ПОЭЗИЯ И ПРОЗА 

Евгения Казанцева

Небеса обетованные

Рассказ

— Иона! Почта тебе!

Сергеич заглушил мотор и причалил лодку к берегу. Бурлящий след растворился в безмятежно ровном отражении кучковатых облаков и зарослей прошлогоднего камыша.

Старик Иона, кряхтя, вышел из часовни, едва не стукнувшись головой о низкую притолоку, перекрестился, прижимая левую руку к окладистой, пегой с серебряными нитями бороде и нерасторопно, на едва разгибающихся ногах поспешил под угор, к лодке.

Он был еще крепкий старик, из местных долгожителей, хоть и сам не помнил, который год живет на этом свете. На войну его не взяли по причине преклонного возраста, а с той поры миновало уж больше тридцати годов. На войне он схоронил единственного сына, дочери выросли и разъехались. Нина — в Питер (Иона так и не приучился называть его Ленинградом), Надежда — в соседнюю деревню, замуж.

— Давненько не заезжал, Сергеич, — сказал Иона глухим пришептом, присаживаясь на жестяной нос моторки.

— Долго нынче разлив был. Вот-с, получите и распишитесь.

— От Нинки?

— От нее, — сухо ответил Сергеич и выгрузил на нос два увесистых фанерных ящика, прихлопнув сверху конвертом в бело-красную авиационную полоску.

— И это мне? — с удивлением спросил Иона, тыча в письмо.

— Тебе.

— От Васьки никак… — Иона разорвал конверт заскорузлыми натруженными пальцами, на кончиках желтых от табака.

Из конверта выпало фото. Васька залихватски улыбался в камеру, закинув черную бескозырку набекрень. «Привет из Заполярья!» — было подписано на обороте.

— Что пишет? — поинтересовался Сергеич.

— Служит. Домой на будущую весну.

— Слышь, Иона, — Сергеич потер трехдневную темно-русую щетину с пробивающейся местами сединой, — часовню-то твою забрать хотят.

— Как так забрать? Неужто и там склад сделают, нехристи? — дед Иона выронил из рук фотокарточку внука, которую мгновенье назад любовно рассматривал.

— Экой ты, дед, чудной! — Сергеич потер портсигар о кирзовое голенище, раскрыл и протянул старику ряд ровно выложенных самокруток. — Какой там склад? На весь остров два жильца осталось, ты да бабка Марфа. Из земель одни покосы. Ни сельпо, ни почты, ни медпункта. Чего на складе-то хранить?

— А кой черт их знает. Найдут, чего хранить. Да токмо я их туда не пуш-шу… Впоперек дверей встану! Не отдам небеса Господни на поругание!

— И музейщикам тоже не отдашь? — усмехнулся Сергеич.

— Каким ишшо музейщикам?

— Да вот, давеча музейщики приезжали на Пасху, покуда вы с Марфой у Надьки в Верховье гостевали.

— Пошто ересь несешь? Как они в Пасху до острова доберутся? Озеро-то все во льдах да из берегов вышло.

— Бери выше, дед! На вертолете прилетали. Вишь, почесть какая твоей часовне.

— Да коли музейщики, могет, и неплохо оно. Будет кому наследие предков оставить. У меня ужо силы-то сдают. Лишь бы нас с бабкой пускали да молиться можно было.

— Ну ты, дед, даешь! Кто ж на твоем необитаемом острове музей устроит? Они ее с собой забрать хотят, в город. В область свезут.

— Как… свезут? — старик часто-часто заморгал подслеповатыми выцветшими голубыми глазами.

— Как обычно, по бревнам раскатают, не знаешь будто, как избы перевозят? Курить-то будешь? — спросил Сергеич, тряся перед Ионой раскрытым портсигаром.

Иона не слышал.

— А небеса куда? А заветы? — спросил он дрожащим голосом. Кисти рук его трепетали, как последний сдуваемый ветром березовый лист в осеннем лесу.

— Шиш его знает. Небеса, поди, с собой заберут. А заветы — кому они нужны, рухлядь эта? Ну, бывай. Мне сегодня еще все Верховье объезжать, двадцать дворов нонече адресаты, к тебе первому прирулил.

Сергеич закрыл портсигар, убрал во внутренний карман телогрейки и переставил посылочные ящики на мостки причала.

— Вот, — он поднял с настила и протянул Ионе слегка подмоченную озерной водой фотографию внука. — Не потеряй, — добавил Сергеич и перекинул ногу в черном кирзаче на борт лодки.

