ПОЭЗИЯ И ПРОЗА 

О. Камов

Вертиго

Рассказ

Уже несколько дней академик Кормилицын неосязаемо и незримо ощущал в своей большой квартире присутствие чего-то. Или кого-то.

Алексей Алексеевич был человек советской закваски, материалист, еще с институтской скамьи помнил ленинскую мысль, что объективная реальность дается нам в ощущении. Но идентифицировать объект он пока не мог.

Естественно, популярные сегодня идеи о высших силах его не посещали. Правда, события, случившиеся в последние два года… Нет, они не поколебали его секулярного настроя. Но…

Сначала тихо скончалась во сне любимая жена Варвара Павловна, с которой они прожили, дай бог памяти, не расписывались какое-то время — жить негде, да и родила не сразу… В общем, немало.

Потом словно по команде их дети отбыли вместе с внуками в дальние палестины, не подумайте чего: город Монпелье на юге Франции и американский Бостон, хорошие старинные университеты и там и там. Дом опустел.

А у него самого врачи в клинике Управделами обнаружили редкий недуг.

Не такая уж необычная триада, хорошо известно: пришла беда — отворяй ворота.

Болезнь называлась вертиго, вроде бы из-за нарушений в среднем ухе. Он не придал диагнозу особого значения, не смертельно ведь. Как и полагается профессионалу, стал проводить простые эксперименты: лежал перед сном на спине в кровати, широко расставив руки и ноги, и смотрел, как лепнина и фривольные пасторали на высоком потолке их семейной спальни приходят в занимательное круговое движение, точно звездное небо в Московском планетарии когда-то. Влекомые неодолимым желанием, пухлые пастушки` будто бежали по часовой стрелке за пышными пасту`шками, подбирая на ходу спадающие одежды. Лошадки и ослики — за оленьими самочками, собачки декоративные и охотничьи — за зайчиками-лисичками-свинками, молодой сатир-соблазнитель с глазами разного цвета и яркости, тусклым серым и ярким зеленым, маленькими рожками и каноническим членом безнадежно пытался догнать длинноногую обнаженную вакханку, чтобы долить ей в полупустую чашу иллюзий из расписного кувшина. Круговорот любви в природе, так сказать, прости господи. Второй раз поминаешь всуе. Впрочем, не вкладывая смысла.

Часто эта веселая карусель сопровождалась снопами белых и желтых искр в глазах Алексея Алексеевича. Ну чистый салют матери-природе!

Временами все крутилось в противоположную сторону, этот феномен наверняка медикам знаком. Тогда количество вариантов сразу удваивалось, только подключай воображение.

А на неподвижный потолок он и не взглянул ни разу. Нет, один, самый первый, когда из канадской командировки, где ему почетную мантию вручали, домой возвратился. Варвара его встретила, поздравила, попросила закрыть глаза, привела в опочивальню, развернула на триста шестьдесят градусов: «Теперь открывай». Ничего не заметил сначала. Но она приподняла нежно его колючий после перелета подбородок. Он подробно изучил всю панораму и подытожил: «Сколько мяса, ты настоящая эротоманка, любовь моя». Оба посмеялись, и он забыл навсегда о прикладной олеографии в пяти метрах над дубовым полом.

Но однажды, когда он закрыл воду в душе и готовился вылезать наружу, все вокруг опять закрутилось нежданно-негаданно.

У его стокилограммового тела не нашлось бы ни единого шанса уцелеть после такого ужасного падения. А «элитная», как говорят сегодня, семикомнатная, полученная по специальному постановлению партии и правительства во времена оны — в подтверждение признания неоценимого вклада тогда еще нестарого Алексея Алексеевича в дело обороны страны, а формально за общие заслуги в физике высоких плотностей энергии, — не дала пропасть. Она мягко приняла академика на пружинистый ковер — синтетическую имитацию шкуры белого медведя. Их просторная берлога спасла и сохранила своего правообладателя, причем без единой его молитвы. Несколько гематом он все-таки заработал, но никаких переломов, голова, глаза целы, персональное хозяйство — неповрежденное с виду, да некому проверить, но он этим пока
не озадачивался.

