ЗАМЕТКИ ПИСАТЕЛЯ

ВАЛЕРИЙ ПОПОВ

Истинный петербуржец

Михаилу Петрову, физику и писателю — 90 лет!

Писать о Мише Петрове радостно, но непросто. Он и сам отлично написал о своей жизни в книгах «Огонь небесный» (2020) и «Девять рассказов» (2025). «Небесный огонь» — это плазма, главная энергия будущего, и самая разрушительная сила на земле. Регулировать ее может только духовность, только искусство — и наш хороший друг, душа нашей компании Миша Петров, которому недавно стукнуло девяносто, успешно справляется с двумя главными стихиями жизни.

Первый же его рассказ — «Конец моей войны» — был сразу опубликован в «Огоньке», имевшем тогда миллионный тираж, — с тех пор и до нынешних дней качество его трудов, научных и литературных, — на высочайшем уровне. Восхищаемся и поздравляем!

Как же абсолютно все ему удалось? Любимый профессорский внучок, балуемый всеми, к тому же с детства заболевший туберкулезом, мог вырасти «оранжерейным цветком». Но жизнь подправила эту «акварель».

В семь лет он оказался без взрослых, когда маму с брюшным тифом сняли с парохода, который вез женщин и детей в эвакуацию вниз по Волге, но вынужден был повернуть от Сталинграда, где разыгралось главное сражение войны, обратно к Саратову. Там маму унесли на носилках, а Мишу направили в детприемник. И там семилетний баловень, прежде огражденный от грубостей жизни, вдруг связался с самыми отчаянными и совершил побег. При этом — он всё продумал; в безысходной, казалось бы, ситуации, он сумел вычислить единственный шанс. Пройдя босиком через раскаленную, как сковородка, степь, дошел до Саратова и нашел тот неприметный домик на спуске к реке, где они с мамой провели единственную ночь перед посадкой на пароход.

Будущий «свершитель невероятного» уже жил в нем. Хозяйка, тетя Паша, изумившись, перевязала израненные ноги и приютила его. Вскоре Михаил уже «пожинал плоды популярности», восхищая тетю Пашу и ее подруг жалобным исполнением народных песен. Потом и этот талант пригодился ему: с Мишей обожал петь дуэтом Иосиф Бродский. Но первый успех был в домике над Волгой. Восхищенные слушательницы обошли все госпитали Саратова, и тетя Паша привела оправившуюся от тифа маму к ее сыну!

И всю эту комбинацию, в гуще войны и страданий, сумел придумать и осуществить семилетний мальчик! Потом он этим и занимался — находил варианты, которые мог осуществить только он. Мама, я думаю, оценила его уже тогда.

Вернулся из эвакуации он уже вовсе не хилым. Туберкулез куда-то исчез. И во двор, бывший тогда местом довольно опасным, он выходить не боялся, наоборот, оказывался победителем денежных игр тех лет — в «пристенок» и в «чхе». Такая «карьера» могла привести его в очередной «детприемник», но у него были дом и замечательная семья — дедушка, бывший статский советник, ныне профессор, бабушка, благородного воспитания, и целеустремленная мама, которая просто не потерпела бы сына «не отличника», уже зная о его сверхспособностях. И сам Миша, я думаю, с его умом вычислил, что у отличников — самая легкая жизнь. Это жизнь двоечника — постоянная битва за тройки, а отличника холят и лелеют. Это, помню, сообразил и я, поэтому, думаю, мы так быстро сошлись в молодости, два отличника-сибарита.

Почему кому-то все удается? Вроде не перенапрягаясь. А другие — рвут жилы! Но каждый раз оказывается — уже поздно.

Разные типы. Есть люди «да», и есть люди «нет», которым не понравится, думаю, даже в раю, они найдут там массу несправедливостей и будут глубоко несчастны и оскорблены. И люди «нет» погибают — от людской несправедливости, как считают они сами. А люди «да» выживают. И это, оказывается, передается по наследству.

