ПОЭЗИЯ И ПРОЗА 

Елена Антипова

Мама

Рассказ

Когда-то давно железная дорога доходила до городского вокзала, да тут и обрывалась. А все потому что, куда ты дальше попрешь — через Волгу? Она же вон какая — широкая коренная, да еще острова, протоки. На окраине города при станции Увек было устроено два затона, и ходил паром. На паром вкатывали вагоны и переправляли их на другой берег, и уже оттуда шла железка к Уральску. А зимой, когда реку запирало льдом, путь для парома рубил ледокол. При советской власти решили: хватит, будет через Волгу-матушку здесь вместо парома железнодорожный мост, самый современный в Европе. И пришла в 1933 году в город большая стройка.

Про то, как строится мост, про ДнепроГЭС и подвиг челюскинцев — обо всем Витьке рассказывал отец, потому что батя его как раз и работает самым главным инженером на строительстве. Хорошо на стройке в апреле: припекает солнце, гудит ветер в пролетах; внизу, метрах в пятнадцати, под мостом Волга — на снегу голубые тени мощных конструкций. Время обеденное, и рабочие прямо тут, на высоте, разворачивают узелки с едой. А Витьке и вниз посмотреть было бы страшно.

Город тоже изменился. Старая Часовенная, получившая в этом, новом, времени название улицы Челюскинцев, важничает, горбатясь деревянными двухэтажными домами. После школьных занятий маленькие дворы наполняются детворой.

— Витька, сюда! Мне передавай!

— Левый фланг пустой! — со всех сторон несутся крики. Витька, не чувствуя под ногами земли, летит по футбольному полю. Ноги сами несут его к воротам противника — двум портфелям на краю пустыря. Удар! Пацан из параллельного класса прыгает на мяч и опаздывает на полсекунды.

— Го-о-ол! — ликуют зрители.

Девочка Аня, Витькина тайная любовь, смотрит на него синими восторженными глазами. Со всех сторон к Витьке бегут ребята, они наскакивают на него в щенячьем восторге, захлебываясь от крика. Куча-мала счастливых десятилетних мальчишек падает на ноздреватый апрельский снег.

— Витя! Домой! — слышит он мамин голос.

Мама стоит у дома, в ладной пушистой шубке, красивая и молодая. Слегка загребая ботинками снег, усталым шагом победителя Витька направляется к ней.

— Выходи после обеда играть! — кричат ему ребята.

Это было только вчера. Вчера. А сегодня все переменилось.

Тем вечером отец с работы не вернулся, арестовали. Ближе к полуночи приехала легковушка, стала у дома. Неулыбчивые люди деловито перевернули всю квартиру. Мама плакала, сидя у стола в гостиной. Витька забился в угол тут же, рядом с ней. За отцовым уютным письменным столом сидел следователь.

— У, звереныш! — сказала тетя Зина, соседка. — Как глазами зыркает. Я давно вам писала, что они вредители.

Тетя Зина и еще один сосед были здесь, в их доме, по делу. Их называли понятыми. Сидя на диване, обитом дерматином, понятые смотрели, как переворачивают весь нажитый Дмитриевыми скарб. С семейных фотографий, висящих над диваном, за позором наблюдали деды, бабки и другая родня — трудовая, рабоче-крестьянская.

— А что там? Много народу-то погибло? — спрашивала тетя Зина у следователя.

— Много. Когда опора моста рухнула, как раз был обед. Там вся смена — человек двести — работала. Высота — четырнадцать метров. Кто сразу разбился, кого под лед затащило, кто лед пробил и не смог из мерзлой шуги выбраться. Мало кто выжил.

Следователь посмотрел на маму.

— Кто приходил к мужу? Друзья, родственники? Назовите фамилии.

Мама сдавленно всхлипнула.

— Нет, он мало с кем общался, только по работе. Алексей проектировал мост, потом строил. Никого из друзей нет, родственников тоже… — Она затравленно посмотрела на фотографии.

Милиционеры вываливали на пол ношеное тряпье, поднимали одежду, трясли, выворачивали карманы. Нашли книгу поэта Есенина. Милиционер показал ее следователю — тот отрицательно покачал головой, и книгу бросили на пол, к другому жизненному хламу.

