РОССИЯ В ВОЙНАХ
АНДРЕЙ МИТРОФАНОВ
Юденич, Кавказская армия, Черноморский флот
К 110-летию победы под Сарыкамышем
«…Богатырю земли Русской генералу Юденичу…»
Капитан Валентин Левицкий
«Кто кубинец, тот пойдет за мной!»
Поручик Заур-Бек Хабаев[1]
Великая война 1914—1918 годов, более известная в современной исторической литературе под названием Первой мировой, завершилась более века назад. Но русские военачальники той войны до сих пор по-настоящему неизвестны широкой публике. Имя участника Памирской экспедиции, командующего славной своими боевыми традициями Кавказской армии и белого вождя Северо-Западной армии генерала от инфантерии Н. Н. Юденича (1862—1933) могло бы стать исключением из этого печального правила.
Очень часто в литературе высказывалось мнение, что Кавказский фронт Великой войны был второстепенным, а роль генерала Юденича в первой крупной победе Кавказской армии под Сарыкамышем была преувеличена. Подобное мнение действительно господствовало в Ставке Верховного главнокомандующего в период возглавления ее великим князем Николаем Николаевичем (1856—1929) и разделялось его ближайшими сотрудниками, например известным штабистом генералом от инфантерии Ф. Ф. Палицыным (1851—1923).[2] Однако ошибочность этого мнения была осознана Ставкой и Министерством иностранных дел уже к лету 1916 года. Результатом этого осознания стала активная разработка десантной операции на Босфоре под руководством нового командующего флотом Черного моря вице-адмирала А. В. Колчака (1874—1920). Стратегия непрямого воздействия на противника — победа над Центральными державами при помощи разгрома и вывода из войны Османской империи — доказала свою целесообразность в период кампании 1918 года. Что же касается роли генерала Юденича в битве под Сарыкамышем, то ответ на вопрос о подлинном творце Сарыкамышской победы уже был дан боевыми офицерами, которые принимали в этой битве непосредственное участие.
Напомним читателю, что после бомбардировки Одессы, Севастополя, Новороссийска и других российских портов на Черном море 16 (29) октября 1914 года силами османского флота, в число которых входили германские линейный крейсер «Гебен» и легкий крейсер «Бреслау», 20 октября (2 ноября) 1914 года Россия объявила войну Османской империи. В ходе налета «Гебена» на Севастополь собственным экипажем был потоплен минный заградитель «Прут». Начальник Минной бригады капитан 1-го ранга (впоследствии контр-адмирал) князь В. В. Трубецкой (1868—1931) вынудил «Гебен» прекратить бомбардировку Севастополя отчаянной атакой, в ходе которой серьезные повреждения и потери личного состава получил эскадренный миноносец «Лейтенант Пущин».[3] «В кожаной походной куртке, в черной, как смоль, бороде, с Георгием в петлице и золотой трубкой в зубах, он гремел, как иерихонская труба (его так и прозвали трубой). Крепкое русское словцо не сходило с его языка. Жрец войны, морской казак и бреттер, с простреленной в дуэли головой, любитель шумной беседы у „мыса Доброй Надежды“, он был тем, в ком нуждалась война. Море и война были его стихией. Своими набегами на неприятельский берег он приобрел большую популярность у врага. Турки прозвали его „Шайтан-капитан“ и еще издали, завидев дымы, бросали все и с криком „Шайтан-капитан!“ убегали в горы и леса»[4], — вспоминал впоследствии о контр-адмирале Трубецком известный морской писатель капитан 2-го ранга А. П. Лукин (1883—1946).
Война с турками не стала неожиданностью и была встречена в частях Кавказской армии с нескрываемым энтузиазмом. По воспоминаниям офицера 1-го Кавказского наместника Екатеринославского генерал-фельдмаршала князя Потемкина-Таврического казачьего полка хорунжего (впоследствии полковника) Ф. И. Елисеева (1892—1987), «Батальон кавказских стрелков и сотня 3-го Таманского полка ушли в город Хой, и на смену им прибыл
12-й пластунский батальон 2-й Кубанской пластунской бригады генерала Гулыги, расположенной в районе городка Игдырь. Этот батальон вошел в наш отряд. Задача Макинского отряда в случае войны — ударить по Баязету с востока, а Эриванскому отряду генерала Абациева в составе бригады генерала Гулыги, 2-й Кавказской казачьей дивизии и 66-й пехотной дивизии — с севера. Бивак Макинского отряда спал, когда около полуночи в ночь на 20 октября 1914 года сигнальные трубы пропели тревогу и ординарцы командира полка быстро побежали по своим сотням, приглашая всех господ офицеров к нему. Бивак мгновенно ожил. Сотни уже под седлом. Мы — у командира полка. Взволнованный, с телеграммой в руке, он вышел к нам из палатки и, как никогда раньше, отечески, сердечно и твердым голосом произнес:
— Господа! Турция объявила России войну, и нашему отряду приказано немедленно же наступать на Баязет. С нами Бог! — И он снял папаху и перекрестился. Его примеру последовали и все мы.
Какое чувство было у нас тогда, в этот исключительно памятный момент в жизни каждого из нас? Волнения, боязни — не было. Скорее, спокойная обязанность к войне, чему нас учили и воспитывали в военных училищах. Безусловная радость охватила души молодежи и тех старших офицеров, которые искренне любили военную службу, посвятив ей все свое существо. Мое личное чувство тогда было — радость. Наконец-то мы дождались того, к чему готовились! Было и чувство любопытства: как это вести теперь настоящий бой, стрелять в живых людей, убивать их и подвергать себя лично тому же? То, что мы победим турок в первом же бою, сомнений не вызывало. Наш сотенный командир, подъесаул Маневский, был весьма сосредоточен. Командир полка обходил сотни, каждой говорил хорошее напутственное слово и предлагал коротко прокричать „ура“ за державного вождя Русской армии, государя императора и за Россию. Казаки дружно, коротко, но не раскатисто кричали „ура“, и командир шел в следующую сотню. Я боялся, что турки услышат наши ликующие клики и приготовятся к бою, тогда как лучше на них напасть врасплох. До них — 20 верст. Такова была наивная молодость».[5]
Уже в конце октября 1914 года войска Кавказской армии начали так называемую Кеприкейскую операцию (20 октября (2 ноября) — 8 (21) ноября 1914 года). Цель этой операции заключалась в прикрытии государственной границы путем вторжения на территорию Османской империи. Кавказская армия вступила в Великую войну сильно ослабленной, ибо значительные ее силы — II и III Кавказские армейские корпуса (за исключением 2-й Кавказской казачьей дивизии) — были переброшены на австро-германский фронт. Для справки отметим, что в конце июля 1914 года во II Кавказский корпус входили, например, знаменитые полки Кавказской гренадерской дивизии (13-й лейб-гренадерский Эриванский Царя Михаила Феодоровича полк[6], 14-й гренадерский Грузинский Е. И. В. Наследника Цесаревича полк,
15-й гренадерский Тифлисский Е. И. В. Великого Князя Константина Константиновича полк, 16-й гренадерский Мингрельский Е. И. В. Великого Князя Дмитрия Константиновича полк, Кавказская гренадерская Е. И. В. Великого Князя Михаила Николаевича артиллерийская бригада), а также не менее прославленные полки Кавказской кавалерийской дивизии (16-й драгунский Тверской Е. И. В. Наследника Цесаревича полк, 17-й драгунский Нижегородский Его Величества полк, 18-й драгунский Северский Короля Христиана IX Датского полк, 1-й Сунженско-Владикавказский генерала Слепцова полк Терского казачьего войска, Кавказский конно-горный артиллерийский дивизион). А в составе III Кавказского корпуса находились славные полки 21-й пехотной дивизии (81-й пехотный Апшеронский полк, 82-й пехотный Дагестанский Е. И. В. Великого Князя Николая Михайловича полк, 83-й пе-хотный Самурский Е. И. В. Великого Князя Владимира Александровича полк, 84-й пехотный Ширванский полк).
Все эти части, имевшие за плечами славную боевую историю и особые кавказские традиции куначества, были брошены против австро-германцев, туда, где, по словам Александра Блока, расстилался «отравленный пар с галицийских кровавых полей». Поэтому Кеприкейская операция, в сущности, свелась к демонстрации, и в ноябре 1914 года на Кавказском фронте наступило вре´менное затишье. Турецкое командование использовало его для подготовки масштабного контрнаступления. Из района Самсун—Сивас на Кавказский театр военных действий был переброшен усиленный X турецкий корпус, изначально предназначавшийся для высадки на российском черноморском побережье. Прежний командующий 3-й турецкой армии генерал Хасан Иззет-паша (1871—1931) был снят с должности и в командование армией вступил сам военный министр Османской империи вице-генералиссимус Энвер-паша (1881—1922).
