БЫЛОЕ И КНИГИ

Александр Мелихов

Братья-соплеменники

Юхани (Иван Семенович) Конкка (1904—1970), финский (ингерманландский) писатель, переводчик и сценарист, родился под Петербургом в окрестностях Токсово. После начальной школы он окончил Токсовское двуклассное земское училище и к двенадцати годам умел читать и писать не только по-фински, но и по-русски, освоив литературный русский язык по классическим русским романам и по стихотворениям Пушкина. В роковом семнадцатом году пытался продолжить образование, но после революционных катаклизмов, впечатляюще изображенных им в автобиографическом романе «Огни Петербурга» (русский перевод — СПб., 2014), остался в Финляндии, разделенный с семьей, легкомысленно доверившейся большевистской амнистии. Парень он был, судя по всему, горячий и в начале 1922 года участвовал в антибольшевистском Карельском восстании, поддержанном финскими добровольцами, был тяжело ранен в бедро, в результате чего после нескольких месяцев в сортавальском госпитале его правая нога стала короче левой на несколько сантиметров, что сделало его непригодным к военной службе. Похоже, что и психологически Конкка сделался чужд и даже враждебен военной романтике. За свой первый роман 1929 года «Мы — герои», изданный подпсевдонимом Урхо Торикка, он получил прозвище «финского Ремарка». В 2015 году роман вышел и в Петербурге (перевод Я. Лапатка) с такой издательской аннотацией: «Книга повествует о Карельской авантюре Финляндии 1921—1922 годов. Жестокие реалии партизанской войны заставляют героев усомниться во многих прежних идеалах».

Сходство с Ремарком действительно есть, хотя герой Ремарка с самого начала является перед нами разочарованным во всех пышных лозунгах, а герой Конкка вначале предстает перед читателем возвышенным юнцом, пребывающим под сильным влиянием преподавателя своего лицея Котинена.

«Из-за своей увлеченности идеями финской соплеменности он получил кличку Брат Соплеменник. О чем бы он ни говорил — о Гомере, Перикле, братья Гракхах или Цезаре, о турках или китайцах, о каменном веке или железном веке — он всегда переходил к терзавшей его душу идее о Великой Финляндии. Соплеменная идея, свобода Карелии и Ингерманландии, народ Калевалы, наследие Вяйнемёйнена, несправедливая восточная граница, Беломорье, Олонец, Онежское озеро, Свирь, Кола, кровные связи — он без конца повторял все эти слова. Он вещал с самозабвенным вдохновением, и мы, молодежь, слушали его, раскрыв рты. Он очаровывал нас».

Еще более сильное впечатление произвел руководитель местного шюцкора, добровольной военизированной организации.

«Он не утруждал нас длинными рассуждениями и доводами, он говорил только об оружии, о героизме, о воссоединении финских племен и всегда заканчивал словами: „Pro Carelia — за Карелию!“ Этот короткий лозунг воздействовал на нас в сто раз сильнее, чем прекрасные рассказы Котинена о соплеменных идеях. <…> И мы в глубине сердец принесли клятву: „Когда взойдет заря свободы для финских соплеменников, мы желаем быть с ними, чтобы с оружием в руках сражаться за это дело“. Мы считали эту клятву великой и священной, мы были счастливы. И смерть тому, кто посмеет посмеяться над этой клятвой!»

И вот, когда из-за разделяющей братские народы границы начали приходить вести, что «карельский медведь снова проснулся, что дети лесных дебрей взялись за оружие, что старик Вяйнемёйнен запел песнь свободы», герой-рассказчик вместе с лицейским другом Кеконеном сбежали из дому и, хорошо вооружившись, как и подобает храбрым шюцкоровцам, сели в поезд, отправляющийся к восточной границе. В заплечном мешке у героя лежали «Рассказы прапорщика Столя» шведскоязычного финляндского романтика Рунеберга, повествующего в бессмертных стихах о подвигах предков. Жизнь — ничто в сравнении с любовью, а любовь — ничто перед славной смертью! Родина тебя, герой, оплачет! Они будут читать эти вдохновляющие строки борцам за свободу.