Дед Иона словно очнулся ото сна.

— К Надюхе моей зайди, скажи… А, ладно! — махнул рукой Иона.

Сергеич опустил мотор в воду, дважды дернул — мотор загудел булькающим рокотом, взбаламучивая не проснувшееся еще озеро желтовато-белыми пенистыми брызгами. Волна с глухим наплеском вспрыгнула на деревянные мостки к Иониным ногам.

Лодка шла, оставляя за собой бугристые борозды; старик смотрел вслед полинялому треуху и долговязой спине в серой стеганой телогрейке, становящимся все меньше и меньше, покуда они не скрылись из виду и озеро вновь не сомкнулось в нетронутую сонную гладь. В ее водах отражались кроны берез, еще почти голые, с едва распустившимися нежными бархатистыми листочками величиной с пятикопеечную монету. Сквозь пожухлую грязно-бурую прошлогоднюю траву пробивалась свежая молодая поросль, и ярко-желтые цветы мать-и-мачехи соседствовали с островками еще не сошедшего с зимы серого снега.

Иона поднял глаза наверх. Там, высоко-высоко, в пронзительной весенней голубизне плыли вспушенные облака, и стоящий стеной вдоль берегов заповедный лес касался их кончиками своих ветвей, словно раздергивал клубки небесной ваты, расчищая небосвод.

«А ведь, могет, и набрехал Сергеич? — подумал Иона. — Кабыть, и не было никаких музейщиков-то? Нешто в музеях будут избы да церквы выставлять? Это ж каких размеров музей-то быть должон? Да и пошто оно надобно? В кажну деревню загляни, одни избы!»

Эта мысль немного успокоила его. Он наклонился, поднял с мостков посылки, и стал медленно, со стариковской неуклюжестью взбираться наверх.

Прежде там, на угоре, за деревней, стояли деревянные ветряки, куда со всей округи свозили зерно на помол. Мельником был отец. Маленький Иошка, путаясь босыми ногами во влажной от росы траве, спозаранку бежал в гору, на мельницу, покуда над молочной в предрассветье глади озера за спиной занималась заря.

А теперь ни мельниц, ни деревни… Только они с Марфой свой век доживают. Кто помоложе был, все через озеро в Верховье уехали, а их родную Ильинскую власти уже лет пять как записали «неперспективной».

Иона поднимался в гору с одышкой, тело последние годы все меньше подчинялось ему, казалось неповоротливым, тяжелым, как те ящики, что оттягивали сейчас натруженные руки.

— Де-е-е-ед! Дедко-о-о! — услышал он со двора Марфин голос. — Картопля спеклась, я Сеньку подоила, а его недозовёсси.

Сенькой звали козу. Больно уж понравился Марфе фильм «Есения», что в прошлом году в клубе крутили.

— Лодка-те пошто гудела? Никак, опять в часовенку спозаранку втихаря кто наведывался? — спросила старуха, шамкая наполовину беззубым ртом.

— Сергеич приезжал. Посылку от Нины привез и… Вот, письмо от Васьки. Вишь, какой баской стал! — Иона старался казаться веселым, но мысли о часовне не отпускали его.

— Баско-ой! — протянула бабка, рассматривая фото. — Жоних! Девки-то за им захороводятси, кады с армии придет. Хошь бы дал Господь пожить ишшо годоцек-от, хошь бы однем глазком гленуть…

В избе сели за стол завтракать. Кусок в горло не шел. Иона все смотрел сквозь окно на окруженные лесом берега, что не менялись столько, сколько он себя помнил. Вот она, его часовенка: серебрятся на солнце осиновый лемех главки и тесовая двускатная крыша, темнеют сосновые бревна стен в глубине галереи, напитавшиеся влагой едва сошедшего снега, сверкают сполохами надраенные нашатырем к празднику маленькие оконца. А вот озеро, прозрачное до донышка. В их краю иного пути, кроме как по воде, испокон веков не бывало. У воды рождались, у воды умирали.

Иона окинул взглядом избу, в которой родился и прожил всю жизнь: черный от векового дыма потолок и закоптелые воронцы^[1], давным-давно опустелое кольцо очепа[2], свежевыбеленную известью к Светлому воскресенью печь и такой же выбеленный мартовским солнцем холщовый рушник с алеющими краями под образом Богородицы в красном углу, вышитый Марфой в бытность ее в девках.

— Пошто не ешь? — спросила жена, сдувая пепел с дымящейся картофелины со сморщившейся, как ее исчерченное мелкими морщинами лицо с въевшимся загаром, коричневой кожицей.