В начале зимы, 9 (22) декабря 1914 года, части 3-й турецкой армии под командованием Энвер-паши и под руководством его начальника штаба германского полковника (впоследствии генерал-лейтенанта) Фридриха Бронзарт фон Шеллендорфа (1864—1950) начали генеральное наступление, целью которого был глубокий обход правого фланга Кавказской армии. Германо-турецкое командование намеревалось отрезать главные силы Кавказской армии от Карса, окружить их и уничтожить в районе Сарыкамыша, а затем прорваться в российское Закавказье, овладеть Эриванью, Батумом и Тифлисом и спровоцировать всеобщий мятеж тюркских народов России. Противник знал о том, что Кавказская армия серьезно ослаблена, и не только вследствие переброски двух сильных корпусов на австро-германский фронт. В ходе Кеприкейской операции лучшие полки прославленной 39-й пехотной дивизии — 153-й Бакинский Е. И. В. Великого Князя Сергея Михайловича, 154-й Дербентский, 155-й Кубинский и 156-й Елисаветпольский генерала князя Цицианова потеряли до 40 % личного состава.[7]
Об ожесточенности боев за Ардос вспоминает капитан 155-го пехотного Кубинского полка В. Л. Левицкий (1888—?): «Когда противник подошел шагов на сто, поручик Хабаев, прекратив огонь и схватив винтовку раненого солдата, бросился вперед на врага с криком: „Кто кубинец, тот пойдет за мной!“ Ему не нужно было повторять слова. Будучи большим любимцем солдат, он был в полной уверенности, что люди не оставят его одного перед турецкими штыками. Вслед за ним побежали рядовой Маркелов и унтер-офицер Кирилл Гагнидзе, кавалер двух крестов с Японской войны и прибывший в полк в качестве добровольца. Этого было достаточно, чтобы поднять всех. <…> Слегка побледневшие, с расширенными глазами, кто с криками, кто с отчаянной бранью, они неслись вперед, забыв про страх, ища лишь свою жертву. Добежав до первого турецкого солдата, поручик Хабаев, заколов его, бросился на следующего. Последний, отбиваясь ружьем и выждав момент, когда к нему подоспело несколько товарищей, сам ринулся на поручика. Но тут как из-под земли выросли Маркелов и Гагнидзе. Сильным ударом приклада в грудь Маркелов опрокинул первого турка, бросившись затем на другого. Атлетического сложения Гагнидзе работал винтовкой, как тростью. Стараясь заградить корпусом своего командира роты, он штыком пронзил живот нападавшему турку и разбил прикладом голову следующему, изготовившемуся уже нанести ему удар. Преследуя по пятам противника, поручик Хабаев был ранен пулей в плечо в нескольких шагах от неприятельских окопов. Рядовой Маркелов, перескочив окоп, ввязался в рукопашную схватку и был поднят на штыки. Унтер-офицер Гагнидзе, ворвавшись в окоп и еще прикончив
прикладом одного, был смертельно ранен пулей в висок. Подпоручик Ефимов (14-я рота), уничтожив с людьми часть противника в окопах, другую часть бросился преследовать. Он, убив револьверным выстрелом турецкого офицера и еще двух солдат, был сам убит брошенной в него ручной гранатой. Обливаясь кровью от полученных страшных ран, поручик свалился на труп турецкого офицера».[8]
Создав ударный кулак на Сарыкамышском направлении, в начале декабря Энвер-паша атаковал. Первоначально натиск 3-й турецкой армии был весьма успешен. Сарыкамыш оказался практически окружен. Турки перерезали железную дорогу у Ново-Селима и прервали связь города с Карской крепостью. По словам полковника Ф. И. Елисеева, «12 декабря турецкий авангард, сбив ополченцев, занял Бардусский перевал, в пяти верстах от Сарыкамыша. Положение стало критическим. Возвращавшийся из отпуска, из Тифлиса, начальник штаба 2-й Кубанской пластунской бригады полковник Букретов образовал из разных тыловых частей отряд и принял на себя задачу оборонять город… Полковник Букретов — это будущий генерал и Войсковой атаман Кубанского войска с конца 1919 и до мая 1920 года. В ночь на 12 декабря Энвер-паша отдал приказ об общей атаке русских. Он указывал, что обход уже совершился, в Сарыкамыше турок ожидают теплые квартиры, огромные запасы продовольствия и — слава. Приказ он заканчивал словами: „Если русские отступят, то они погибли; если же они примут бой — нам придется сражаться спиной к Карсу“».[9]
Необходимы были срочные меры для спасения положения Кавказской армии. Уже 10 декабря[10] 1914 года, в период кризиса под Сарыкамышем, начальник полевого штаба Кавказской армии генерал-лейтенант Юденич был временно назначен на должность командующего II Туркестанским (Сводным) армейским корпусом с сохранением должности начальника штаба. Штаб-офицер II Туркестанского корпуса полковник (впоследствии генерал-лейтенант) Б. А. Штейфон (1881—1945) вспоминает: «11 декабря 1914 г. стало совсем темно, когда прибыл Юденич в сопровождении своих доблестных помощников — полковника Масловского и подполковника Драценко. Засыпанные снегом, сильно промерзшие, они спустились в саклю-штаб. Непослушными от мороза руками, Юденич сейчас же придвинул к огню карту, сел и не развязывая даже башлыка, коротко приказал: „Доложите обстановку“. Его фигура, голос,
лицо — все свидетельствовало об огромной внутренней силе. Бодрые, светящиеся боевым азартом лица Масловского и Драценко дополнили картину. Одобрив наше решение не отходить, Юденич немедленно отдал директивы продолжать сопротивление на фронте и организовать в тылу оборону Сарыкамыша».[11] Прибытие Юденича в штаб корпуса и вступление в командование корпусом засвидетельствованы очевидцем и участником сражения.
Дальнейшие события подробно описаны другим участником битвы под
Сарыкамышем — начальником отделения управления генерала-квартирмейстера штаба Кавказской армии подполковником (впоследствии генерал-майором) Е. В. Масловским (1876—1971) — и кратко изложены лично знавшим генерала Масловского военным историком Н. Н. Рутченко (Рутычем) (1916—2013) на страницах биографии генерала Юденича.[12] После того как турецкие войска вышли к Ново-Селиму и отрезали Сарыкамыш от Карса, утром 15 декабря 1914 года помощник главнокомандующего на Кавказе генерал от инфантерии А. З. Мышлаевский (1856—1920) (бывший ординарный профессор Николаевской академии Генерального штаба, бывший начальник Генерального штаба в 1909 году и специалист по войнам Петра Великого) через командующего I Кавказским армейским корпусом генерала от инфантерии Берхмана отдал приказ отступать по единственной оставшейся свободной патрульной дороге вдоль русско-османской границы и убыл в Тифлис. Полагая, что отступление по единственной горной дороге неизбежно превратится в катастрофу, и опасаясь, что вверенный ему II Туркестанский корпус при отходе попадет в окружение, генерал-лейтенант Юденич в телефонограмме № 439 на имя Берхмана от 17 декабря потребовал отмены приказа об отступлении. Но Берхман, формально назначенный заместителем Мышлаевского и будучи старшим в чине, продолжал отход. Еще 16 декабря Мышлаевский по пути в Тифлис отправил телеграмму № 51, в которой предлагал Берхману вступить в командование обоими корпусами. Телеграмма была последним задержана и стала известна Юденичу только после окончания операции.[13]
Вечером 15 декабря 1914 года в Сарыкамыш прорвались 1-я пластунская бригада генерал-майора М. А. Пржевальского (1859—1934), а также доблестные 154-й Дербентский и 155-й Кубинский полки несокрушимой 39-й пехотной дивизии. С этими силами генерал-майор Пржевальский отбил упорные атаки IX и X турецких корпусов (3-я армия) и смог удержать железнодорожный вокзал Сарыкамыша. Полковник Ф. И. Елисеев вспоминал: «Пластуны, отбиваясь 4 часа, еще 20 часов бегом спешили на выручку Сарыкамыша. А снег по пояс. Мороз до 30 градусов. И на каждом шагу „чертовы мосты“… От сапог — ни воспоминаний. Черкески в лохмотьях. Ноги с обмороженными пальцами. А идут пластуны, будто пружинным шагом на парадном смотру. И увидели отборную армию Энвер-паши. И уничтожили армию. Турки, и те, что с Кеприкея гнались за отступавшими пластунами, и те, что на Сарыкамыш наступали, в спину пластунов никогда не видали. Потому и мог в Батуме, на банкете, генерал Гулыга сказать врачам: „Раненого пластуна не переворачивать без толку, отыскивая входную и выходную рану, — входных ран в спину у пластунов не может быть!“ <…> Генерал Пржевальский с 1-й пластунской бригадой в составе пяти батальонов с Кавказским отдельным горным артдивизионом, совершив форсированный марш… к вечеру 15-го (декабря. — А. М.) вступил в командование Сарыкамышским отрядом… Надо отметить, что начальником штаба Сарыкамышского отряда был назначен Генерального штаба капитан Караулов, терский казак и родной брат будущего Войскового атамана Терского войска после революции М. А. Караулова, трагично погибшего от рук разнузданной солдатской массы большевиков на своей же войсковой территории 8 января 1918 года. Начались бои за Сарыкамыш. Командир 1-го Запорожского полка полковник Кравченко был убит. Турки ворвались в город, заняли казармы 156-го Елисаветпольского пехотного полка и вокзал. Фронт был прорван, положение стало критическим. В резерве Пржевальского осталось лишь две сотни 6-го Кубанского пластунского батальона. До позднего вечера шел тяжелый штыковой бой. Наши немногочисленные части изнемогали. Уже в полной темноте Пржевальский решает бросить туда свой последний резерв. Он вызывает полковника Термена, временно вместо него командовавшего бригадой, и говорит ему:
— У меня остался последний резерв — две сотни… Возьми их, иди туда и действуй по обстоятельствам. Теперь пришла твоя очередь спасать Сарыкамыш. Больше ни на какие подкрепления рассчитывать нельзя.
