вместе, объединившись в штурмовую колонну.

Говорят, конечный вывод философской мысли — «не возмущаться, а понимать». Не знаю, но если бы выбирать было предоставлено мне, то пред лицом преступления я предпочел бы возмущаться и не понимать. По счастью, необходимости в подобном выборе нет. Напротив, есть такие пароксизмы гнева, которые, углубляясь в свой объект, черпают в нем силу — поддерживающую или обновляющую. Наш гнев — такого рода. И когда мы выявим значение этой войны, наше отвращение к тем, кто нам ее навязал, лишь увеличится. К тому же нет ничего проще. Толики истории и толики философии будет довольно.

Долгое время пристрастиями Германии были поэзия, искусство, метафизика. «Германия, — говорили немцы, — создана для мысли и мечты, ей недостает ощущения реальности». Это правда, что управление страной оставляло желать лучшего, что она была разделена на соперничающие друг с другом княжества и что немецкая анархия в иные моменты могла показаться неизлечимой. Тем не менее внимательное изучение обнаружило бы под покровом этого беспорядка обычную работу жизни, которая всегда начинает с путаницы излишеств, а затем отбрасывает лишнее, отбирает лучшее и останавливается на какой-то долгоживущей форме. Из местного самоуправления, которое активно развивалось, со временем выработалась бы хорошая администрация, обеспечивающая порядок без подавления свободы. А из более тесного сближения союзных княжеств сложилось бы то единство различного, которое свойственно упорядоченным образованиям. Но это требовало времени, как его требует жизнь для реализации того, что она в себе несет.

 Однако в то время, когда Германия таким образом органически работала над собой, внутри нее — или, скорее, бок о бок с ней — жил народ, в котором все процессы имели тенденцию протекать механически. Искусственным было формирование Пруссии, ибо оно происходило путем грубой сшивки по границам прикупленных или прихваченных провинций. Механическим было ее управление, функционировавшее с избыточной регулярностью хорошо собранной машины. Еще более механической — механической на пределе точности и мощности — была ее армия, предмет особой заботы Гогенцоллернов. То ли этот народ за века был выдрессирован на механическое подчинение, то ли примитивный инстинкт завоевания и грабежа, поглотив в народе национальную жизнь, упростил ее и свел все потребности к материальным, то ли, наконец, склад прусского характера таков, что его склонности к насилию, жесткости, автоматизму породили представление о Пруссии как о стране, в которой словно бы все механично, от жестов ее королей, до маршей ее солдат.

И настал день, когда Германия встала перед выбором между полностью готовой жесткой системой унификации, механически, извне накладывающейся на страну, и единством, вырастающим изнутри в естественном жизненном усилии. Таким образом, Германии предстояло выбрать одно из двух: механизм управления, в который ей нужно было только включиться, — режим, безусловно, законченный, но скудный, как все искусственное, или режим более богатый и более гибкий, в котором добровольно сошлись бы свободно объединившиеся воли. К чему же она склонялась?

Там был человек, в котором нашли свое воплощение методы Пруссии; признаю`, это был гений — но гений зла без совести, без веры, без жалости, без души. И он только что устранил единственное препятствие, которое могло помешать реализации его планов, — он отделался от Австрии. Он говорил себе: в Германии с централизацией и дисциплиной Пруссии мы удовлетворим все наши амбиции и аппетиты. А если она засомневается, если объединенные народы не дойдут до общей решимости сами, я знаю, как подвести их к ней; я повею на них, на всех, одним дыханием ненависти. Я спущу их на какого-нибудь общего врага — на врага, которого мы обманем, подстережем и постараемся захватить врасплох. А когда пробьет час триумфа, я явлюсь опьяненной Германии и вырву у нее договор, который она, как Фауст с Мефистофелем, подпишет своей кровью и по которому, тоже как Фауст, продаст свою душу за земные блага.