«Какой заряд героизма и отваги они получат! А какие великие дела совершим мы сами! Мы будем сражаться один против двадцати „рюссей“ — москалей, мы вырвем из их когтей плененных ими карел, мы налетим на врагов, как ураган, народ станет благословлять нас, принесших ему свободу и счастье. А если мы падем в неравном бою с врагами, то газеты нашего города напишут о нас, кто-нибудь из наших товарищей в нашу честь сочинит стихи, а на стену в актовом зале лицея повесят мемориальную доску: вечная память героям!»

И вот граница уже рядом, а у них всё еще мягкие постели, чистые простыни, вкусный ужин, и за все платит Центр помощи Восточной Карелии из народных пожертвований. «Кто же не пожертвует на свободу Карелии!» Но утром юные герои проснулись от зычных голосов и звона стаканов за стеной — это фельдфебель и два сержанта явились с «братской» стороны. Они были уже изрядно навеселе, и один выглядел портовым босяком, а два других — грубыми мужланами. Прихлебывая самогон, они со смехом рассказывали, как по пути на линию боевого соприкосновения они наткнулись на большую сосну, лежащую поперек дороги, и им не захотелось снова перелезать через нее на обратном пути — они и повернули обратно. Эти герои-партизаны были настроены дружелюбно, предлагали тоже угоститься самогоном, а когда лицеисты отказались, обозвали их маменькиными сынками. Затем фельдфебель предложил купить у него несколько золотых колец и серебряные часы, но друзья гордо отказались: мы-де не грабители и не скупщики краденого. Фельдфебель не обиделся: на войне не грабят, а берут трофеи, законную добычу. И предложил купить пару пистолетов — у настоящего партизана должно быть четыре или даже пять штук. Пистолеты с патронами друзья приобрели.

За завтраком рассказчик обратил внимание на двух молодых мужчин в шюцкоровской форме, ловко управлявшихся с ножами и вилками. Один оказался журналистом, а другой, лысоватый, поразительным циником, бахвалившимся тем, что отправился на войну, чтобы легко разбогатеть. Нам-де нужно ухватить что-то и самим, пока вслед за нами не явились настоящие деловые люди, которые уже распланировали рубку леса и строительство лесопилок и электростанций. Они, конечно, скрывают свои истинные мотивы, как и большевики в Петрограде, но большевики более тонкие дипломаты, потому что свои интересы они выдают за интересы рабочих и крестьян. Кто из них победит, красные или белые прохиндеи, пока не ясно, ясно только одно: карельский народ в любом случае окажется проигравшим.

Это, так сказать, теоретик. А в последней перевалочной избе на границе герой столкнулся с практиками, спящими вповалку и даже на столе и храпящими на разные голоса. Юный романтик чуть не задохнулся, но сумел найти место в соседней комнате, где сипло исповедовался какой-то алкоголик с набрякшим лицом, налитыми кровью глазами и трясущимися руками: Карелии, мол, с него хватит, они там творили всяческие бесчинства, портили карельских девушек, срамили звание цивилизованного народа; рядом лес, а солдаты ломают крышу амбара на дрова, говорят, прапорщик разрешил…

Истории были однообразные с похожим концом: рассказчик пытался остановить то одно, то другое безобразие, но за это терял лычку с погон и получал кутузку, да еще и кличку красного, москаля… Ушел в поход фельд­фебелем, а вернулся капралом.

И наконец вот она, эта издевательская граница, разделяющая народы «Калевалы». Кажется, и на той стороне такие же сугробы и такие же темные ели, но на этой стороне люди живут счастливой мирной жизнью под сенью закона и демократии, а на той стороне красные бандиты отнимают у людей все их имущество, а всякого, кто осмелится протестовать, бросают в застенок или расстреливают. И вот наконец измученный народ решился восстать против угнетателей. Надежды его обращены к финским братьям, и какое же финское сердце не откликнется на их отчаянный призыв! Нужны только вера и мужество — и мечта о Великой Финляндии станет явью!

В отряде человек пятьдесят. Звучит команда, и родная земля остается позади. «Не навсегда ли?» — нашептывает страх, но лыжи скользят, раздается бодрая песня, которая заглушает и робость, и речи циников. Высокое, воистину религиозное чувство наполняет души. А вот и один из тех, кого друзья пришли освобождать: их окликает из чащи бородатый пожилой карел: «Эй, братья, посмотрите, как мы хороним красных!» Рядом с ним сани, запряженные понурой лошадью, на санях груда тряпья, а за санями свежевырытая могила. Когда новобранцы подъезжают ближе, тряпье оборачивается тремя промерзлыми трупами. От их описания читателей избавлю, но героя больше всего потрясло то, что у одного из них было снесено полголовы.