Когда Мишиного деда, Николая Норкина, царского чиновника-эко-номиста, статского советника, начальника финансовой службы Николаевской железной дороги, доставили в ЧК к Дзержинскому и тот спросил «Почему не работает Николаевская железная дорога?», дед мог бы задать тот же вопрос ему самому или вступить с главным чекистом в пререкания, но он, видимо, прикинул: «Десять лет каторги. И потом все равно вопрос придется решать. Слишком громоздко. Лучше — сейчас!»

И он сказал Дзержинскому, с чего нужно начать, и подключился сам, чтобы не затягивать дело. А потом, думаю, все не было подходящего момента его посадить: постоянно нужен. Хотя, как мы знаем, и это спасало не всегда. Он сделался крупным чиновником-экономистом, уже советским, потом преподавателем и профессором. При этом он считал происходящее вокруг сумасшедшим домом… Но кто-то ведь должен работать и в нем.

Мама (родители Миши развелись) оказалась столь же целеустремленной, как ее отец и впоследствии сын. Она не тратила время на бесполезное и делала все необходимое. Студентка Института иностранных языков, потом — парторг института и затем — директор. При этом она стала одной из самых влиятельных фигур в обществе «Великобритания—СССР» и раньше других побывала в Лондоне, и многое там прочувствовала, и передала сыну, воспитав его джентльменом — мягким, но твердым. Именно разумное сочетание этих качеств и сделало его жизнь успешной. В школе он полюбил литературу, да и как ее можно не полюбить, когда на дом задают то Лермонтова, то Чехова. Поощряя гуманитарные наклонности, мама, однако, привела его за руку в Политехнический институт, на факультет, где готовили атомных физиков. И не ошиблась. Со своих начальственных высот она хорошо видела «панораму жизни». Физики-ядерщики, создающие бомбу, обеспечивающую мощь страны, были самой привилегированной кастой, им позволялось больше, чем всем. Видимо, понимая, что от настроя тоже много зависит, Курчатов, говорят, сжег во дворе института личные дела сотрудников, сказав, что анкеты его не интересуют. Кому бы еще простили такое? Только самым нужным, владеющим небесным (атомным) огнем. Секретность каким-то удивительным образом сочеталась со сверхпопулярностью. Их так же обожали, как когда-то героев-летчиков. Ученые были популярнее киноактеров! Все знали Курчатова с его бородой. И у актеров не все зависит от них, а у ученых — все! Это лучший путь для одаренного и хорошо воспитанного юноши.

Но препятствия порой возникают и от хорошего. Легкий путь презирался — и воспевался трудный. Образцом для подражания считались тогда упрямые парни, желательно из глубинки, с треском врывающиеся в затхлый уют профессорских квартир и всё там переворачивающие! Прославлялись неудобные, внешне неприглядные и, желательно, даже грубоватые герои. Он — «цельный!» В конце концов «цельные» «разоблачали» привлекательных, оказывавшихся «приспособленцами»…

Михаил противостоял «грубоватым» всей своей жизнью и обликом и, может быть, даже делал это с юношеской горячностью и вызовом… И конечно же, они не могли «пройти мимо»…

«Не проходите мимо!» — трубила труба, и они, конечно же, не прошли! Предложили на комсомольском собрании факультета исключить Петрова из комсомола, а значит, и из института — за отрыв от коллектива! Спасло лишь то, что «оторвало» его не вниз, а вверх: зачетка была полна пятерок… Улизнул!

И конечно же, он не стал шумно «разбираться», был все так же корректен (что врагов и бесило больше всего: «Не наш!»). И, когда он, много лет спустя, повстречал в метро своего главного гонителя, которого его грубоватость едва ли не сгубила, участливо расспрашивал: «Как же так? Выходит — это ты „оторвался“? Какая жалость!»