Он сделал так, как говорил. Договор был заключен. Но чтобы он не был разорван, Германия должна была постоянно чувствовать необходимость железа, в которое она себя заковала. Бисмарк позаботился об этом. Его приближенные сохранили некоторые его конфиденциальные высказывания, и среди них такие разоблачительные слова: «После Садовы^[5] мы ничего не забрали у Австрии, потому что хотели сохранить возможность когда-нибудь помириться с ней». Стало быть, забирая у нас Эльзас и часть Лотарингии, он не допускал и мысли о возможном примирении с нами. Он хотел, чтобы немецкий народ всегда ощущал нависающую над ним угрозу войны, чтобы новая империя оставалась вооруженной до зубов и чтобы Германия не растворила в себе прусский милитаризм, но вместо этого усилила его, милитаризовавшись сама.

Она его усилила; сложность и мощь ее военной машины нарастали день ото дня. Но запущенный процесс автоматически произвел эффект, который сильно отличался от ожиданий конструкторов машины. Это история чародея, который магическим заклинанием заставил свою метлу ходить с ведрами за водой на реку, но, не зная формулы остановки этой работы, увидел, как его пещера заполняется водой, и захлебнулся.

Армия Пруссии была организована, усовершена, любовно взлелеяна прусскими королями, ведомыми их инстинктом завоевателей. Речь тогда шла исключительно о захвате земли соседей: в территории заключалось едва ли не все богатство. Но XIX век принес с собой нечто новое. Созревшая в этом веке идея приспособления науки для удовлетворения материальных нужд человека спровоцировала столь необычайное развитие промышленности, а как следствие, также и торговли, что древнее представление о богатстве трансформировалось. На то, чтобы произвести это превращение, не потребовалось и пятидесяти лет. Уже на следующий день после войны 1870 года нация, созданная для усвоения земных благ куска земли, с неизбежностью становилась промышленной и торговой. И для этого ей ничего не пришлось менять в принципах ее построения. Напротив, ей требовалось лишь использовать те навыки поддержания дисциплины, методичности, выдержки, кропотливой тщательности, точной информированности (подразумевающей бесцеремонность и шпионаж), которым она была обязана ростом своей военной мощи. Таким образом она завела у себя промышленность и торговлю, которые были не менее чудовищны, чем ее армия, и которые шествовали тем же военным маршем.

С тех пор мы видим, как они продвигаются вместе, шагая в ногу и поддерживая друг друга: с одной стороны, промышленность, явившаяся по зову духа завоевания, с другой — армия, воплощение этого духа, и морской флот, созданный для того, чтобы присоединиться к армии. Промышленность напрасно стремилась развиваться во всех направлениях: целью ее развития была в первую очередь война. На гигантских заводах, каких еще не видел мир, тысячи рабочих трудились над отливкой пушек, в то время как рядом с ними, в мастерских и лабораториях, всё, что мог изобрести бескорыстный гений соседей, немедленно перехватывалось, преломлялось и превращалось в машину войны. С другой стороны, армия и военно-морской флот, обязанные своим усилением растущему богатству страны, уплачивали свой долг, способствуя приращению этого богатства: на них была возложена миссия открытия путей для торговли и рынков сбыта для промышленности. Но при этом движение, приданное Пруссии ее королями, движение, переданное Пруссией Германии, начало ускоряться неуправляемо, подобно лавине. Рано или поздно оно должно было потерять всякое направление и сорваться в бездну.

В самом деле, когда речь идет просто о территории, отнимаемой у соседа, дух завоевания, как бы ни был он ненасытен, ограничивает свои непосредственные амбиции. Королям Пруссии для построения их королевства потребовался длинный ряд войн. Даже те из них, кого звали Фридрих или Вильгельм, не были склонны аннексировать больше одной или двух провинций за раз: захвативший больше ослаблял себя. Но предположим, что с новой формой богатства связана все та же ненасытная потребность завоевания; тогда те амбиции, удовлетворение которых ранее было рассрочено на неопределенное время, поскольку на каждом шаге они могли простираться лишь на определенную часть пространства, разом распространялись бы на весь свой безграничный объект. Тогда во всех точках земного шара, где обнаружились бы источники сырья для промышленности Германии, места для стоянки ее кораблей, концессии для ее предпринимателей или рынки сбыта для ее товаров, заявлялись бы соответствующие права. И действительно, политика, которая так успешно проводилась Пруссией, начинает без какой-либо адаптации переходить от самой осмотрительной осторожности к самому безумному безрассудству. Бисмарк, задержавшийся, так сказать, на себе самом, еще брезговал колониальными предприятиями; он говорил, что все восточные дела не стоят костей одного померанского гренадера. Однако Германия, следуя импульсу, приданному ей Бисмарком, с неизбежностью двигалась в двух направлениях — западном и восточном; с одной стороны простиралась дорога в страны Востока, с другой — империя моря. Но тем самым Германия неявно объявляла войну тем, кого Бисмарк приберегал для союзничества или дружбы. Ведь амбиции Германии простирались на власть над всем миром.

