ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

ОЛЕГ КЛИШИН

* * *

Гугл сохраняет все… Без разницы ему,

кто оставляет след в его вселенских недрах,

чьи лица и слова погружены во тьму,

рассеянные в ней слепорожденным ветром.

Как океанский снег, колышимый едва,

текут куда-то вниз, чтоб кануть в толщу ила,

где мертвым и живым даны одни права —

остаться навсегда среди того, что было.

Затихнуть до поры в безвестности немой,

дыханье задержав, дремать в слоях придонных,

чтобы изгиб волны под небосвод ночной

однажды их вознес светящимся планктоном.

* * *

Старость заново к детским вопросам

возвращает — Зачем? Почему?

Бездорожьем источенный посох

слепо тычет в грядущую тьму.

Вера в сказку про древних и мудрых

с каждым прожитым годом слабей.

Слава богу, спохватишься утром:

не суди по себе, дуралей!

Посмотри на ровесников, старче, —

бодрых духом, душой молодых,

рай земной сотворивших на даче

с парниковой рассадой — для них,

растворившихся в детях и внуках

нет загадки от слова «совсем» —

Почему мы рождаемся в муках?

Навсегда умираем зачем?

* * *

Как тесен город мой, как улицы безлюдны!

В безликой толчее незрячий бродит взгляд.

Зачем ты еще жив надеждой безрассудной

на то, что расцветет и зашумит твой сад?

Пройдешь ли майским днем сквозь облако сирени,

увидишь ли во сне черемухи шатер...

Как будто где-то здесь невидимые тени

ведут между собой неслышный разговор.

За шелестом листвы не разобрать ни слова,

того, что не успел, нельзя произнести.

С годами все ясней, что спутники былого

реальней тех, кого ты видишь во плоти.

Хотя черты их лиц безжалостно размыты —

видны, как сквозь стекло дождливого окна.

Но стоит перебрать останки алфавита,

как дорогие вновь воскреснут имена.

Под каждым — кенотаф знакомого подъезда,

где, словно часовой исчезнувших времен,

блуждает день и ночь бездомный гений места,

шепча слова любви в безумный домофон.

* * *

Нотный стан, голубиная стая…

Не размениваясь на слова,

жизнь, проветренный воздух листая,

признает только птичьи права.

Ведь иной нет опоры — по сути

только два распростертых крыла

к мимолетной возносят минуте,

чтоб когда-нибудь вспомнить: была

та пьянящая радость полета,

что, заполнив простор голубой,

словно ангелом взятая нота

между небом звучит и тобой.

В МУЗЕЕ ПОЭТА

Мертвый не завидует живому…

Позади мирская суета.

Дань многострадальному Иову —

в храме келья скромная чиста.

За грехи заплачено сторицей

скорбью преждевременных утрат.

Незабвенной памяти страницы

золотой листает листопад.

Полки, книги, стеллажи, предметы,

что при жизни трогала рука.

На листке, залитом мягким светом,

осенью рожденная строка

добежит до солнечного края.

На прилив прощального тепла

сердце отзывается, не зная

ничего о том, что жизнь прошла…

В КНИЖНОМ

Бывают странные сближения…

                                      А. П.

Всё знанье о стихах — в руках пяти-шести…

                                                     А. К.

Имен перекличка, единый формат…

В пути, неподвластном расчету,

став книгой, продолжить классический ряд,

стоять — переплет к переплету —

с ушедшим, но все же оставшимся здесь,

принять от него эстафету,

свидетельствуя, что он умер не весь —

поверить на слово поэту.

Поскольку не камень, а голоса звук

вне времени, вне расстояний,

не зная пугающих вечных разлук,

призывом таинственным манит.

А значит, в том странного нет ничего —

коснуться бумажного платья,

быть может, в ладонях шести от его

бессмертного рукопожатья.

64

Гроссмейстерский возраст… В довесок

бессонница, горечь утрат.

По жизни бредешь темным лесом,

без права вернуться назад.

Вот-вот сквозь сплетение веток

холодный забрезжит рассвет.

Количество шахматных клеток,

число в Лету канувших лет —

не более чем совпаденье.

Так слово со словом сошлось,

как сходится стихотворенье,

случившееся на авось,

в котором порой дилетанта

от мастера не отличить.

Лишь звездная заповедь Канта,

как та путеводная нить,

мерцая в полуночном небе,

все явственней сводит уже

земную заботу о хлебе

к тревоге о грешной душе.

Для пленницы немощной плоти

неисповедимы пути.

Мечтающую о полете

нельзя удержать взаперти.

Так некогда увалень Лужин

в распахнутый черный проем,

в бессмертье космической стужи

ход сделал крылатым конем.

Стремясь расквитаться вчистую

с пугающей болью в груди,

сыграл гениально вслепую

по правилу: взялся — ходи.

ЗОЩЕНКО

Защитник российской державы

на Первой Великой, пример

отваги и чести, по праву

наград боевых кавалер.

Не раз, повинуясь минуте,

бросался в грохочущий ад.

Из облака хлористой мути

на души безвестных солдат

сквозь листья то лавра, то мирта

прольется сияющий свет…

Глоток медицинского спирта

вернет в полковой лазарет.

Играя в житейском спектакле,

и в самых нелепых ролях

был тонок, изящен, как Чаплин,

с такой же печалью в глазах.

В плену коммунального быта,

в бреду обывательских склок

от речи увечной защита —

лишь сказанное между строк.

Терновый венец скомороха

шипами впивался в виски,

упрямо толкала эпоха

в объятья вселенской тоски.

Чем ярче горенье таланта,

тем круче по жизни маршрут.

С трибуны клеймом «пасквилянта»

отмечен мучительный труд.

Что вышло, то вышло — не стоит

поспешно вождю бить челом.

Писатель — один в поле воин

в извечном сраженье со злом.

Посмертный соратник Гайдая,

чей смех будет помнить страна,

быть может, себя узнавая,

сквозь слезы во все времена...