Прояснилось, наконец, установить: грубоватость — признак тупости. В самом привилегированном учреждении физиков-ядерщиков — Физтехе, где Миша писал дипломную работу и с которым связал всю жизнь, прекрасно обходились без внешних признаков «свойскости». Все очень просто: что снаружи, то и внутри. В памяти — Арсений Березин, научный секретарь по международным делам, щеголь и спортсмен-фехтовальщик. Помню фехтующим и Мишу Петрова, слышу звон тяжелых рапир на узкой лестнице старого дома. Михаил, почему-то босой (видимо, для лучшей устойчивости), и с ним бьющийся Алик Римский-Корсаков, тоже блестящий физик, ставший директором Института радия. Формальный повод — честь дамы, которая в ту пору была музой для многих знаменитостей. Знаменитыми становились и те, кто лишь стремился к ней. Помню, и я раз-другой с ней прошелся… И — попал в «высший свет».

Вечерами мы иногда пересекались в «Европейской». Уникальное было время — свобода духа сочеталась с тоталитарной жесткостью цен. Как ни странно — праздничное. Получив первый в своей жизни ощутимый гонорар — сорок рублей за детский рассказ — я решил спустить его в «Европейской». Где же еще?

На эти деньги, сегодня неощутимые, удалось снять ложу, нависающую над большим залом, и пройтись по меню без какой-либо паники. Это был один из лучших вечеров в моей жизни. Был писатель Андрей Битов, тогдашний наш лидер, и Миша Петров. Именно его умение душевно поговорить с каждым придавало вечеру уют. С нами оказались три робкие манекенщицы — их привел Миша, ценитель прекрасного, завсегдатай премьер и кулис. Постепенно определились симпатии, но в решающий момент, уже в гардеробе, Миша, деликатно покашливая, смущенно объявил, что обязан, по договоренности, развезти всех участниц по домам. При всей его кажущейся мягкости он был непреклонен. От волнения порой начинал заикаться, но возражений не допускал. Перед этим я не поклялся бы, что мои планы бескорыстны, но теперь благодаря Михаилу лишь поцеловал чьи-то кончики пальцев. ПРИОБЩИЛСЯ К ВЫСОКОМУ…

И еще один день, когда я, сильно взволнованный, пришел к Михаилу. Мне нечего было надеть на главное тогда в моей жизни свидание, и Миша с его нежной душой вынул из шифоньера шуршащий, с лазурными отблесками плащ «болонья», подобный был тогда лишь у избранных… «Ну что ты, что ты…» — бормотал он, когда я благодарил…

Такие люди и делают жизнь прекрасной. И таких дней у Миши было множество. «Ни дня без строчки!»

Поднимаясь по жизненной лестнице, он сохранил душу. В поселке атомщиков под Москвой он подружился с самыми великими. Общение там самое свободное!.. Надо только туда попасть. В частности, Миша подружился с академиком Арцимовичем и рядом с этим гигантом понял вдруг неожиданное: мелочей в жизни нет, надо быть скрупулезным. Статус «великого», оказывается, создается так же упорно и тщательно, как и любой из тончайших экспериментов. В поселке развозили по домам молоко, полагающееся атомщикам, — даже при сугубо теоретической работе. Молоко повышенной жирности имело красную крышечку. Арцимовичу почему-то привозили одну бутылку с красной крышечкой и две обыкновенных. Жена Арцимовича приложила немало усилий и добилась того, чтобы им привозили две с красными крышечками! Это было не менее важным, чем премии и награды: те дают не каждый год, а крышечки «считываются» ежедневно.

И за этим тоже надо следить!