К тому же эти амбиции не умерялись никакими упреками совести. Опьяненная своими победами и престижем, которого она достигла и который благоприятствовал ее торговле, ее промышленности и даже ее науке, Германия купалась в материальном благополучии, какого никогда прежде не знала и о каком не смела даже мечтать. Если сила, говорила она себе, породила это чудо, если сила может доставить счастье и богатство, то, несомненно, сила заключает в себе некую таинственную добродетель, божественную добродетель. О да, если порыв брутальной силы, налетающей с эскортом хитрости и лжи, достаточно силен, чтобы подтолкнуть к завоеванию мира, то такая сила должна нисходить прямо с неба, манифестируя Земле божью волю. Народ, воспринявший этот порыв, — это избранный народ, раса господ, а прочие, окружающие его, — расы рабов. Избранному народу не запрещено ничто из того, что может помочь ему установить свое господство. И не надо толковать ему о ненарушимых правах! Право — это то, что записано в каком-то договоре, а в договоре закрепляется воля победителя, то есть нынешнее направление его силы; следственно, сила и право — это одно и то же, и, если сила захочет взять новое направление, старое право становится древней историей, а закрепляющий его договор — клочком бумаги, и не более. Так переводится в идею восхищение Германии своими победами, своей брутальной силой, которая была средством, своим материальным благополучием, которое стало целью. И на зов этой идеи со всех сторон слетелись, стряхнув библиотечную пыль, восставшие от сна тысячи мыслей, оставленных Германией дремать в своих поэтах и философах, — все те мысли, которые могли облечь уже достигнутое убеждение в соблазнительную или разительную форму. С тех пор немецкий империализм стал немецкой доктриной. Ее преподавали в школах и университетах, с ее помощью не обинуясь формировали нацию, приученную к пассивному подчинению, противопоставить которому более высокий идеал нация не могла за неимением такового. Это объясняет многие аберрации немецкой политики. Я, в частности, не слыхал, чтобы какая-то философия была предназначена для перевода в идеи того, что по существу было ненасытной амбицией и извращенной волей, — волей, извращенной спесью. Это скорее следствие, чем причина, и в тот день, когда Германия, осознав свое моральное падение и пытаясь оправдаться, скажет, что слишком поверила определенным теориям и что ошибка — не преступление, нужно будет ответить ей, что ее философия была просто интеллектуальным транспонированием ее брутальности, ее аппетитов и ее пороков. Так, вообще говоря, есть доктрины, которыми народы или отдельные индивиды объясняют то, что они собою являют, и то, что они творят. Став решительно хищной нацией, Германия ссылалась на Гегеля, тогда как Германия, возлюбившая моральную красоту, заявляла о своей верности Канту, а сентиментальная Германия вставала под защиту Якоби^[6] или Шопенгауэра. И если, двинувшись в каком-нибудь совсем ином направлении, она не находила у себя подходящего философа, она изыскивала его за границей. К примеру, когда Германия захотела доказать самой себе, что существуют расовые предопределения, она пришла к нам, чтобы позаимствовать и поднять на пьедестал Гобино^[7] — писателя, которого мы не читаем.

Не менее верно и то, что извращенной амбиции проще пройти свой путь до конца, выступая в качестве теории: она таким образом перекладывает часть ответственности на логику. Если германская раса — избранная, то абсолютное право жить имеет она одна, а остальные — это расы, которые она лишь терпит, именно эта терпимость и называется мирным сожитием. А наступившая война — это истребление врагов, которое Германии надлежит осуществить. При этом она не ограничится только комбатантами, она будет вырезать женщин, детей, стариков, будет разграблять и испепелять; идеальным было бы уничтожение всех городов и сел, всего населения. Вот то, что мы видим в конце теории. Теперь посмотрим, что в ее начале.