А ведь была когда-то Марфа первой красавицей на деревне — статная, высокая, с пшеничной косой толщиной в руку, с налитой грудью — крепкой, упругой, как головки молодого сыра, с румянцем на высоких скулах, с голубыми насмешливыми глазами, а мастерица какая! Во всей округе не сыскать было рубах да рушников краше Марфой вышитых.

— Тошно мне, бабка. Часовню нашу забрать хотят, — вздохнул Иона и тяжело опустил голову на скрещенные руки.

— Поди ж тебе брехать-то! Куды ее соберуть? — вскинулась Марфа.

— Сергеич сказал, музейщики давеча были, покамест мы у Надюхи гостевали.

— Нашел, кого слухать! Сергеиць, цяй, не бабой родился, а сплетни собирать по округе горазд! По деревне каких только слухов-то не ходит. Недавно старую Настасью в роженицы записали, а у той водянка оказалась. Цего твой Сергеиць орал-то давеця, цьто рокеты пускать за деревней будуть? Ну, где они, его рокеты?

Марфа распалялась все больше, но осеклась, так и недосказав начатое.

В обрешетье окна над лесом взметнулся стрелоподобный силуэт, летевший навстречу слепящему солнцу, оставляя за собой огненный шлейф. В нескольких километрах от озера скрывался вновь построенный секретный космодром, о существовании которого старики, конечно, не знали, да и не могли знать.

Иона вышел из избы и повернулся лицом к лесу. Весть о задумавших увезти часовню неведомых музейщиках из области, которую он старательно гнал от себя все утро, казалась теперь такой же явственной, как и деревья, стеной стоящие перед его глазами.

Лес этот с могучими корабельными соснами, задевающими небеса, с крепкими белыми наростами капа, стволами берез стоял здесь и во времена Иониного отца и деда, и прадеда, и прадеда его прадеда. Здешняя роща с древности звалась заповедной, и оттого казалось Ионе, что лес, вестимо, был мудрее человека, за что и дано было ему прикоснуться к небесам Божьим.

 «Не к добру, ох, не к добру род человечий удумал достучаться до небес, не миновать ему за то Господней кары», — сокрушенно подумал старик, разглядывая почти растворившийся уже в голубой бесконечности белесый след.

Он вздохнул и пошел к часовне. По привычке склонил голову, заходя внутрь, перекрестился. Да и как не согнешься? Предки их по уму строили: вход в дом Господень такой высоты делали, дабы всяк входящий поклон Вседержителю отдавал. Часовню эту еще Ионин прадед возводил, при государыне Екатерине. А небеса… Небеса — это уже при тятеньке.

«Бог высоко сидит, да ведь к простому-то человеку всяко ближе будет», — сказывала маменька. Вот они, небеса обетованные, только ладонь протяни — и услышит Господь твои молитвы. Иона поднял руку к потолку, любовно погладил загрубелыми подушечками пальцев лазоревые расписные доски с желтыми звездами и розовые, как рассветные облака, шестикрылья серафимов на парусах. Вот архангел Гавриил с фонарем, таким же, как у него, Ионы, в хозяйстве водится. Вот Илия Пророк в пустыне, а вот и сам Сыне Божий, рядышком, смотрит в глаза, будто ему, Ионе, в душу заглядывает.

Старик, кряхтя, опустился на колени перед аналоем. Непослушное тело ныло, суставы гудели и не желали повиноваться. Спина отзывалась ноющим скрипом, как заржавелые шестеренки старых часов. В сияющее чистотой окно лился яркий полуденный свет, золоченой плиткой ложился на выскобленный дресвой добела струганый сосновый пол, косым лучом резал пополам раскрытое Евангелие, принадлежавшее еще Иониному деду.

Неосвещенным оставался лишь угол над заветами, не покидавших вешала с тех лихих времен, когда власти задумали устроить здесь зернохранилище. Давно это было, до войны еще, когда в колхозы сгонять начали. Тогда они с Марфой старые заветы ночью под крыльцом схоронили, чтобы на поругание не оставлять. А небеса вот не успели — да отвел Господь, никакого зернохранилища не сделали. А они с Марфой так за часовенкой с тех пор и присматривают.

За эти лета здесь новые заветы скопились. Кто рушник принесет, кто рубаху вышитую, кто шаль цветастую. Даже пионерский галстук висит. И знает Иона, чей это галстук, да только никому не обмолвится. Не его это тайна, Божья. Каждый на селе знает, ежели завет Господу оставить да слово обетованное притом исполнить — всенепременно его мольба услышана будет. А то, что в Господа нынче не верят, так вы того Ионе не сказывайте. Кого он только в своей часовне не видал, даже председатель сельсовета приезжал по черной августовской воде, когда с поста его сместить хотели. Не сместили.