Но, конечно, должно быть главное… Вокруг этого можно уже и танцевать. Главный, определивший Мишину судьбу вклад в науку, сделавший ему имя и славу, — «Анализатор атóмных частиц» (так произносят они главное свое слово, с ударением на «о»). Прибор позволяет контролировать состояние плазмы, непосредственный контакт с которой смертелен. Измерить ее показатели — все равно что прикурить от Солнца. И Михаил — «прикурил». «Анализатор» «считывает» плазму. Михаил прославился на весь научный мир, отправившись с ним в крупнейшие термоядерные лаборатории Оксфорда и Принстона в качестве «приглашенного профессора» с целью демонстрации и использования своего изобретения. Одиссея продолжалась восемь лет, и Михаил стал одним из самых необходимых представителей русской науки в мире.

Однажды на испытаниях в Принстоне «анализатор» забарахлил, а заглянуть в него — значило вступить в непосредственный контакт с плазмой, самой страшной стихией на Земле…

В результатах были заинтересованы самые высоколобые физики прославленного Принстона, где одних только нобелиатов пруд пруди. Но разрешения на «раскупорку плазмы» они не давали.

Жизнь в Принстоне показалась Михаилу пресной. Наука — и больше ничего. «Нет так нет». А ведь это смотрины, определяющие продвинутость советской науки!

Провал? Отношения со светилами у Михаила не складывались. Эмоции их не интересовали. Это не Физтех, где тебя оценивают еще и за то, какие стихи ты знаешь. А тут — вакуум. Только «колба науки» в центре — и больше ничего. Как налаживать отношения, если и в науке затык? Остальное их не интересовало, лишь результат… Тоска.

А в России как раз был «культурный бум», небывалый прорыв во всех сферах культуры и особенно литературы. Причем самыми жадными пожирателями «новья» оказались как раз сотрудники секретных технических заведений. Скажем, не сразу принятый властями Солженицын сначала перепечатывался в секретных НИИ и КБ и там же прочитывался, и распространялся. И кандидаты и доктора, кующие «щит родины», с упоением зачитывались вдруг появившимися Платоновым, Бабелем, Олешей, Хемингуэем, Сэлинджером, Апдайком. И Мише пришла в голову отличная идея — начать гуманитарное просвещение американских коллег-физиков… с их же американских гениев литературы, о которых они, оказывается, даже не слышали. Миша начал с зажигательного Хемингуэя, потом увлекательнейше рассказывал о Сэлинджере и Апдайке. И увидел — воспринимают! Чувствуют! Тоже, оказывается, люди! Он стал выступать в научных кругах и как знаток американской литературы.

— О, Майк! Вандефул! — слышал он все чаще.

И отношения потеплели. Ему стали доверять чисто по-человечески. И наконец, было получено разрешение «заглянуть в ад» через «Анализатор атóмных частиц» и постараться его починить. Как? Миша с точностью определил место, где нужно просверлить тончайшим сверлом сверхузкое отверстие в кожухе анализатора. И Михаил влез туда самой тонкой отверткой и нащупал поломку: упала набок пленка, которая должна была нейтральные частицы (только такие и можно безопасно запускать в анализатор) превращать в заряженные, ибо только с заряженных можно получить спектр, характеризующий плазму. Но пленка упала, и частицы, оставаясь нейтральными, не давали спектра. И ему удалось, действуя только отверткой, поставить пленку в вертикальное рабочее положение! И анализатор заработал, и данные о плазме, в частности температура ее, оказались близки к тем показателям, которые предполагали теоретические расчеты. Победа!

— Вы могли бы быть неплохим швейцарским часовщиком! — имея в виду его скрупулезную точность, сказал Михаилу американский коллега. Это была уже «шутка для своих», Михаила «приняли».

И он с его анализатором «пошел по миру». Все жаждали его! В смысле — анализатор. Но опыт показал, что душевные качества неоспоримо влияют на судьбы творения. И, если бы с анализатором рядом не было его чудесного автора, анализатор мог бы оказаться на свалке истории, так и не преодолев человеческой косности. Но, когда появлялся Михаил Петров с очаровательной спутницей, его третьей женой Майей, все оживало.

Однажды помощник спросил директора научного центра:

— Ну что? Даем Петрову полмиллиона долларов на его эксперименты?