Война всегда была не более чем средством разрешения спора, возникшего между двумя народами, поэтому конфликт локализовался в столкновении двух армий. По крайней мере, прогресс цивилизации имел тенденцию вести к такому исходу. Все более устранялось ненужное насилие, все менее вовлекалось безобидное население. Так шаг за шагом складывались правила ведения войны. Однако уже прусская армия, будучи создана для завоеваний, плохо соблюдала эти правила. Когда же прусский милитаризм, включившись в индустриализацию, перерос в милитаризм германский, целями войны стало разрушение, наряду с военной мощью, именно промышленности и торговли противника — источников его богатства и самого этого богатства. Чтобы подавить конкуренцию противной страны, нужно было уничтожать ее заводы, а чтобы разорить ее окончательно и обогатиться самой, нужно было еще вводить поборы с городов, разграблять, испепелять. И конечно, война должна была быть короткой не только для того, чтобы не слишком пострадала экономическая жизнь Германии, но также — и главным образом — потому, что военная мощь не имела средств собственного поддержания и восстановления. Немецкая моральная сила, будучи не чем иным как чванством силой материальной, переживала те же превратности: по мере износа этой исчерпывалась та. Нельзя было дать ей время исчерпаться. Военная машина должна была достичь необходимого эффекта одним ударом. Она преуспела бы в этом, если бы удалось парализовать страны, запугав их население. А для этого вращению шестерен военной машины ничто не должно было мешать. Вот откуда эта система зверств, скомпонованная заранее так же умело, как и сама машина.

Таково объяснение того, что у нас перед глазами. «Научное варварство», «системное варварство» — так это называют. Да, это варварство, укрепившее себя усвоением сил цивилизации. Сквозь всю изложенную нами сейчас историю проходят, как бы непрерывно резонируя, милитаризм и индустриализация, механицизм и машинизация — и низкопробный моральный материализм. Возможно, по прошествии лет, когда отдалившаяся картина прошлого позволит различать лишь широкие мазки, философ будет говорить об этом времени так: созревшая в XIX веке идея использовать науку для удовлетворения наших материальных нужд привела к неожиданному распространению механических искусств и менее чем за полвека дала в руки человеку больше орудий, чем он произвел за миллионы прожитых на Земле лет. С каждой новой машиной, становившейся для человека новым органом — искусственным органом, служившим продолжением его органов природных, — его тело внезапно и грандиозно разрасталось, но душа человека не могла вырастать достаточно быстро, чтобы целиком наполнять его новое тело. Эта диспропорциональность порождала проблемы — моральные, социальные, интернациональные, — которые большинство народов пытались разрешить, заполняя возникший интервал представлениями о такой свободе, таком братстве и такой справедливости, каких еще не видано было на Земле. Но, в то время как человечество пыталось свершить эту великую работу одухотворения, силы «интервальные» — мне следовало бы сказать «инфернальные» — ставили обратный эксперимент. Что будет, если те механические силы, которые наука только что довела до возможности поставления их на службу человеку, вырвутся из его рук, чтобы его самого превратить в свое орудие? Что станется с миром, если этот механизм овладеет всем человечеством и народы, вместо свободного восхождения к более богатому и более гармоничному разнообразию личностей, опустятся до единообразия вещей? Чем станет общество, подчиняющееся, как автомат, механически переданным командам, которыми будет регулироваться знание и сознание этого общества, утратившего вместе с чувством справедливости и понятие правды? Во что превратится человечество, у которого место моральной силы займет сила брутальная? Из зародыша, который несло в себе древнее варварство, — какое в этом человечестве народится новое, на этот раз последнее варварство, чтобы задушить чувства, идеи, саму цивилизацию наконец? Короче говоря, что произойдет, если моральное усилие человечества на пределе его сроков обратится против него самого и если какое-то дьявольское искусство заставит его вместо одухотворения материи произвести механизацию духа?