Все онемели, но циник и здесь оказался на высоте.

«— Ему что, собаки голову отгрызли?

— Как же, собаки, — ухмыльнулся возница. — Из винтовки в затылок влепили. А я их вози и закапывай. А что будешь делать, если тебе наган в нос тычут? А что лошадь еле на ногах держится, им на это…

Закончил этот представитель освобождаемого народа совсем неожиданно:

— Чертовы руочи!»

Оказалось, в довершение всего, что карелы путают финнов со шведами (руотси).

Записываясь добровольцем, герой был уверен, что официальные власти скованы неправедными международными соглашениями, зато простой народ рвется на помощь своим братьям, но, кажется, только в Восточной Карелии он впервые увидел простой народ вблизи. И убедился, что все высокие лозунги для него лишь предмет для перешучивания, а реальную радость ему доставляют только трофеи — и лучше всего в виде мясных консервов. И курево. Которое они способны вырвать изо рта у расстрелянного красного, разжав ему зубы ножом. А капли коммунистической крови с сигары можно и соскоблить. Зато спать они готовы хоть на навозной куче, а когда лицеисты начинают очищать захваченные избы от грязи, бывалые солдаты смеются и называют их барышнями.

Нет, это не Ремарк, у Ремарка и «культурных» и «неотесанных» объединяет фронтовая дружба, общность судьбы, а у героя Конкка его «товарищи по оружию» вызывают отчуждение, граничащее с брезгливостью, а он у них — насмешку, иногда переходящую в ненависть. Сержант, прихрамывающий после Олонецкого похода, реально его ненавидит за неуместную чувствительность и в оставленной красными деревне приказывает ему расстрелять брошенного русскими раненого парня. При этом сержант тычет в окровавленный бок пленника маузером и требует, чтобы ингерманландский финн Яакко переводил его стоны. Яакко успел повоевать и с немцами на стороне русских, и с белыми русскими на стороне красных русских, и единственная идея, за которую он готов сражаться, это хлеб. Которого в карельском походе крайне не хватает, приходится отнимать последнее у «освобождаемых» карел, которые платят за это естественными, а не идеологическими чувствами.

И Яакко с полной невозмутимостью передает, что парень этот мобилизованный, что он противник большевиков и поэтому они не взяли его с собой, вот, дескать, и оставайся со своими беляками, они тебя не тронут. Дослушав его с презрительной миной, сержант приказывает главному герою отвести русского за сауну и всадить пулю в башку. Герой, бледнея, пытается отказаться, пусть его расстреляет кто-то другой. Все издевательски ухмыляются, а сержант приходит в исступление: «Нет, это сделаешь ты! Или я сам прикончу тебя собственной рукой! За невыполнение приказа в боевой обстановке!»

Он наставляет свой маузер прямо в лоб «чистоплюю», его указательный палец подрагивает на спусковом крючке, а большой палец приподнимает предохранитель, и герой уже не чувствует ничего, кроме ужаса. Но, дважды выстрелив в затылок несчастному парнишке, он испытывает такое отвращение к себе и своим спутникам-освободителям, что ему уже хочется, чтобы их всех поскорее перестреляли. И все же постоянный страх, холод, голод доводят его до такого нравственного отупения, что расстрелы раненых и пленных, выбивание продовольствия из нищего населения становятся для него рутиной. Иначе ему не выжить. И его уже не растрогать никакими высокими словами. Это общий мотив «потерянного поколения». Но на родине его ждет налаженная жизнь, а карельских беженцев — скитальческая. Они пойдут работать в порты, на лесопилки, на заводы — сулит им циник, сумевший-таки разжиться золотишком, хотя в Эстонском походе на тамошних мызах можно было набрать несравненно больше золота и серебра, и картин выдающихся мастеров. Но это ложь: финские рабочие не захотят их понять, они будут их презирать и ненавидеть. Поскольку те от безвыходности готовы работать за гроши — сбивать расценки, становиться штрейкбрехерами. А то и преступниками.