Тетя Зина с интересом смотрела на каждую вещь, вздыхала:

— Вот ведь, вражины, хорошо как живут. Ну ничего, получит ваш папаня расстрел с конфискацией. И все равно мало. Сколько душ загубил.

— Понятые, Василий Иванович Стариков, Зинаида Петровна Доброхотова, распишитесь.

Понятые с готовностью расписались, милиция уехала.

Во двор Витька больше не выходил. Мама не пускала. Да он и сам бы не пошел. Стоило выйти, как упирался в осуждающие взгляды. Несколько раз старые друзья подбегали к нему, толкали, валили наземь и пихали за шиворот грязный снег. «У Аньки папка разбился, получи, гад», — слышал он шепот. Бывало и такое, что били старшие ребята, когда он, ссутулившись, брел по улице. Витька отбивался как мог.

Мама не отбивалась. Она перестала выходить и сразу состарилась. Потом их выселили из квартиры, но покидать город запретили. Да и мама никуда бы не уехала. Здесь в тюрьме держали отца. Все ждали суда. Витька с матерью переехали на самую окраину, в бараки рядом с Увеком. Там, на кладбище, в общей братской могиле похоронили многих из тех, кто погиб на стройке.

Их навещала только соседка тетя Зина из старой квартиры, каждый раз принося новости, одну мрачнее другой. Мама называла тетю Зину «черным человеком».

— Опять черный человек прется, — цедил Витька, увидев из окна общей кухни ее грузную фигуру.

Здесь, в Поволжье, заканчивались годы голода, но с продуктами было скудно. Иногда тетя Зина приносила мешочек просеянной гречневой шелухи, иногда хлеб и жмых (брикет с остатками семечек был пахучим и необыкновенно вкусным). Витька ненавидел ее приходы, но ждал: есть хотелось всегда, а маму на работу никто не брал. В прошлой жизни мама тоже была инженером по проектированию мостов.

— Ты прости меня, милу́ша, — тетя Зина тяжело садилась на скрипящую табуретку. — Бес попутал, жадная я до красивых-то вещей. А у вас и платья, и машина служебная была. Прости.

Мама доставала сумки и чемоданы, равнодушно смолкала в углу. Тетя Зина начинала потрошить баулы, как рыбу. Выбрав вещи для обмена и устав, она обнимала маму толстыми мясистыми руками, прижимала к полной груди. Засаленная кофта тети Зины вся была в пятнах, как географическая карта мира. Они долго плакали.

Успокоившись, тетя Зина начинала причитать:

— Рабочие говорят, виноватый Стариков. Болты бракованные привез под видом хороших, сэкономил, а нужны из сверхпрочной стали. Они не выдержали нагрузку, вот мост и рухнул…

Все это тетя Зина говорила в склоненную мамину макушку, жарко дыша в ранние седые кудельки.

— А муж твой, как главный начальник, не виновен. Да кто ж его теперь отпустит. Высшую меру, говорят, дадут.

Иногда тетя Зина приносила мутного самогона в банке и после начинала петь:

Однажды морем я плыла

На пароходе то-о-ом,

Погода чудная была,

Но вдруг начался шторм.

— Да, народу погибло море… — вновь и вновь заводилась она. — Люди попа`дали вниз, как соспелые яблоки.

— Попадали вниз… — шептала за ней мама, — ничем такую вину не искупишь…

— Больше сотни трупов нашли, а еще многих до сих пор ищут. Хорошо, не знают, что вы тут живете. Отца-то на Увек возили на следствии, так люди его чуть не растерзали… — рассказывала тетя Зина.

Ее голос, басовитый, жирный, заполнял собой весь угол, где они жили, вдавливая маму в дранку облупившейся стены. Большая комната, в которой ютилось несколько семей, делилась перегородками на закуты. Вместо двери их угол отгораживала занавеска, и слышно было, как за ней кто-то, подслушивая, сопит.

Мама, захмелев, нараспев выла:

Черный, черный,

Черный человек

На кровать ко мне садится,

Черный человек

Спать не дает мне всю ночь.

Стихи тетя Зина не любила, вставала и начинала собираться.

— Ну, пора мне. А все-таки хлипкая ты, интеллигенция. Во всем нам, простым, проиграешь.

— Почему же вы так считаете, Зина?