Перекрестив полковника Термена, он его отпустил… Пластуны без выстрела, в полном молчании атакуют турок и опрокидывают их штыками. Внезапная и молчаливая атака производит на противника настолько сильное впечатление, что он уже не пытается возобновить здесь атаки… К вечеру 20 декабря подошли 1-я Кавказская казачья дивизия генерала Баратова в составе 14 сотен (1-й Уманский, 1-й Кубанский полки и две сотни 3-го Кавказского полка) и 2-я Кубанская пластунская бригада генерала Гулыги. Произошел моральный перелом в настроении войск. Турки отбиты».[14]
Утром 17 декабря Юденич отправил в штаб I Кавказского корпуса подполковника (впоследствии генерал-лейтенанта) Д. П. Драценко (1876—1945), чтобы убедить Берхмана в гибельности отступления корпусов Кавказской армии. Причем в случае упорства Берхмана подполковник Драценко должен был передать ультиматум, что в соответствии с «Положением о полевом управлении войск в военное время» Юденич как начальник штаба вступает в командование всей группой (обоими корпусами) и отдает приказ о прекращении отступления. Приезд Драценко подействовал на Берхмана благоприятно. Как пишет генерал-майор Масловский, «подполковник Драценко доказывал генералу Берхману, что отход к Карсу все равно невозможен, а отход через Каракурт—Кагызман одного 1-го Кавказского корпуса, при бездорожье, грозит потерей не только всего II Туркестанского корпуса, отдаваемого на съедение, но и всех орудий и обоза 1-го Кавказского корпуса».[15] В итоге «Приняв решение отступать, Берхман по настойчивой просьбе Юденича задержал части 1-го Кавказского корпуса с рассвета 16 декабря до вечера 17 декабря на позиции у Чермука, 2-й Сводный (Туркестанский. — А. М.) корпус был остановлен на рубеже горы Хорум-даг».[16]
Воспользовавшись приостановкой отступления, 18 декабря Юденич направил в тыл туркам через покрытый снегом Бардусский перевал 17-й Туркестанский стрелковый полк и два батальона 18-го Туркестанского стрелкового полка под командованием полковника С. А. Довгирда (1871—1918). По приказу Юденича комендант Карса послал части 3-й Кавказской стрелковой бригады на Ново-Селим, дабы восстановить железнодорожное сообщение с Сарыкамышем. Вечером 20 декабря 1914 года к разблокированному Сарыкамышу подошли части 1-й Кавказской казачьей дивизии из состава корпуса Берхмана и 2-я Кубанская пластунская бригада. И уже 21 декабря 1914 года по приказу Юденича началось общее контрнаступление, повлекшее вскоре разгром и беспорядочный отход войск Энвер-паши. По словам полковника Ф. И. Елисеева, «Турецкие корпуса, действовавшие в обходной колонне, понесли жесточайшие потери. В марте 1915 года карский окружной начальник докладывал генералу Юденичу, что сейчас он зарывает 23-ю тысячу турецких трупов. Всего только под Сарыкамышем было похоронено 28 тысяч турок».[17]
Рассказ генерал-майора Масловского свидетельствует о том, что генерал-лейтенант Юденич фактически не только не был подчиненным генерала от инфантерии Берхмана, но, напротив, как начальник штаба армии «в согласии с „Положением о полевом управлении войск“ механически становился заместителем командующего армией в период его отсутствия».[18] Вывод о подчинении Юденича Берхману в период битвы под Сарыкамышем был сделан в 1916 году в докладе генерала от инфантерии Палицына исключительно на формальном основании: Берхман обладал старшинством в чине и в соответствии с телеграммой № 51 Мышлаевского был оставлен в качестве его заместителя. Но в действительности, как уже было отмечено, телеграмма Мышлаевского была задержана и стала известной Юденичу только после окончания сражения, а Берхман проявил себя как слабовольный начальник, не способный к самостоятельным действиям в сложной оперативной обстановке. Сведения генерал-майора Масловского подтверждаются в исследовательской работе бывшего генерал-майора, ставшего красным военспецом, комбрига Н. Г. Корсуна (1876—1958), который объективно признает заслуги Юденича в период сражения. «Мышлаевский поспешно оставил ряды армии, — пишет комбриг Корсун, — не осведомив начальника штаба армии Юденича ни о своем отъезде, ни о принятом решении начать отступление, и не передав ему командования. Между тем последний прибыл сюда лишь потому, что по всем данным Берхман „не охватывает“ всего значения происходивших событий. Оставление Юденича заместителем вполне отвечало бы „Положению о полевом управлении войск“, указывавшему, что ближайшим заместителем командующего армией является начальник штаба армии».[19]
Сведения генерала Масловского и комбрига Корсуна находят подтверждение в других источниках. Как отмечает участник битвы под Сарыкамышем капитан 155-го пехотного Кубинского полка В. Л. Левицкий, «Подчиняясь приказу генерала Мышлаевского и отчасти разделяя его взгляд, командир 1-го Кавказского корпуса генерал Берхман, в свою очередь, отдает приказ своим частям, находившимся на фронте, начать отход на указанную дорогу. <…> Подобному решению воспротивился командир 2-го Туркестанского корпуса генерал Юденич. Генерал считал, что единственным выходом из создавшегося тяжелого положения было продолжать начатую борьбу у Сарыкамыша и вырвать победу из рук противника или же погибнуть с честью. Отход армии при таких условиях генерал считал безусловно гибельным, а посему он просил генерала Берхмана остановить отход своих частей. <…> Через два дня генерал Берхман, считая, очевидно, что у Сарыкамыша успех боев клонится не в нашу пользу, хотел начать отступление на Каракурт. Тогда генерал Юденич объявил, что он принимает на себя командование Кавказской армией, а посему частям генерала Берхмана приказывает оставаться на занимаемых позициях. Большое величие души проявил генерал Юденич, приняв командование армией в столь тяжелый и ответственный момент».[20]
По свидетельству генерала от кавалерии П. Н. Шатилова (1881—1962), с декабря 1915 года исполнявшего должность начальника штаба 2-й Кавказской казачьей дивизии (в чине полковника), а позднее являвшегося командиром 1-го Черноморского казачьего полка этой дивизии, «покидая войска, Мышлаевский не оставил даже своего заместителя. Он лишь на словах поручил генералу Берхману отвести армию назад. Два корпуса действовали самостоятельно, причем фактически руководил боем Юденич, удерживая другого командира корпуса, генерала Берхмана, от полученного им от генерала Мышлаевского приказания».[21]
В действительности победа под Сарыкамышем была заслугой не Берхмана, а Юденича. Именно Юденич осуществлял непосредственное руководство войсками под Сарыкамышем в период кризиса и дальнейшего развития операции, а Пржевальский командовал обороной городского железнодорожного вокзала в тяжелейший момент сражения. Эти действия подходили под статут ордена Св. Великомученика и Победоносца Георгия и были справедливо отмечены высокой наградой «За службу и храбрость» (орденом Святого Георгия IV степени). В это время генерал от инфантерии Берхман находился в расположении своего корпуса и, по верному выражению главнокомандующего Кавказской армией генерал-адъютанта И. И. Воронцова-Дашкова (1837—1916), «не был единоличным начальником и не начальствовал Сарыкамышским отрядом до взятия Бардусского перевала».[22] Несмотря на это обстоятельство, Берхман все же был награжден за Сарыкамыш, но «только» орденом Св. Александра Невского с мечами, что вызвало его настойчивые жалобы в Ставку. Эти жалобы были услышаны, результатом чего стало появление в 1916 году доклада комиссии генерала от инфантерии Палицына о выдающейся роли генерала Берхмана. При этом Палицын в Сарыкамышской операции не участвовал и служил на Кавказе в штабе нового главнокомандующего великого князя Николая Николаевича с 21 декабря 1915 года по 30 сентября 1916 года.[23]
Сам генерал от инфантерии Палицын отмечает в своих «Записках»:
«9-го мая (1916 года. — А. М.) я вернулся из отпуска и из Ставки. Первые дни я стал знакомиться с положением и, зная, что на меня возложено государем поручение по делу генерала Берхмана, стал готовиться, т. е. собирать материалы. <…> С 26-го мая занят делами Берхмана»[24], то есть рассмотрением его жалобы. Инициатива рассмотрения ходатайства генерала от инфантерии Берхмана о награждении его орденом Св. Георгия IV степени исходила, таким образом, от императора Николая II.
Чем же были вызваны выводы Палицына? Очевидно, жалобам Берхмана дали ход летом 1916 года вследствие традиционных трений между Ставкой Главковерха и штабом Кавказской армии, которая в 1914 году уже отдала на австро-германский театр два корпуса (II и III Кавказские корпуса)[25], а в 1915 году лишилась новых первоклассных частей и соединений. Например, в кампанию 1915 года с Кавказа на Северо-Западный фронт были переброшены прославленные полки 20-й пехотной дивизии (77-й пехотный Тенгинский Е. И. В. Великого Князя Алексея Александровича полк, 78-й пехотный Навагинский генерала Котляревского полк, 79-й пехотный Куринский генерал-фельдмаршала князя Воронцова, ныне Е. И. В. Великого Князя Павла Александровича полк, 80-й пехотный Кабардинский генерал-фельдмаршала князя Барятинского полк). Летом 1915 года полки 20-й пехотной дивизии принимали активное участие в Люблин-Холмской операции армий Северо-Западного фронта. Подобное положение осложнялось непростыми взаимоотношениями Юденича с великим князем как формальным главнокомандующим на Кавказе (с сентября 1915 года). Не обладавший талантами военачальника, но считавшийся харизматиком, великий князь считал себя вправе контролировать Юденича, что ярко проявилось, в частности, в начале 1916 года накануне штурма Эрзурума. Фактически решение о начале штурма Эрзурума было принято Юденичем на свой страх и риск, под личную ответственность и вопреки мнению великого князя. Ко всему прочему в 1916 году Палицын весьма ревниво относился к успехам Юденича, критиковал работу штаба Кавказской армии, пытался вмешиваться в организацию тыла и даже в планирование боевых операций.
