ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Татьяна Царькова. В конце алфавита.

СПб.: Вита Нова, 2025

Вышла шестая книга стихов Татьяны Царьковой, известной как филолог-архивист и поэт со своим устоявшимся миром, ясно очерченным в предыдущих книгах. Ключом к пониманию названия сборника является поставленное в качестве коды стихотворение «В именном указателе к „Ежегоднику Рукописного отдела“». Вот эти строки:

За Цакни`,

перед Цветаевой

попадаю невпопад,

так на кон меня поставили

алфавит и звукоряд.

Местоположение в именном указателе одного из «Ежегодников Рукописного отдела» Пушкинского Дома между именами Цакни` и Цветаевой хоть и определено созвучием и начертанием фамилии, но не является определяющим судьбу фактором. Определяет здесь то, что имя самой Царьковой находится в этом указателе. Герой одного известного фильма говорил, что от многих людей остается лишь тире между датами рождения и смерти. Царькова оставляет после себя имя поэта и ученого, и совсем неважно, стоит ли оно перед именем Цветаевой или следом за Пушкиным. А вот факт ее деятельности как ученого, филолога-архивиста накладывает отпечаток на
ее стихотворчество. И во многом — определяет.

Подобно тому как профессия летчика для Экзюпери была инструментом познания жизни и даже основанием его экзистенциальной философии, так для Татьяны Царьковой таким инструментом познания стала профессия филолога-архивиста. И надо сказать, в этой своей ипостаси ученого Татьяна Сергеевна Царькова — заметная фигура в отечественной науке, заслуги ее работы в Рукописном отделе Пушкинского Дома очевидны. Уже несколько десятилетий слышен ее поэтический голос, может быть, и не очень громкий, но, безусловно, чистый. Чем он и отличается от череды профессиональных стихотворцев, ревниво озирающихся в толпе.

Поэзия Царьковой имеет оттенок общей мемориальности. Но не потому, что в последнюю книгу вошел целый ряд посвящений памяти мужа, памяти поэтов-ровесников, подруг. Опуская конкретику этих циклов, следует сказать, что память — базовая ценность в поэтическом мире Татьяны Царьковой. Именно память, решающий вектор ее ученой деятельности, определяет и своеобразие ее поэтического мировосприятия. Ею же обусловлена и сама поэтическая стилистика Царьковой. Стих ее афористичен, графически четок и почти лишен расхожей музыкальности. Ласковому созвучию она предпочитает твердую графику смыслов. Слово — вот основа, вокруг которой строится ее поэтический мир.

Большинство стихов Царьковой автологичны, имеют смысловую ясность, окрашенную чисто человеческим сочувствием и сопричастностью к судьбам людей, особенно духовно близких поэту. Но Царькова также и мастер развернутых метафор, хотя и редко пользуется этим приемом. «В конце алфавита» украшает именно такое стихотворение, процитирую его целиком, оно кратко, как и большинство ее стихов.

Волчья стая по лесу кружит.

Волчья шкура в витрине лежит.

Сторонился людей, избегал.

Страшен мертвого зверя оскал.

И гуляющий шпиц-егоза

отползает, уставясь в глаза

злобной силище.

Правое зло

пробивает, как пуля, стекло.

Если вырвется, город снесет.

Волчьим лесом земля порастет.

Стихотворение заставляет вспомнить Юрия Кузнецова не только стилистически, но и герметичностью смысла. Автор предисловия рискует дать его толкование, на что я не решаюсь. Мне представляется, что смысл его глубже и вовсе не однозначен, по крайней мере тут возможны толкования. Не берусь решить, использована ли тут герметичность сознательно, или язык сам определяет то, что поэт лишь предчувствует, провидит. Такое случается, что лишь доказывает подлинность поэтических творений.

Говоря о профессии Царьковой как инструменте познания действительности, укажу на такую особенность ее творчества, как аллюзивность и ассоциативность, обусловленные, конечно, широкой эрудицией ученого, ее интеллектуализмом, хотя и не всегда явным.

В одном из стихотворений, посвященном памяти мужа, она пишет:

Рыжий берег ночами мне снится —

оберег мой.

Георгий промчится.

Соименная церковь стоит.

У ворот Петр ключами гремит.

Отворил: все навстречу, все живы!

Ах, как веселы, как говорливы!

И не семьдесят мне, а двадцать.

Райский сон.

Зачем просыпаться?

Здесь столько исторических аллюзий, вполне читаемых, но и многозначных одновременно, что трудно привести их к общему знаменателю, переводя в прозу. Одно можно сказать, что сильна любовь, соединяющая имя мужа Георгия с Георгием-змееборцем.

Профессия в стихах Татьяны Царьковой проявляется не только в сюжетах — «В архиве», «Монетизация любви», «Рукописный век прошел…», «Пушкинскому Дому» и др., — но и в лексической наполненности стихов. Так, в стихотворении, обращенном к поэту Геннадию Григорьеву, ушедшему, обещаний не выполнив и не оставив «черновиков», на первый план выходит иное: то, что мы его «стихи читаем… и плачем».

Отсутствие черновиков для архивиста аргумент весомый, но тем удивительнее, что при отсутствии таковых мы все-таки погружаемся в нечто более значимое, исследованию до конца не подлежащее. И тем не менее — существующее.

Нельзя обойти стороной привязанность Татьяны Царьковой к теме ухода человека из жизни, к теме смерти. «Крематорий», «кладбище», «крест», «могильный холмик» — все эти слова естественно живут на страницах сборника, вселившись и в образную систему: «Дворник метлою из прутьев / листья сметает, / гребет, как Харонׂ».

Царькова имеет смелость говорить о том, чего молодые сторонятся — эта тема для них неактуальна, а зрелые стесняются: как бы их не обвинили в пессимизме и нигилизме. Но как ни бодритесь, а время возьмет свое. Пушкин и в тридцать лет не стеснялся говорить «младенцу милому»: «Мне время тлеть, тебе цвести». Или: «И пусть у гробового входа / Младая будет жизнь играть…»

И в этом смысле заслуживает всяческой поддержки решимость поэта не отступать от суровой правды жизни. Поэт не прячет своего возраста, стоически смотрит на свои семьдесят, и понятно почему — ей есть что итожить.

Страшатся смерти. Не страшусь.

Уйду за вами.

К вам уйду, как к себе возвращусь,

и всему проходящему: «Amen».

Никакая картинка инобытия

не рисуется — неинтересно.

Только с вами жива.

Только с вами — своя.

И в грядущем — при вас мое место.

Это одна из магистральных тем поэта, но лишь одна из них. По страницам книги разбросано немало разнообразных примет времени, так или иначе составляющих мир Татьяны Царьковой.

Виктор Кречетов