Дверь за спиной со скрипом отворилась.

«Нешто опять молисси? Кабыть молился уже», — по привычке приготовился услышать Иона. Но не услышал.

— Иона Ильич? — произнес за спиной неприятный женский голос, совсем не похожий на округлую певучую говорю Марфы. Слишком высокий, слишком резкий, слишком чужой.

Иона обернулся. В распахнутом дверном проеме стояла невысокая, кряжистая, еще молодая женщина, коротко стриженная, одетая по-городскому: в темном приталенном пальто с накладными карманами и модных лаковых туфельках на каблучках, сейчас перемазанных глиной.

— Меня зовут Марина Андреевна, старший научный сотрудник музея деревянного зодчества…

Она сказала название, но Иона его не запомнил. Он всматривался в несимпатичное широкое лицо со слишком маленьким для него носиком-пуговкой и в скрывшее солнце облако за спиной незваной гостьи.

Прошли в избу. Женщина долго втолковывала им с Марфой что-то про часовню учеными словами, но Иона ничего не понял, кроме того, что музейщики и вправду хотят увезти ее в город. В конце гостья вручила старикам какую-то грамоту с красным стягом и портретом Ленина и уехала. После обеда набежали тучи и пошел дождь, первый в этом году. Дождь смыл выбоины от широких каблуков в глинистой почве, остатки грязного послезимнего снега и к вечеру прекратился.

Назавтра Марфа с Ионой вытащили в рощу пустой сундук из-под Марфиного приданого, сложили в него тяжелые, набравшиеся густой пылью заветы и спустили в яму вместе с вынутыми из иконостаса образами и часовенным убранством.

На следующий день к острову причалил Сергеич — привез свежего хлеба из пекарни и заказанные Марфой еще две недели тому назад муку, сахар и пряники. Навстречу ему, вопреки обыкновению, никто не вышел — лишь гулко раздавался над островом стук молотка со стороны часовни, похожий не то на бой колокола, не то на заупокойный плач, который завывали прежде старухи. В опустевшей часовне Иона, взобравшись на старую рассохшуюся стремянку, поддерживаемую Марфой, снимал небесное полотно. Сергеич едва успел подхватить тяжелое перекрытие с Илией Пророком, которое стариковские руки удержать были уже не в силах.

Через неделю на остров приехала бригада рабочих. Зайдя в часовню, увидели голые стены — и пустой потолок. Будто и не было восьмигранником выложенных расписных досок с образами святых на небесно-голубом фоне, расцвеченном желтеющими звездами. В избе поблизости, еще накануне жилой, не осталось ни хозяев, ни следа праздничного убранства. Недавнюю жизнь выдавали лишь запахи козьего помета на заднем дворе да не успевшей остыть печи, топленой по-черному, — дымный, смолистый. Вечером того же дня, разрезая мертвый густой воздух широкими лопастями, на площадку перед Иониной избой с невыносимым, взрывающим шумом опустился вертолет, выделенный военными с космодрома. Раскатанную по бревнышкам часовенку погрузили и увезли.

Иону еще месяца два после того видели кружащим по острову на месте, где прежде стояла часовня. К Успению он слег. На Покрова, вместе с первыми снежными хлопьями, упали на его гроб мокрые тяжелые комья земли. Бабка Марфа пережила его ненадолго. В Крещение схоронили и ее. На Троицу вернувшийся из армии Васька поставил вокруг могилы стариков витую кованую ограду и покрасил ее в небесно-голубой цвет.

Местные поговаривают, что, проезжая мимо Иониного острова в Пятидесятницу в ясный солнечный день, до сих пор можно увидеть издали Марфу с Ионой, отвешивающих земные поклоны кресту на месте, где прежде стояла часовня. Небеса, столь бережно хранимые и любимые стариками, так больше никто и не видел. Туристам говорят, что за день до приезда музейщиков все часовенное убранство они схоронили в Священной роще, в одним им ведомом месте.

1. Воронцы — карнизные полки под потолком по периметру избы, топившейся по-черному. Задерживали дым наверху.

2. Очеп — шест, к которому подвешивалась люлька. Когда дети вырастали, а молодой, способной к деторождению пары в доме не было, очеп убирали на поветь, чердачное помещение для хранения сена.