Отношение Палицына к Юденичу характеризуют следующие строки. По словам Палицына, «Великий князь просил меня снова выяснить средства тыла, так ли это, что можно сделать и поговорить с Юденичем. Я просил великого князя дать мне до 5-го подготовиться. <…> После обеда, т. е. в 12 час. дня, я все прочел Юденичу. Ни одного возражения. Мы читали по пунктам — ни одного возражения по частностям. Я предложил развить дальше, т. е. исполнение разработки частных задач для корпусов — ну это мы сами сделаем. На это я ему сказал — начальник штаба ваш уехал в Трапезунд, готов его заменить, подумайте и скажите мне вечером. Но ни вечером 7-го, ни в течение дня 8-го июня ответа не получил, и я занялся тыловыми вопросами. Как и в первый приезд, полная беспомощность и даже неразбериха. <…> …я предлагал Юденичу, что несмотря на недостаточную нашу готовность, незамедлительность действий против турок самое главное. Но для начала наших действий необходима была сила извне, которая побудила бы Юденича к действиям».[26] Штабист Палицын не стесняется своего негативного отношения к боевому генералу Юденичу, которое формулирует достаточно безапелляционно: «Ленивый умом и не основательный Юденич».[27] Подобные эпитеты, разительно противоречащие мнению о Юдениче строевых офицеров Кавказской армии, характеризуют в первую очередь самого Палицына и вполне объясняют причины выводов его доклада по делу Берхмана.
По мнению генерала от кавалерии П. Н. Шатилова, «роль порт-пароля великого князя обыкновенно выполнял его неофициальный советчик генерал Палицын, теоретические расчеты и заключения которого всегда разбивались боевой действительностью <…>. Не знаю, какую роль играл Палицын при великом князе в Ставке, но на Кавказе его роль негласного советчика лишь способствовала усложнению и без того ненормальных отношений двух начальников одной и той же армии и умалению престижа Главнокомандующего».[28] В мае 1916 года полковник Шатилов как офицер Генерального штаба сопровождал Палицына по местам Сарыкамышской битвы. Шатилов вспоминает: «Палицын просил меня провести его на место боев под Сарыкамышем. Хотя я не участвовал в этом сражении, но по прибытии в Сарыкамыш заинтересовался сам местами главных эпизодов этого блестящего для наших войск сражения. Я охотно его повел на вокзал, Орлиное гнездо, на высоты, откуда наблюдал за боем Энвер-паша и т. д. Мне представлялось, что Палицын, как раньше и я, заинтересовался ставшими историческими местами сражения. Но некоторые вопросы Палицына навели на мысль, что он преследует какую-то иную цель. После часовой поездки мы вернулись в Сарыкамыш. Спустя некоторое время генерал Берхман был награжден за Сарыкамышскую операцию орденом Св. Георгия <…>. Но если это награждение доставило злорадство недоброжелателям Юденича, то ни на него самого и ни на кого другого оно не произвело никакого впечатления».[29]
Оглушительная популярность героя Сарыкамыша и Эрзурума — командующего Кавказской армией генерала от инфантерии Юденича — разительно контрастировала в 1916 году с тем разочарованием Ставкой и верховной властью, которое охватило общественность после Великого отступления 1915 года. Очевидно, государь император желал уравновесить популярность талантливого военачальника и отметить первоначально «обойденного» высокой наградой старого генерала от инфантерии Берхмана, получившего в итоге чаемый орден Св. Георгия IV степени. Палицын в своем докладе лишь угадывал волю Верховного главнокомандующего.
Казалось бы, перед нами всего лишь мелкий конфликт между штабами, подогретый ущемленным тщеславием генерала Берхмана и самолюбием государя. Но показательно, что опрометчивая фраза начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала от инфантерии М. В. Алексеева (1857—1918) о «приписанных заслугах» Юденича и Пржевальского из отчета государю императору в наше время используется теми, кто преследует незамысловатую цель «разоблачения» боевых генералов Юденича и Пржевальского. Вялый генерал от инфантерии Берхман, сдавший после Сарыкамыша командование I Кавказским корпусом и впоследствии ничем себя не проявивший[30], подошел на роль «оскорбленной добродетели».
Однако не только воины Кавказской армии ковали победу на заснеженных горных перевалах вокруг Сарыкамыша. Начиная с осени 1914 года и вплоть до развала Кавказского фронта осенью 1917 года, войскам Юденича оказывали активное содействие моряки Черноморского флота. Позволим небольшое отступление. В 2006 году на страницах «Военно-исторического журнала» вышла подробная статья коллектива авторов, посвященная разбору боевой службы вице-адмирала А. В. Колчака в период Великой войны.[31] Авторы ставят перед собой сверхзадачу: в журнальной статье небольшого объема проанализировать все основные операции, в которых А. В. Колчак участвовал на Балтике и которыми руководил на Черном море в качестве командующего флотом. Общий вывод статьи заключается в следующем: «Ретушь опасна, особенно когда она превращается в штукатурку». Ряд ошибок источниковедческого и военно-аналитического характера, допущенных авторами при описании участия Колчака в войне на Балтике, был справедливо отмечен и критически разобран в специальной публикации М. А. Парталы.[32] Подвергая критике деятельность Колчака на посту командующего флотом Черного моря, авторы воздерживаются от обзора боевой работы этого флота в начале Первой мировой войны, хотя один из авторов статьи в дальнейшем посвятил этому вопросу специальную монографию.[33] Как известно, до лета 1916 года Колчак на Черном море не служил, покидать Балтийской флот не желал и воспринимал назначение командующим Черноморским флотом с определенной настороженностью.[34] По аудиовоспоминаниям бывшего офицера крейсера «Память Меркурия» капитана 2-го ранга князя С. Г. Романовского (1890—1974)[35], стиль поведения и самоощущение офицеров-черноморцев весьма отличались от стиля и самоощущения офицеров-балтийцев. В то время как балтийцы, особенно молодые офицеры, старались подражать старинным традициям английского дендизма и подобно лейтенанту Д. Н. Федотову-Уайту (1889—1950) и капитану 2-го ранга Г. К. Графу (1885—1966) щеголяли знанием языков и изысканными манерами[36], черноморцы, как, например, контр-адмирал князь В. В. Трубецкой, стремились отличиться залихватской удалью и производили впечатление бывалых морских волков — в кожаной куртке, с трубкой под густыми усами и крепким словцом на устах, — считая себя прямыми продолжателями Нахимова, Корнилова и Истомина.[37] Колчак был вынужден привыкать к новой психологической обстановке, которая осложнялась неизбежным соперничеством между сторонниками молодого энергичного вице-адмирала и сподвижниками его заслуженного предшественника адмирала А. А. Эбергарда (1856—1919).[38]
Известно, что Колчак придерживался совершенно иных принципов командования флотом, чем Эбергард. По воспоминаниям вице-адмирала Д. В. Ненюкова (1869—1929), Колчак, «которого сразу прозвали железным за его неутомимость, заставил всех кипеть как в котле», в то время как «при снисходительном и довольно вялом, хотя и храбром Эбергарде, все немного распустились. Колчак сразу начал жесткую подтяжку. <…> Наступил своего рода террор». Новый командующий сменял старших начальников, торопился с выходом в море, инициировал масштабное минирование Босфора, от которого воздерживался Эбергард, надеявшийся на скорое осуществление десанта на Босфоре. «Жизнь на берегу с вступлением нового командующего также изменилась. Адмирал Эбергард с началом войны отменил все балы и вечера, и жизнь носила несколько монастырский характер. Адмирал Колчак говорил, что война — это нормальная жизнь воинов, почему она не должна ничем нарушать установившихся привычек и обычаев. С его приездом повсюду началось веселье, и он сам принимал в нем участие».[39] Но традиционный взгляд на адмирала Эбергарда как на осторожного и нерешительного флотоводца, сложившийся под влиянием начальника Морского генерального штаба адмирала А. И. Русина (1861—1956) и офицеров из окружения Колчака, в современной историографии подвергается пересмотру. Как полагают некоторые исследователи, осуществляя дерзкие операции по блокаде Босфора в 1916 году, Колчак на самом деле продолжал стратегию адмирала Эбергарда.[40] С нашей точки зрения, Колчак, безусловно, изменил ход боевых действий на Черном море в пользу России.