— Мы-то по уму живем, приспосабливаемся, каждую копеечку бережем. А тебе стишки подавай, даже на Верхнем базаре шоболы эти за свою цену продать не умеешь. Ведь обираю я тебя… Лишняя ты, милу́ша, ненужная ты жизни.

— Вот сейчас вы настоящая, — отрешенно шептала мама, вновь утыкаясь в широкий бюст классового врага.

Гостья уходила. Мама затихала в углу, прижав к вискам прозрачные слабые руки.

— И повесилась бы, сил нет терпеть. Тебя, Витя, не могу оставить, — шаря по потолку пустыми глазами, молчала она.

Но Витька понимал это ее безмолвное слово. Понимал он и то, почему мама тоже ждет прихода тети Зины: не только из-за брикета жмыха или хлеба для сына; она хотела хоть с кем-то поговорить, приникнуть к живой опоре горячей головой.

Нетерпеливо дожидаясь ухода гостьи, Витька смотрел на принесенное и думал: «Зачем она приходит? Порадоваться, глядя на их горе? Дешево выменять вещи? Оправдаться перед собой, что наговаривала следователю на отца?»

Только после ухода тети Зины он начинал, давясь от нетерпения, есть хлеб. При ней не мог; этот последний бастион его гордости сдать было невозможно. И еще он знал: отец прав, он не мог ошибиться. Витька представлял себе эти сверхпрочные болты, которыми крепят мост, похожими на людей — такими, как он, мама, отец. Они не погнутся, удержат опору. Он дал себе слово дождаться отца.

Про опору думал и отец, сидя в камере. Почти весь скудный паек отец менял на кусочки обычного школьного мела. Стены и пол камеры на двенадцать подследственных были сверху донизу исписаны непонятными знаками, закорючками и цифрами. Худой небритый человек ползал по полу, торопливой рукой выводя свои формулы и шепча: «Нет, я всё учел! Расчеты верные, я это докажу!»

Жизнь семьи крутилась теперь вокруг третьего сентября — даты суда. Вечерами мама засыпала, прижимая к мокрой от слез щеке томик Есенина. Весь судный день мама просидела в углу, сложив на коленях руки. Вечером звякнуло разбитое стекло: кто-то бросил в окно несколько камней, какие-то люди снаружи долго кричали и плакали. Мама прижала к себе Витьку, ждала расправы.

Один из камней был завернут в мятую газету. Местная пресса подробно описывала процесс над обвиняемыми. Вывод был один: группа работников стройки под руководством главного инженера Дмитриева, зная о конструктивных дефектах в проекте, продолжала вести работу по неверным расчетам. Это и привело к разрушению опоры. Все подсудимые, кроме главного, признали вину и покаялись перед пролетарским судом. Виновные понесли справедливое наказание.

На следующий день мама начисто вымыла их закут, собрала маленький узелок с вещами сына.

— Ну вот, Витя, права Зинаида. Мы и вправду лишние. Они ведь и завтра придут. Но тебя я им не отдам, на тебя эти смерти не лягут. Сама расплачу́сь. — Мама щекотно поцеловала Витьку в щеку. — Иди во двор, поиграй. Пора мне…

Он стоял.

— Витя, помоги… Тебе так лучше будет, — моляще сказала мама и легонько толкнула его к двери.

Витька бродил по двору в полном одиночестве. Две яблони-дички опадали последними горькими плодами. Услышав глухой стук, с которым спелое яблоко ударилось о землю, Витька зажмурился, но идти домой было еще страшнее.

Мамы не стало, и Витьку отправили в детский дом. Каждое утро, каждую свободную минуту он подходил к окну и ждал. Впрочем, ждали многие ребята — десятки глаз неустанно смотрели на дорогу.

Иногда приходила тетя Зина. Взять у Витьки было нечего — одежда казенная, да и та на нем. Тетя Зина приносила скудные гостинцы, плакала, вспоминала маму.

Однажды сквозь январскую метель Витька разглядел в окне худой силуэт и сразу узнал отца. Отец долго сидел у директора, показывал справки на серой бумаге.

— Полностью оправдан, — доносилось из кабинета, — бу-бу-бу…

Витька стоял у окна рядом с директорским кабинетом, прислушивался к невнятным словам и все теснее вжимался лбом в узорчатую изморозь. Сердце бухало, как трактор. Пальцы сами выводили на заиндевелом стек­ле — «Мама».