— А кто это — Петров? — спросил директор, плохо запоминающий русские фамилии.

— Ну… это, — сказал помощник в некотором затруднении. — У него еще очень красивая жена! Помните? — на приеме вы еще с ней долго беседовали.

— А, да! — сразу вспомнил директор. — Этому можно дать!

Кто разобрался в женщинах, разберется во всем. Михаил тому подтверждение.

Работая в Принстоне, он ездил в Нью-Йорк к Иосифу Бродскому, одному из давних своих друзей. Знакомы они были с незапамятных ленинградских времен, встретившись, скорее всего, в компании у Люды Штерн, с которой Миша приятельствовал со школьных лет. В конце концов оба оказались в одной молодой «ленинградской волне», далеко прокатившейся.

Миша пришел на помощь, пожалуй, в самый трудный для Иосифа день. Бродский приехал из Москвы, узнав об измене своей возлюбленной, и метался по городу. Как было можно помочь ему? Сказать по телефону «Держись, старик!»? По`шло! Миша же сразу после звонка Иосифа приехал за ним на «москвиче», подаренном ему дедом за отличное окончание Политеха. Миша нашел истерзанного Иосифа в телефонной будке, из которой тот звонил…

Успешные люди оказались полезнее прочих. Иосиф наконец-то смог передохну´ть, кому-то излить душу! Они выехали из города, который, как считал тогда Иосиф, его предал. Долго катались вдоль залива, разговаривая, пока Иосиф успокаивался.

И тут случилось чудо.

Бродский произнес:

— Нельзя ли взглянуть на ту дачку?

Они подъехали к двухэтажной даче у залива, попав на вечеринку знакомых Иосифа, где Миша наконец его и оставил.

И годы спустя, когда звонил Миша, они встречались, и для каждого из них это был лучший отдых, с воспоминаниями о юности. Что удивительно — Иосиф, самоучка, интересовался всем, в том числе и работой Михаила, и старался понять, и восхищался. Может быть, играла роль ленинградская интеллигентность — неудобно, когда разговор идет только о тебе. Нужно поинтересоваться, чем занят собеседник. Возможно, теперь Иосиф становился таким только в компании Миши Петрова: в Америке — другой стиль.

В общении с Мишей все раскрывают свои лучшие качества. И уже нобелиатом Иосиф радовался встречам с Майком, как он его называл. Два друга-ленинградца, покорившие мир! Вот Бродского проводят с трудом через толпу людей, рвущихся на его выступление, и в этот момент Иосиф видит Михаила и кричит ему:

— Ну как тебе это нравится, Майк!

— Мне лично это очень нравится! — отвечает Миша…

Это еще один эпизод из книг Михаила Петрова — в них открывается мир, и их обязательно надо прочесть. Он и Ахматову катал на своем «москвиче», и они беседовали…

Никого из своих друзей не могу я сравнить с Михаилом Петровым, включая и себя самого… Столького не достигнуто! А у него как-то все легко: то ли похохатывая, то ли покашливая… Истинный петербуржец, вобравший все лучшее из трех поколений семьи.

Сейчас званий и наград у Михаила достаточно… Или еще нет? Он доктор физико-математических наук, профессор, главный научный сотрудник Физико-технического института им. А. Ф. Иоффе, лауреат двух Государственных премий за исследования термоядерной плазмы. Плазма — энергия будущего, источник ее энергии — особый вид водорода, выделяемого из воды. Вода-то уж кончится не скоро… Долгое время он был руководителем Отделения физики плазмы и астрофизики в Физтехе, включающего 17 лабораторий. Астрофизика — наука о нашем будущем, о расширении жизни… Это тоже многих заводит, особенно молодежь! И будущее сильно зависит от того, что откроют Михаил Петров и его сотрудники. Пригодилось проявившееся рано умение управлять людьми — для их же пользы.