Адмирал Эбергард оказался в 1914 году главным соратником начальника штаба Кавказской армии генерал-лейтенанта Юденича, координировавшего операции сухопутных войск и Черноморского флота. «На крыле мостика видна знакомая, всегда элегантная, фигура командующего флотом, его серебряная, аккуратно подстриженная бородка. Адмирал в бинокль осматривает нас… Двужильный старик — звали мы его. Высоко образованный моряк, с благородной душой и рыцарским сердцем, старый холостяк, лингвист, и, как говорила молва, — женоненавистник. Человек государственного ума и огромного опыта. Флот его любил и почитал. Все глубоко жалели, когда он ушел. С мостика корабля он попал прямо в кресло Государственного Совета»[41], — таким предстает адмирал Эбергард в воспоминаниях капитана 2-го ранга А. П. Лукина. Уже в роковом августе 1914 года, после прорыва в Константинополь «Гебена» и «Бреслау», Эбергард предлагал нанести превентивный удар с моря по османской столице и потопить германские корабли. Но Главковерх великий князь Николай Николаевич под влиянием Министерства иностранных дел запретил подобную смелую операцию, опасаясь, что атака Константинополя спровоцирует вступление Османской империи в войну на стороне Центральных держав и вызовет осложнения в отношениях с союзниками, в первую очередь с Великобританией. Как известно, великий князь вообще воспринимал флот как сугубо вспомогательный род войск, значение которого сводится к поддержке операций сухопутной армии. В результате «Гебен» и «Бреслау» в составе османского флота атаковали русские порты на Черном море, и Османская империя вступила в войну против России без каких-либо внешних провокаций.
После начала войны с Османской империей корабли Черноморского флота атаковали турецкий порт Зонгулдак, осуществляли блокаду Анатолийского побережья, минировали подходы к Босфору, прикрывали русские порты от новых атак при помощи установки минных заграждений и формировали конвои сопровождения транспортов для борьбы против подводных лодок противника. Эти конвои имели большое значение для обеспечения снабжения войск Кавказской армии и Юго-Западного фронта. Они прикрывали морские пути, связывавшие Новороссийск, Батум и (с апреля 1916 года) Трапезунд, а также Мариуполь и Одессу. Но, несмотря на конвои, германские подводные лодки, которые базировались на Константинополь и после вступления в войну Болгарии (1 октября 1915 года) на Евксиноград (возле Варны), только в течение весны 1916 года смогли потопить, по одним данным, 19 пароходов рус-ской транспортной флотилии, что составляло 16 %
Русские подводные лодки действовали на Черном море также весьма энергично. Особенно успешны были действия подводной лодки «Тюлень» под командованием капитана 1-го ранга М. А. Китицына (1885—1960)[44]: за всю войну эта подводная лодка одержала 53 победы, потопила суда и корабли суммарным тоннажем 7917 брт и установила рекорд по количеству побед за всю историю российского подводного флота, включая советский период.[45]
Осенью-зимой 1914 года Черноморский флот проводил активные боевые операции против побережья Османской империи, которые нашли достаточно подробное описание в мемуарной и исследовательской литературе 1920—1930-х годов. Участник Белой борьбы в рядах ВСЮР, талантливый морской писатель капитан 2-го ранга А. П. Лукин и красный военспец, известный историк и бывший капитан 2-го ранга Российского Императорского флота Н. В. Новиков (1880—1957) оставили подробное описание борьбы Черноморского флота против неприятельского берега в кампанию 1914 года.[46] Их противник, германский контр-адмирал Герман Лорей (1877—1954), писал о значении развернувшейся борьбы: «Главный враг турок, — „московит“, который со времен Петра Великого непрестанно пытался сорвать со Святой Софии полумесяц и водрузить на его месте греческий крест русской царской империи».[47] В отличие от англичан «ненавистен туркам был только наследственный враг, „московит“, русский. Удар против него был, скорее всего, целесообразен.[48]<…> Кавказский театр военных действий был более по душе туркам, — „московит“ был старым врагом, который давно протягивал жадные руки к Константинополю».[49] После первой бомбардировки русских портовых городов на Черном море германо-турецкие корабли вновь неоднократно атаковали русские порты. В частности, 25 октября 1914 года «Бреслау» обстреливал Поти, 7 ноября бронепалубный крейсер «Гамидие» обстрелял Туапсе, 27 ноября «Гебен» вел огонь по Батуму, наконец, 11 декабря, в период кризиса под Сарыкамышем, «Гамидие» также нанес по Батуму артиллерийский удар.[50] Впрочем, эти атаки серьезных последствий не имели.
Важнейшей задачей Черноморского флота в этот период стало проведение операций в так называемом Угольном районе, в частности систематические бомбардировки турецкого порта Зонгулдак и перехват транспортов. Целью подобных операций было нарушение снабжения Константинополя анатолийским углем и экономическая блокада османской столицы.
Как полагает Н. В. Новиков, операции эти проводились по просьбе союзников, планировавших наступление в Дарданеллах, и были неэффективны. Однако капитан 2-го ранга А. П. Лукин отмечает, что подобные наступательные действия Черноморского флота имели важное значение и для Кавказской армии: «Нашей задачей было разрушить угольную станцию Зунгулдака (вблизи Босфора), питавшую едва ли не всю Турцию, и в первую очередь, анатолийскую армию и германо-турецкий флот углем».[51] Н. В. Новиков писал свой труд в конце 1930-х гг. под давлением советской цензуры, для которой важно было продемонстрировать зависимость императорской России и ее флота от требований союзников и военно-политических целей Антанты, в то время как значение Кавказской армии, прославленной победами Юденича, надо было всячески затемнять.
В какой же степени операции моряков-черноморцев влияли, если влияли вообще, на ход борьбы Кавказской армии на сухопутном фронте?
По воспоминаниям талантливого офицера Генерального штаба генерала от кавалерии П. Н. Шатилова, «слабым местом нашей подготовки к войне с Турцией было отсутствие хороших карт Турции. Но и сами турки их не имели. Только с 1912 года мы стали получать донесения наших военных агентов из Турции, что под руководством германских офицеров производятся во всем ближайшем к нашей границе районе какие-то топографические работы. Но до самой Великой войны мы не могли получить об этих съемках подробных данных, ни тем более достать листы отпечатанных по ним карт. Но в самом начале нам в этом отношении повезло. Один из наших миноносцев Черноморского флота, выйдя к Анатолийским берегам, захватил турецкое судно и привел в Севастополь. В трюме этого судна оказались тюки карт с турецкими надписями. Они были отправлены на Кавказ, где в них признали те именно листы съемки, которые мы тщетно пытались добыть перед войной».[52] По признанию офицера Генерального штаба, которого трудно заподозрить в сознательном превозношении успехов флота, моряки-черноморцы захватили ценнейшие карты театра военных действий, которые были переданы в штаб Кавказской армии.
Уже 22 октября 1914 года (в разгар Кеприкейской операции) корабли Черноморского флота — дивизия линейных кораблей, в которую входили броненосцы додредноутного типа: флагман «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Пантелеймон», «Три Святителя», «Ростислав»; крейсеры «Кагул», «Память Меркурия», «Алмаз»; минная дивизия из 9 миноносцев — направились к берегам Румелии, затем спустились к Босфору с целью прикрытия минной постановки, после чего взяли курс на Зонгулдак.
24 октября линейный корабль «Ростислав» под командованием капитана 1-го ранга К. А. Порембского (1872—1933) произвел бомбардировку Зонгулдака, и затем корабли взяли курс на N и пошли в Севастополь. Бомбардировка была малоэффективна вследствие отсутствия предварительной детальной разведки местности. Однако вскоре, около 11 часов, слева от кильватерной колонны отряда, мористее, крейсер «Память Меркурия» под командованием капитана 1-го ранга М. М. Остроградского (1870—1923) открыл турецкие транспортные пароходы «Безм-и Ален», «Митхад-Паша» и «Бахр-и Ахмет». Пароходы шли из Константинополя в Трапезунд. Палубы и трюмы были до отказа забиты войсками и военными грузами, предназначенными для усиления 3-й турецкой армии под Кеприкеем. По данным турецкого хирурга Бингюра Сонмеза, на пароходах находилось около 3000 османских солдат, 100 000 комплектов зимнего обмундирования для войск, четыре разобранных аэроплана, несколько черкесских аристократов из числа османских черкесов, которым предстояло поднимать соплеменников на газават в тылу Кавказской армии, а также агенты Специальной службы Османской империи.[53] Дальнейшие события вошли в историю под названием «Бойня у Эрегли». Около 11:30 все пароходы были потоплены убийственным огнем эскадры адмирала Эбергарда. Миноносцы подобрали 224 человека, плававших в ледяной воде. Затем эскадра ушла в Севастополь, куда благополучно прибыла 25 октября.