Был народ, предопределенный для постановки соответствующего эксперимента. Пруссия была милитаризована своими королями; Германия была милитаризована Пруссией; сформировалась мощная нация, маршировавшая механически. Механизм административный и механизм военный ожидали только появления промышленного механизма, чтобы слиться с ним. И когда это слияние произошло, чудовищная машина поднялась во весь рост.

Оставалось только пустить ее в ход, чтобы вслед за Германией вовлечь и другие народы, подчинив их тому же движению, пленниками того же механизма. Таково было значение войны в тот день, когда Германия решала, объявлять ли ее.

Она решилась, но результат оказался весьма отличным от предполагавшегося. Ибо моральные силы, которые должны были бы подчиниться мощи, наиболее близкой к материи, неожиданно обнаружили способность создавать силы материальные. Простая идея — концепция героизма, извлеченная маленьким народом из чувства чести, позволила ему дать отпор могущественной империи. В стране, прежде полагавшейся на свой флот, увидели, как на призыв защитить попранную справедливость из земли поднялись миллион, два миллиона солдат. Еще более невероятное чудо: в народе, с вечера еще разделенном смертельной распрей, наутро все вновь стали братьями. С этого момента исход сражения уже не вызывал сомнений. С одной стороны была сила, наросшая с поверхности, с другой — сила, поднявшаяся из глубины. С одной стороны — механизм, вещь насквозь искусственная, неспособная к самовосстановлению, с другой — жизнь, творческая мощь, каждое мгновение создававшая и пересоздававшая себя. С одной стороны — то, что изнашивалось, с другой — то, что не знало износа. В самом деле, ведь машина изнашивалась. Она долго сопротивлялась износу, постепенно все более накреняясь, а затем разом сломалась. Увы, она погребла под собой многих наших детей, и над судьбами этих юношей, которые так естественно и так просто составили самую героическую часть нашей молодежи, мы плачем до сих пор. По какому-то неумолимому закону дух наталкивается на сопротивление материи, жизнь никогда не продвигается вперед, не перемалывая живущих, а великие моральные достижения покупаются ценой потоков крови и потоков слез. Но на этот раз предстояло принести особенно обильные жертвы. Чтобы померяться с жизнью в этой решительной схватке, рок собрал в одном месте все силы смерти — и вот, смерть была побеждена; материальные утраты спасли и сохранили человечество от морального вырождения, которое стало бы концом истории человека, и сквозь отчаяние и траур радостной вестью прозвучала из руин песнь избавления.^[8]

1. Способность понимания наделяет даром предчувствия. В 1913 г. в интервью одной из газет Бергсон говорил: «…хотя развитие философии не зависит от формы правления в стране, философия никогда не развивается свободно в условиях автократий. Россия достигла замечательных успехов в литературе. Она создала таких гениев, как Толстой, Тургенев, Достоевский, Горький и Андреев. Но философия там еще не дала чего-либо значительного. …Россия достойна жалости. Ею правят сегодня на средневековый манер. Какой позор для России, что она отстает от Турции, Японии и даже Китая. Но изменения могут прийти внезапно, скорее, чем этого можно ожидать». (Блауберг И. И. Анри Бергсон. М., 2003. С. 405).

2. Блауберг И. И. Указ. соч. С. 399.

3. Bergson H. Mélanges. Paris, 1972. P. 1106.

4. Ibid. P. 1107—1116.

5. Садова — город в Чехии, под которым состоялось решающее сражение Австро-прусской войны 1866 года, закончившееся поражением Австрии.

6. Фридрих Генрих Якоби (Jacobi) (1743—1819) — немецкий писатель и философ.

7. Жозеф Артюр де Гобино (1816—1882) — французский писатель, один из основоположников расово-антропологической школы в социологии.

8. Предсказание Бергсона сбылось, Франция была в числе победителей Первой мировой, вернув себе Эльзас и Лотарингию, потерянные в результате Франко-прусской войны 1870—1871 годов. Заметим объективности ради, что в речи на собрании Французской академии в январе 1918 Бергсон, упомянув о той неудачной для Франции войне и словно комментируя привычное «победитель всегда прав», задал риторический вопрос: «А всегда ли прав победитель перед лицом истории?»

На такие вопросы отвечает сама история; с ответами история обычно не спешит, но никогда не забывает ответить.