Большие надежды вселяет создание международного термоядерного реактора ИТЭР, сооружаемого во Франции с участием России, и Михаил отвечает за участие Физтеха в этом деле, лучше других разбираясь, что надо делать и зачем. В некоторой степени судьба мира в его руках. Даже не соображу, кого из всех знакомых сравню с Михаилом. Как это он всё успел? Да потому что ни минуты не терял. И вот он стоит на балконе дома, построенного в 1935 году по инициативе его деда для ленинградских ученых. Здесь он появился на свет, здесь прошла его жизнь — и та же мебель, что и в самом начале, стои`т на тех же местах! Мало таких квартир! Три поколения петербуржцев прожили тут. Он хранитель старого… и творец нового. Может быть, только в нем это так сошлось? Ему — 90 лет, а он держит в своих руках столько всего! И никто, кроме него, управлять всем этим не сможет, только он. И он — счастлив, перебирая нити и книги. Оказывается, важнее всего наша ленинградская молодость, то, что из нее вышло. Много чего…

Он живет в одном доме с Александром Кушнером, самым пронзительным, на мой взгляд, современным поэтом, сделавшим свою жизнь замечательной с помощью строф. Михаил жил здесь всегда, а Кушнер приехал сюда в середине жизни. И они дружат. Как же им повезло! Впрочем, заслуженно.

Перед балконом — зеленые верхушки деревьев. Когда впритык к их дому хотели выстроить небоскреб, приехала Валентина Ивановна Матвиенко и, расцеловав своего любимого поэта Кушнера, познакомилась и с Петровым. Решено было небоскреб не строить, а устроить сквер, в котором теперь гуляют старики и молодежь. Хорошо, когда ты что-то значишь и можешь влиять, спасая любимый город… Да. Жизнь прошла. Но — не мимо.

В заключение — еще один ракурс! Вспомню нашу встречу с Михаилом Петровым лет десять назад, на мероприятии в редакции журнала «Звезда», где мы в основном и встречаемся.

— Ну как проводите лето? — подошел я к Михаилу, стоявшему со своей великолепной Майей.

— Отлично! — опередив мужа, отвечает Майя. — В деревне Мишка каждое утро бежит по главной деревенской улице, причем в трусах. Все в панике, особенно бабы. Никто там в трусах не бегает, даже по пьянке. Причем каждая баба думает, что он бежит именно за ней, и в ужасе убегает. Черт, самый настоящий!

Миша, так ничего и не успев сказать, хотя несколько раз пытался, добродушно улыбается. Он любит всех нас, а мы его.

— Не знаю, как бабы, но мужики в деревне его уважают! — вступает Слава Самсонов, первый муж Майи, с которым у них отношения самые дружеские — благодаря, конечно, и тому, что ее новый муж — Михаил Петров, средоточие интеллигентности и обаяния.

— Еще на рассвете подходят, — рассказывает Слава, — что-то тихо обсуждают под окнами, а потом раздается крик: «Петрович! У тебя рыба есть?» Миша спросонья не соображает, а Майя уже кричит из постели: «Нет рыбы… не-ет!» И рыбаки вносят метровую щуку…

— Да, умеет он организовать рабочий процесс в любой точке земного шара! — это уже говорю я.

И наконец умолкаю, закончив лирическую статью о жизни и творчестве Михаила Петрова.

Подробнее все то, что я тут заметил, а также остальное, о чем я не говорил, можно полностью прочитать в его книгах.

Жизнь автора в этом райском уголке — между Таврическим садом и Суворовским проспектом — предстает перед нами. Здесь и сейчас живут удивительные люди, жили и во все времена, в которые переносит нас автор.

«Конец моей войны!» — о возвращении гармонии, покалеченной войной. «В концерте» — о безумной страсти, история первого брака нашего героя… «В сторону ангела» — об обитателях коммуналки когда-то самого шикарного дома. «Балерина» — о мучительной безответной любви взрослеющего мальчика к знаменитой балерине… Впрочем — интереснее прочесть это вам самим.