«Мы пошли на сближение, — рассказывает капитан 2-го ранга А. П. Лукин. — Так как нередки были случаи, что подобные пароходы служили замаскированной ширмой для удобной позиции подводной лодки, мы шли с осторожностью, часто осматриваясь кругом. Стоявший с застопоренными машинами пароход, вдруг, повернул, и, не спуская белого флага, полным ходом направился к берегу. Тогда мы открыли огонь. Точно горох посыпался с парохода. То были головы людей, искавших спасения вплавь. Пароход почти сразу загорелся, накренился, вспыхнул бело-черным облаком (взрыв котлов) и утонул на наших глазах. К сожалению, приближавшаяся к эскадре стена тумана и общий сигнал адмирала: „построиться в ночной порядок“ (в тумане, как ночью) помешали нам спасти людей. Оставив их на произвол судьбы, пошли на соединение с эскадрой. <…> Туман расслоился и как бы отодвинулся. Колонна больших военных транспортов шла параллельным с нами курсом. Аллах их ведает, какими судьбами очутились они тут. Вероятно, немцы
просто ошиблись в своих расчетах насчет нашего запаса угля и, решив, что срок прервать блокаду вышел, — выслали, не теряя не минуты, свои транспорты. Но где же их прикрытие и охрана? А ведь груз оказался очень ценным: новые, только что полученные из Германии аэропланы, авиационное снабжение, ангары и авиационные войска для нужд анатолийской армии».[54]
Во время побоища имели место поистине героические эпизоды: «Когда дошла очередь до последнего (турецкого транспорта. — А. М.), один из миноносцев, вдруг, увидел на его мостике одинокую неподвижную фигуру человека. Миноносец сейчас же подошел к нему. По форме и галунам в неподвижной фигуре узнали немецкого капитана. Он спокойно стоял на мостике своего горевшего корабля, скрестив руки на груди. С миноносца ему стали кричать, чтобы он скорее слезал и спасался, но он продолжал неподвижно стоять. Офицеры настойчиво его звали, кричали ему по-немецки, что сейчас пустят мину, но он не шелохнулся и только рукой сделал отрицательный знак. <…> Доблестный капитан до конца разделил участь своего корабля».[55]
Блестящий успех черноморцев, компенсировавший малую результативность первой бомбардировки Зонгулдака, был счастливой случайностью. Благодаря уничтожению транспортов 3-я турецкая армия лишилась серьезных подкреплений. Особенно важное значение имело уничтожение османской авиации практически за месяц до начала масштабного наступления Энвер-паши на Сарыкамыш. Существует версия, что катастрофа была столь болезненна для германо-турецкого командования, что Энвер-паша засекретил все сведения от журналистов, и размеры бедствия открылись только по прошествии значительного времени благодаря деятельности упомянутого хирурга Бингюра Сонмеза, основавшего «Общество солидарности Сарыкамышской операции». Но было очевидно, что в перспективе турки будут по-прежнему регулярно использовать для снабжения своей 3-й армии именно морские коммуникации, в то время как Трапезунд станет главной перевалочной базой турецкого Кавказского фронта. Ибо через Байбурт Трапезунд был связан шоссейной дорогой с мощной крепостью Эрзурум и далее с турецкими прифронтовыми базами Гассан-Калой и Кеприкеем.
Германский контр-адмирал Герман Лорей признавал важнейшее значение морского сообщения между Зонгулдаком и Трапезундом для турецких войск, сражавшихся на Кавказском фронте: «При неудовлетворительном состоянии шоссейных дорог в Турции вопрос снабжения обоих театров (Босфора и Кавказа. — А. М.) стоял очень остро. С приближением зимы на кавказском фронте прибавились еще чрезвычайные затруднения, связанные с глубоким снеговым покровом в горах. Большую часть снабжения для войск, сражавшихся на Востоке, приходилось доставлять на судах по Черному морю, точно так же как и самые войска. Эти перевозки предъявляли к флоту большие требования одновременно с выполнением им своей главной задачи — обороны проливов».[56] «
5 ноября 1914 года произошел знаменитый бой у мыса Сарыч (южное побережье Крыма) между линейным кораблем «Евстафий», флагманом адмирала Эбергарда, под командованием капитана 1-го ранга В. И. Галанина (1865—1915) и германским линейным крейсером «Гебен». В ходе боя, длившегося около 10 минут, оба корабля получили серьезные повреждения. «Гебен» получил попадание 305-миллиметрового снаряда, который пробил бортовую броню и вывел из строя третий носовой каземат 150-миллиметрового орудия левого борта. Причем погиб весь расчет — 13 человек. «Евстафий» получил четыре попадания 280-миллиметровых бронебойных снарядов в правый борт, одно сквозное в козырек средней трубы, два в батарею 152-миллиметровых орудий и одно осколочное в бортовую обшивку у 22-го шпангоута. Потери экипажа — 38 убитых и умерших от ран и 21 раненый.[58] Но в итоге «Гебен» вышел из боя и, пользуясь преимуществом в скорости, отступил под огнем подошедших остальных линейных кораблей адмирала Эбергарда. Немецкий крейсер потерял при этом боеспособность на две недели. Как отмечали современники, победа старых линейных кораблей (эскадренных броненосцев) додредноутного типа над новейшим германским линейным крейсером была событием поистине выдающимся, особенно если учесть, что на османском флоте экипажи комплектовались таким образом, что на 100 матросов нередко приходилось до 80 офицеров.
9 декабря 1914 года, ровно в день начала наступления Энвер-паши на Сарыкамыш, отряд Черноморского флота под командованием «одного из доблестнейших офицеров флота»[59] капитана 2-го ранга (позднее контр-адмирала) С. В. Евдокимова (1878—1960) начал выполнение рискованной операции по заграждению (закупорке брандерами) гавани Зонгулдака. Евдокимов вспоминает: «В ноябре 1914 года я был вызван к командующему Черноморским флотом адмиралу Эбергарду, который, когда я явился, послал за начальником оперативной части капитаном 1 ранга Кетлинским. „Мы решили прекратить вывоз угля из Зунгулдака, заградив вход в порт, затопив старые пароходы, груженные камнями“, — сказал адмирал. Я доложил, что это сделать нетрудно, но если турки взрывами сделают проход между затопленными пароходами, то это может послужить им на пользу, так как рейд будет более защищен от огромной волны, и площадь погрузки, возможно, даже увеличится. Адмирал мне ответил: „Зимой при частых штормах от норд-оста и норд-веста они ничего сделать не смогут. Это вопрос решенный. Вам я поручаю подготовку этой операции. В ваше распоряжение будут назначены пароходы, команды с эскадры и экипажей и все плавучие средства. Все, что понадобится, будет вам дано. Все должно быть выполнено срочно и в строжайшем секрете“».[60]
В состав отряда особого назначения вошли линейный корабль «Ростислав» под брейд-вымпелом начальника отряда, крейсер «Алмаз», 3-й, 4-й, 5-й и 6-й дивизионы миноносцев, а также брандеры — старые пароходы «Олег», «Исток», «Атос» и «Эрна», нагруженные камнями. 9 декабря около 18 часов отряд начал выдвижение из Севастополя по назначению. Как отмечает
капитан 2-го ранга А. П. Лукин, «Брандеры сильно валяло. Старые галоши, предназначенные к затоплению, оне имели множество неисправностей как в корпусе, так и в механизмах, еле-еле тилипались и отставали друг от друга».[61] Уже 11 декабря около 4 часов утра пароход «Олег» был атакован легким крейсером «Бреслау» и турецкими кораблями, которые смогли приблизиться в темноте и были первоначально приняты за миноносцы 6-го дивизиона. Контр-адмирал Евдокимов свидетельствовал: «Зная, что в турецком флоте нет четырехтрубных миноносцев, я боялся, что произошло какое-нибудь недоразумение, и наши могут открыть по мне огонь. Поэтому я взял рупор и крикнул: „Олег!“ Вместе с тем я решил, что если даже это неприятель, то нам спасения все равно нет. Открытие боевого освещения нашим 6-м дивизионом мне казалось до крайности странным. В ответ на слово „Олег“ мне закричали по-русски: „Прочли «Олег», сдавайся, Евдокимов!“ Я ответил площадной бранью. Тогда последовал ответ: „А, так получай!“ — и открыли огонь. На кормах миноносцев и „Бреслау“ стояло много людей, которые что-то кричали по-турецки и громко смеялись. Сделали они по мне 6—8 залпов, продолжая идти малым ходом, и, перейдя на левый борт, вскоре прекратили огонь. Головной выпустил мину, но я дал задний ход, и мина прошла у самого носа „Олега“».[62] В результате экипаж «Олега» понес потери, и операция сорвалась. Миноносцы 6-го дивизиона обстреляли рейд Зонгулдака. С рассветом Евдокимов получил приказ адмирала Эбергарда, переданный через начальника 6-го дивизиона миноносцев капитана 1-го ранга К. В. Мордвинова (1875—1948), затопить брандеры и уходить в Севастополь.
После провала операции адмирал Эбергард докладывал в Ставку: «К вечеру 10 декабря погода настолько засвежела, что плавание миноносцев сделалось затруднительным, а ход пароходов сильно уменьшился. Ночью стало очевидным, что использовать с рассветом элементы внезапности, как предполагалось, не удастся. Тем не менее, я решил не отменять экспедиции, так как был уверен, что приготовления к ней станут вскоре известны туркам и они примут меры, чтобы помешать ей. При всей секретности подготовки оказалось, что им уже все известно. Около 4 час. утра 11 декабря, вблизи Зунгулдака, пароходы были атакованы четырьмя турецкими миноносцами и крейсером „Бреслау“, осветившими и атаковавшими наши пароходы торпедами и артиллерией. Один из них был поврежден сильно, получив значительную течь, и едва мог дойти до рейда Зунгулдака; второй ночью пропал без вести; остальные два дошли, но только к полудню, с большим опозданием. В ясный день миноносцы 6-го дивизиона подошли к Зунгулдаку, но были встречены огнем 4 новых батарей и принуждены были отойти к линейному кораблю „Ростислав“ и крейсеру „Алмаз“, которые готовились идти для обстрела Зунгулдака. Главные силы в это время держались мористее на больших глубинах. Около 9 час. утра в море были замечены дымы, из которых в одном был сначала признан густой дым „Гебена“, и одновременно на радиостанциях начали получаться телеграммы, по которым не было сомнения в его близости. Опознав вслед за этим в густом дыму „Бреслау“ и ожидая ежеминутно „Гебена“ и прочих сил, я построил флот в боевой порядок, оставив только 6-й дивизион прикрытием пароходов. Маневрируя на свободную воду для боя, я вынужден был удалиться
от Зунгулдака. Получив в это время радиограмму, что 6-й дивизион обстреливается четырьмя батареями, я приказал ему снять людей и присоединиться к флоту, затопив пароходы вне гавани».[63] Неудача операции не повлияла на последующие планы командования Черноморского флота, и новые бомбардировки Зонгулдака, рейдовые операции вдоль Анатолийского побережья и, наконец, минирование Босфора оставались основными формами боевой работы Черноморского флота в кампанию следующего, 1915 года. А в 1916 году (6 февраля) по Зонгулдаку уже наносила удары российская морская авиация.