Прогноз правдоподобный, но все же беллетристический. А вот какую картину рисует социологическое исследование Пекки Невалайнена «Изгои: Российские беженцы в Финляндии (1917—1939)» (СПб., 2003; сокращенный авторизованный перевод с финского Майю Леппя).

Сначала цифры, характеризующие количество беженцев, — год, количество ингерманландцев, количество восточных карел, количество иных россиян:

1918       300          70       3000

1919     8200      1600       5000

1920     8400      3100       7000

1921     6400      3300   15 300

1922     5000      8800   15 000

1923     4000      8000   13 500

1925     2900      6000   12 600

1927     3000      5000   18 000

Примерный порядок цифр сохранялся и в дальнейшем. А теперь пробежимся по событиям, предшествующим и сопутствовавшим этим цифрам.

Прежде всего на «ПМЖ» в Финляндию в бытность ее Великим княжеством в составе Российской империи перебралось немало ремесленников и предпринимателей, из коих выделилось несколько знаменитых фамилий — Фазер, Киселефф, Сергеефф, Синебрюхофф, Вавулин, Волкофф. Много россиян оказались там по деловым надобностям — чиновники, военные, лица духовного звания, разъездные торговцы —«Харооши марооши!» (таким кличем зазывавшие покупать у них хорошее мороженое). Это не говоря о том, что накануне Первой мировой на Карельском перешейке во время дачного сезона собиралось до ста тысяч дачников, в чьи руки перешло довольно много земли и недвижимости. Однако благодаря особым законам Великого княжества число русских, получивших финляндское подданство в начале XX века,
не превышало 6000 человек, а в 1910 году в семи главных городах Финляндии постоянно проживало около 12 000 российских подданных, считавшихся в Финляндии иностранцами. В 1912 году российская власть издала закон об уравнивании прав российских и финляндских подданных, что, несомненно, усилило сепаратистские тенденции.

Но и до этого Финляндию называли «красным тылом революции» — многие оппозиционеры разной степени радикализма находили там убежище; «наиболее известными и канонизированными являются неоднократные тайные поездки по стране В. И. Ленина».

Таким образом, какая-то часть российских подданных превратилась в беженцев только потому, что события застали их на территории внезапно обретшей независимость Финляндии. Ситуация полностью переменилась: прежде в Финляндии искали убежища преследуемые царизмом революционеры, а теперь — преследуемые большевиками «контрреволюционеры», в том числе виднейшие фигуры старого режима. «Поток прибывавших в одиночку русских беженцев пытались остановить с тем же успехом, что и водопад с помощью запруды». Так, после подавления Кронштадтского восстания в Финляндию по льду сумели перебраться около 6000 человек. У «соплеменников», бегущих от военных действий из Ингерманландии и Восточной Карелии, были свои причины для бегства. Сначала протест против большевистского произвола, поддерживаемый финнами, а после поражения — бегство от советских карательных отрядов.

«Во время первых походов в Восточную Карелию <…> неожиданно обнаружилось, что местное население не столь расположено к присоединению своих родных мест к Великой Финляндии, как того ожидали. Столь же равнодушным, с другой стороны, было и его отношение к большевикам».

Поэтому в бегство пускались лишь те, у кого были реальные основания опасаться красных. Идеология межплеменного братства и надежда их снова использовать требовала принимать их «по-братски»; послевоенная бедность и равнодушие «трудовых масс» к идеологическим фантазиям требовали жесткости — историю борьбы между этими мотивациями П. Невалайнен рассказывает очень подробно.

О братском отношении к русским, чье государство нависло над страной реальной «красной угрозой», не могло быть и речи: «белые» подозревались в стремлении восстановить империю, которого они и не скрывали, прочие не без оснований подозревались в потенциальном сотрудничестве с «красными». Какого-то минимального обустройства «рюсся» требовали только соображения гуманизма и желание не доводить до отчаяния довольно многочисленную и закаленную группу. Но если участь, что репутацию каждого национального меньшинства создают в основном его худшие представители, а общественную реакцию большинства тоже худшие, то дело обстояло все-таки не так плохо, как могло бы быть.

«Как только ситуация входила в нормальное русло, в Финляндии отказывались от организованных и режиссируемых проявлений ненависти, от ужесточения политики со стороны официальной власти, что усложняло жизнь эмигрантов во многих странах центральной Европы в 1930-х гг.».