Синхронность операций Черноморского флота в районе Зонгулдака и возле побережья Анатолии и основных действий Кавказской армии в ходе Кеприкейской операции и в период битвы под Сарыкамышем свидетельствует о существовании между флотом и сухопутными войсками определенного оперативного взаимодействия. Безусловно, налаживание этого взаимодействия является заслугой начальника штаба Кавказской армии генерал-лейтенанта Юденича и начальника штаба Черноморского флота контр-адмирала (впоследствии вице-адмирала) К. А. Плансона (1861—1920). Активность германо-турецкой разведки, узнавшей о подготовке операции по заграждению гавани Зонгулдака в декабре 1914 года, требовала от Юденича и Плансона соблюдения особой секретности. Этим и объясняется тот факт, что связь между операциями Черноморского флота и Кавказской армии в кампанию 1914 года не всегда очевидна мемуаристам и исследователям. Впрочем, полководческий стиль Юденича традиционно подразумевал соблюдение повышенной секретности, что проявлялось как в период подготовки Азанкейского сражения в декабре 1915 года, так и позднее, во время организации «Троянского коня» — законспирированной офицерской организации в красном Петрограде в октябре 1919 года.
Результативность взаимодействия Черноморского флота и Кавказской армии в кампанию 1914 года представляется очевидной. Вместо новых энергичных атак против русских портов германо-турецкие корабли вынуждены были в основном парировать удары Черноморского флота возле побережья Анатолии, при этом опасаясь за судьбу Босфора. Уничтожение турецких транспортов с подкреплениями, авиацией и тайными агентами противника кораблями Черноморского флота накануне Сарыкамышской операции серьезнейшим образом ослабило военный потенциал 3-й турецкой армии.
Отсутствие османской авиации в небе над Сарыкамышем позволило Юденичу успешно осуществить обходной маневр отряда полковника Довгирда через заснеженный Бардусский перевал в середине декабря 1914 года, что стало важнейшей причиной общего перелома оперативной обстановки в пользу Кавказской армии и победы в ходе Сарыкамышской операции. Развитие оперативного взаимодействия между войсками Кавказской армии и кораблями Черноморского флота позднее, в период, когда Юденич уже командовал Кавказской армией, привело к формированию Батумского морского отряда особого назначения. Батумский отряд прикрывал артиллерийским огнем наступающие части Приморского отряда генерал-лейтенанта В. П. Ляхова (1869—1920), обеспечивал высадку тактических десантов возле Атины и Ризе в ходе Трапезундской операции (23 января (5 февраля) — 5 (18) апреля 1916 года). В дальнейшем корабли Черноморского флота перебрасывали подкрепления и осуществляли снабжение Кавказской армии через Трапезунд, что сохраняло свое важное значение вплоть до разложения Кавказского фронта большевиками осенью 1917 года.
В заключение отметим, что после назначения летом 1916 года на должность командующего Черноморским флотом молодого вице-адмирала А. В. Колчака, Ставка не без споров утвердила разработанный Колчаком план десантной операции на Босфоре, цель которой заключалась в овладении Константинополем, проливами и выводе из войны Османской империи.[64] Колчак предлагал Ставке сформировать пять десантных дивизий особого назначения и высадить их с кораблей непосредственно на берегах Босфора, захватить с тыла Чаталджинскую оборонительную позицию турок в Южной Фракии и решительной атакой взять османскую столицу. Корабли Черноморского флота должны были прорваться через Босфор в Мраморное море, поддержать десант своей артиллерией и запереть Дарданеллы. По данным военно-морской разведки, после июля 1916 года турки располагали в районе проливов только тремя дивизиями: двумя около Дарданелл и одной на Босфоре. Оставшиеся войска, прежде сосредоточенные вокруг Константинополя, составили XV турецкий армейский корпус, направленный Энвер-пашой по требованию германского командования в Галицию.[65] Колчак учитывал то обстоятельство, что район Константинополя и Босфора был плохо обеспечен железнодорожной сетью и, таким образом, был слабо связан с другими районами Османской империи, из которых следовало ожидать подвоза подкреплений в течение ближайших двух недель после высадки десанта. План изоляции театра военных действий на Босфоре представляет собой яркий стратегический замысел Колчака, предвосхищавший развитие военного искусства середины XX столетия.
Как показала впоследствии кампания 1918 года, Колчак оказался прав: именно разгром Османской империи и Болгарии союзниками на Балканах стал тем детонатором, который повлек за собой революцию в Германии и ее окончательное поражение осенью 1918 года. Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал от инфантерии М. В. Алексеев снял свои прежние возражения, надеясь, по мнению контр-адмирала А. Д. Бубнова (1883—1963), на то, что к моменту предполагаемого начала операции (весной 1917 года) война уже завершится победой вследствие успешного наступления русской армии на Берлин.[66] Однако, как отмечает современный исследователь К. М. Александров, в разговорах с директором Дипломатической канцелярии при Ставке Главковерха камергером Николаем Базили Алексеев вновь высказал решительные возражения «против плана министра иностранных дел тайного советника Николая Покровского, предложившего государю в своей всеподданнейшей записке от 21 февраля (1917 года. — А. М.) направить в десант на Константинополь как минимум 20 дивизий. Накануне апрельского наступления Штаб не только не мог высвободить такое количество сил на огромном сухопутном фронте протяженностью 1,7 тыс. километров, но и по линии более чем в 200 морских миль обеспечить их достаточное снабжение на малоазиатском побережье. На Черном море и так не хватало транспортных средств, занятых доставкой необходимых грузов для Кавказской армии, и решение ложной задачи по поддержке константинопольского десанта немедленно бы отразилось на положении войск Юденича. Поэтому, с точки зрения Алексеева, верный путь к заветным проливам открывался лишь после явного поражения Австро-Венгрии и Германии, когда оперативная обстановка позволит в достаточной степени ослабить силы действующей армии на главном ТВД».[67]
Несмотря на полемику Колчака и Алексеева, 11 (24) декабря 1916 года Николай II отдал приказ начать формирование Черноморской морской дивизии для десантов в тыл противника. Общее командование войсками, задействованными в десантной операции, поручалось вице-адмиралу Колчаку. Начальником формируемой дивизии особого назначения, которую хотели укомплектовать опытными фронтовиками, георгиевскими кавалерами, был назначен генерал-майор А. А. Свечин (1878—1938). Позднее, в феврале 1917 года, начальником штаба дивизии стал в будущем печально известный Генерального штаба полковник А. И. Верховский (1886—1938).[68] Колчак отдавал все свои силы в это время подготовке Босфорской операции. Первый полк десантной дивизии Колчак предполагал назвать Цареградским, второй — Нахимовским, третий — Корниловским, четвертый — Истоминским, отдавая тем самым дань памяти героям обороны Севастополя в Крымскую войну 1853—1856 годов.[69] Успех Босфорской операции был возможен как при условии соблюдения принципа внезапности высадки десанта, так и благодаря активным наступательным действиям Кавказской армии Юденича, которая после взятия Эрзурума и Трапезунда в начале 1916 года вторглась в Восточную Анатолию.
Однако после Февральского переворота командиры фронтовых частей сухопутной армии списывали в десантную дивизию Колчака самый непригодный элемент. Десантники были плохо подготовлены, многие уже разложились под влиянием революционной пропаганды. На совещании в Петрограде в апреле 1917 года Босфорская операция была фактически отменена генералом Алексеевым и военным министром А. И. Гучковым (1862—1936) в связи с общим развалом армии, ставшим следствием Приказа № 1 и других преступных деяний Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Год спустя, в 1918 году, Колчак с горечью отмечал на страницах своей автобиографии: «Громадное значение придавал я Босфорской операции, целью которой была высадка большого десанта и захват Константинополя. Революция сделала эту задачу невыполнимой (курсив мой. — А. М.)».[70]
1. Левицкий В. Л. На Кавказском фронте Первой мировой: Воспоминания капитана 155-го пехотного Кубинского полка. 1914—1917. М., 2014. С. 59.
2. Мартиросян Д. Г. Генерал Г. Э. Берхман «управлял всем ходом того дела, которое окончилось большим успехом…». Приписанные заслуги генералов Н. Н. Юденича и М. А. Пржевальского // Военно-исторический журнал. 2008. № 6. С. 27—30. К сожалению, данная попытка исследования роли генерала Юденича в битве под Сарыкамышем оказалась крайне неудачной.
3. Лукин А. П., капитан 2-го ранга. Флот. Русские моряки во время Великой войны и революции. В 2 т. Париж, 1934. Т. 1. С. 34—35; Козлов Д. Ю. Минная атака князя В. В. Трубецкого на линейный крейсер «Гебен» 16 (29) октября 1914 г. // Военно-исторический журнал. 2009. № 7. С. 26—29; Козлов Д. Ю. «Странная война» в Черном море (август—октябрь 1914 года). М., 2009.
С. 121—138; Монастырев Н. А. Гибель царского флота. СПб., 1995. С. 41; Новиков Н. Операции флота против берега на Черном море в 1914—1917 гг. М., 1937. С. 18—21. Современный исследователь Д. Ю. Козлов вслед за Н. Новиковым полагает, что «Гебен» прекратил обстрел Севастополя еще до появления Минной бригады капитана 1-го ранга князя Трубецкого.
4. Лукин А. П., капитан 2-го ранга. Указ. соч. Т. 1. C. 34—35.
5. Елисеев Ф. И. Казаки на Кавказском фронте 1914—1917. Записки полковника Кубанского казачьего войска в тринадцати брошюрах-тетрадях. М., 2001. С. 23.
6. Старейшая регулярная часть Российской Императорской армии, сформированная при Михаиле Федоровиче (1613—1645).
7. Масловский Е. В. Великая война на Кавказском фронте 1914—1917 гг. М., 2015. С. 65.
8. Левицкий В. Л. Указ. соч. С. 59—60.
9. Елисеев Ф. И. Указ. соч. С. 56—57.
10. Здесь и далее даты приводятся по старому стилю.
11. Штейфон Б. А. Юденич. К 25-летию штурма Эрзурума // Русский народный вестник. Вып. XII. Белград, 1941 (цит. по: Рутыч Н. Н. Белый фронт генерала Юденича. М., 2002. С. 26).
12. Масловский Е. В. Указ. соч. С. 101—110; Рутыч Н. Н. Белый фронт генерала Юденича. С. 26—27.
13. Масловский Е. В. Указ. соч. С. 119.
14. Елисеев Ф. И. Указ. соч. С. 57—58.
15. Масловский Е. В. Указ. соч. С. 102.
16. Корсун Н. Г. Кавказский фронт Первой мировой войны. М., 2004. С. 102.
17. Елисеев Ф. И. Указ. соч. С. 59.
18. Масловский Е. В. Указ. соч. С. 119.
19. Корсун Н. Г. Указ. соч. С. 94—95.
20. Левицкий В. Л. Указ. соч. С. 191—192. Составитель примечаний к воспоминаниям капитана Левицкого М. К. Чиняков допускает голословное утверждение: «Мнение о том, что Юденич возглавил 2-й Туркестанский корпус, считается недостоверным» (С. 597, примеч. 26). Остается добавить, что данное «мнение» представляет собой объективный факт, подтвержденный участниками битвы под Сарыкамышем: капитаном Левицким и генерал-лейтенантом Б. А. Штейфоном, бывшим в 1914 офицером штаба II Туркестанского корпуса. Очевидно, суждение М. К. Чинякова о «недостоверности» вступления Юденича в командование II Туркестанским корпусом представляет собой вольную интерпретацию выводов Д. Г. Мартиросяна. К сожалению, подобный подход характерен и для других примечаний М. К. Чинякова, особенно когда речь заходит об оценках капитаном Левицким большевизма и преступлений большевиков против русского офицерства (С. 612, примеч. 2; с. 613, примеч. 4). Капитан Левицкий определяет большевизм как «чужеземную дрянь» (С. 586).
21. Шатилов П. Н. Записки. В 2 т. Ростов-на-Дону, 2017. Т. 1. С. 215.
22. Мартиросян Д. Г. Указ. соч. С. 28.
23. Палицын Ф. Ф. Записки. Т. 1. Северо-Западный фронт и Кавказ (1914—1916). М., 2014. С. 260.
24. Там же. С. 340, 343—344.
25. Левицкий В. Л. Указ. соч. С. 15.
26. Палицын Ф. Ф. Указ. соч. С. 344, 355.
27. Там же. С. 348.
28. Шатилов П. Н. Указ. соч. С. 198, 216.
29. Там же. С. 215—216.
30. Рутыч Н. Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных Сил Юга России. Материалы к истории Белого движения. М., 2002. С. 54—55.
31. Козлов Д. Ю., Подсобляев Е. Ф., Грибовский В. Ю. «Должен признать… что к делу развития морской силы Колчак имел громадное влияние»: К вопросу об эффективности управления силами флота вице-адмиралом А. В. Колчаком // Военно-исторический журнал. 2006. № 2. С. 31—33.
32. Партала М. А. Крейсерские операции русского флота в Западной Балтике в мае—июне 1916 года. К вопросу об оценках // Санкт-Петербург и страны Северной Европы. Материалы Пятнадцатой ежегодной международной научной конференции (16—17 апреля 2013 г.). СПб., 2014. С. 124—141.
33. Козлов Д. Ю. «Странная война» в Черном море (август—октябрь 1914 года). С. 14—32, 152—162.
34. Крыжановский Н. Н. Адмирал М. К. Бахирев и его современники // Морские записки. The Naval Records. XXI (58). Нью-Йорк, 1963. С. 57—71.
35. Голоса Гражданской войны: Романовский С. Г. // https://www.youtube.com/watch?v=4m9xOY00qoY.
36. Fedotoff-White D. Survival through War and Revolution in Russia. Philadelphia, 1939. P. 31, 38; Граф Г. К. Императорский Балтийский флот между двумя войнами. 1906—1914 гг. М., 2013. С. 19—20.
37. Лукин А. П., капитан 2-го ранга. Указ. соч. Т. 1. С. 34—35: т. 2. С. 108.
38. Чириков Н. С., капитан 2-го ранга. Адмирал А. А. Эбергард // Морские записки. The Naval Records. XXI (58). Нью-Йорк, 1963. С. 5—31.
39. Ненюков Д. В., вице-адмирал. «Энергичный адмирал, которого сразу прозвали железным…» // А. В. Колчак: pro et contra. Личность и деяния А. В. Колчака в оценках современников, исследователей и деятелей отечественной культуры. СПб., 2018. С. 323—324.
40. Довженко В., контр-адмирал. Черноморский флот России в Первой мировой войне //
Морской сборник: журнал военно-морского флота. 2021. № 3. С. 79—87.
41. Лукин А. П., капитан 2-го ранга. Указ. соч. Т. 1. С. 37.
42. Чириков Н. С., капитан 2-го ранга. Верховный Правитель Адмирал А. В. Колчак. Доклад, прочитанный в Морском Собрании в Париже 28 мая 1961 г. // Морские записки. The Naval Records. Vol. XX. No. 1—2 (56). Нью-Йорк, 1962. С. 34—35; Довженко В., контр-адмирал. Указ. соч. С. 79—87.
43. Смирнов М. И., контр-адмирал. Адмирал Александр Васильевич Колчак. Краткий биографический очерк. Париж, 1930. С. 23—24.
44. Таубе Г. Н. Капитан 1-го ранга М. А. Китицын // Морские записки. The Naval Records. XIX. 1—2 (54). Нью-Йорк, 1961. C. 3—23; Юнаков М. А. Мои воспоминания о капитане 1-го ранга М. А. Китицыне // Там же. С. 24—40.
45. Завьялов И. Четыре удара из-под воды // Морской сборник. 2018. № 2. С. 85—92; Довженко В., контр-адмирал. Указ соч. С. 85.
46. Лукин А. П., капитан. 2-го ранга. Указ. соч. Т. 1. С. 36—39; Новиков Н. Указ. соч. С. 37—62.
47. Lorey H. Der Krieg in den türkischen Gewässern. Erster Band: Die Mittelmeer-Division. Berlin, 1928. S. VI.
48. Ibid. S. 44.
49. Ibid. S. 57.
50. Кооп Г. На линейном крейсере «Гебен». СПб., 2002. С. 102.
51. Лукин А. П., капитан 2-го ранга. Указ. соч. Т. 1. С. 74.
52. Шатилов П. Н. Указ. соч. С. 148.
53. Чандаш Толга Ишык. Морские жертвы Сарыкамыша // https://dk1868.ru/statii/sarakamish.htm.
54. Лукин А. П., капитан 2-го ранга. Указ. соч. Т. 1. С. 36, 38.
55. Там же. С. 38, 39.
56. Lorey H. Der Krieg in den türkischen Gewässern. Erster Band: Die Mittelmeer-Division. S. 57.
57. Lorey H. Der Krieg in den türkischen Gewässern. Zweiter Band: Der Kampf um die Meerengen. Berlin, 1938. S. 34.
58. Кооп Г. Указ. соч. СПб., 2002. С. 102.
59. Лукин А. П., капитан 2-го ранга. Указ. соч. Т. 1. С. 86.
60. Евдокимов С. В. Воспоминания контр-адмирала // Военно-исторический журнал. 2006. № 7. С. 75.
61. Лукин А. П., капитан 2-го ранга. Указ. соч. Т. 1. С. 87.
62. Евдокимов С. В. Указ. соч. С. 76.
63. Новиков Н. Указ соч. С. 62—63.
64. А. В. Колчак. От кадета до флотоводца. 1874—1918. Сб. документов / Cост. П. Ю. Мажара, Л. И. Спиридонова; отв. ред. Ю. Г. Орлова. СПб., 2021. Т. 1. С. 383, 406.
65. Бубнов А. Д., контр-адмирал. В Царской Ставке. Нью-Йорк, 1955. С. 280—284.
66. Там же. С. 288—289.
67. Александров К. М. Ставка Верховного главнокомандующего в первые дни петроградских беспорядков: 23—25 февраля 1917 года. Ч. 1 // Звезда. 2022. № 6. С. 126.
68. Допрос Колчака. Л., 1925. C. 33.
69. Лукин А. П., капитан 2-го ранга. Указ. соч. Т. 2. С. 108.
70. Плотников И. Ф. Автобиография Александра Васильевича Колчака // Вестник Челябинского университета. Серия 1: История: Автобиография Александра Васильевича Колчака. 2002. № 2 (14). С. 148.