Сделался с тех пор осторожнее, позвонил слесарю-сантехнику Артуру Самвеловичу, и тот установил множество ослепительных хромированных поручней. Места общего пользования стали напоминать каюту океанского лайнера. При этом карусель в спальне по-прежнему оставалась абсолютно безопасной и продолжала его забавлять.

А теперь главное, невероятное: вчерашним вечером академику впервые показалось, что во время погони за нимфой похотливый маньяк и алкоголик сатир вдруг застыл на мгновение.

Двинул свой зеленый сверкающий глаз вбок!

И подмигнул ответственному квартировладельцу — типа знай наших!

А потом взялся за обычные игрища.

Алексей Алексеевич менее удивился бы, зафиксируй он в своем ощущении гравитационные волны от любовного слияния двух черных дыр в далекой галактике, поэтому сразу же захотел как можно быстрее проверить голову в магнитных полях.

И еще он грешил на неизвестные ему сайд-эффекты той же оптической иллюзии с искрами. Правда, с очень малой долей вероятности.

Утром он набрал лечебницу Управделами и договорился о встрече со специалистом, дождался домоправительницы Валентины Никитичны, коротко обсудил с ней текущие дела и меню на ближайшую неделю, после чего отправился на заседание комиссии.

Откровенно говоря, он не совсем четко представлял, где должен председательствовать в тот день, у него таких комиссий четыре. Не страшно, он сейчас спустится на лифте, у подъезда ожидает большой черный «мерседес», Павлик вылезет открыть дверь, товарищ академик поздоровается с ним за руку, спросит, как обычно: «Что за комиссия, создатель?»

Павлик в курсе многих дел, он и подскажет и отвезет. А то, что по долгу службы передает информацию кому надо, — дело невеликое, его шофер знает только то, что товарищ академик ему говорит. И, к счастью, ничего не сочиняет от себя.

Заседание комиссии удалось, скучно не было, двое докторов наук новой генерации схватились с реальным кумиром его молодости, членкором Славой Свириденко, когда-то почти гением и кудрявым красавчиком, а ныне старым хером, потерявшим последние волосы лет двадцать назад, а последние мозги еще раньше.

Ребята хотели получить дополнительное финансирование своей горячей темы и подготовили блестящий доклад. Сыпали звездными фамилиями, в основном иностранными, немногих господин председатель знал лично, а с одним даже приятельствовал и выпивал когда-то. Ссылались на новейшие физические и вычислительные эксперименты тут и там. Политически грамотно говорили об отечественном приоритете: «неустойчивость Кормилицына», «излучение Кавасаки—Кормилицына», «затухание Кормилицына—Манфорда» прозвучали симфонией для его давно не стриженных ушей — раньше-то личной гигиеной у них Варвара Павловна заведовала.

В конце, как полагается, о материальном.

Не туда пришли: теперь академики и попросить-то толком не могут, их деньгами распоряжаются доверенные менеджеры — рыла просят кирпича, таким покупать-продавать лавки с табуретками, женские трусы, спектрометры или софт современный — без разницы, тема всегда одна: «Скока-скока?»

Пора закругляться: «Вопросы, пожалуйста», — нет вопросов, задали по ходу. «Может, кто-нибудь выступить хочет?»

Вот и Слава руку тянет, сейчас даст просраться: «Очень странно слушать вас, уважаемые юные коллеги, еще двадцать лет назад было известно, что ваш путь — тупиковый, именно неустойчивость Кормилицына не допускает возникновения крупномасштабных структур. Леша, ну объясни ты им!»

Его аж пот прошиб, докладчики кричат в два голоса: «Нет такой проблемы, она пятнадцать лет как решена, мы в то время еще в Московском университете учились!» — и они правы.

А дремучий членкор Свириденко мгновенно глаза закатывает, за сердце хватается: «На что намекаете, молодые люди? Я в этом университете с тыща девятьсот лохматого лекции читаю. И не сметь!» — дальше уже хрип предсмертный пошел, ничего не разобрать.

Что тут поделаешь — даже колокольчик под руку забыли положить, он стучит стеклянной пробкой по историческому казенному графину, видевшему Вавилова, если не Ломоносова: «Вячеслав Михайлович, — как Молотова сынка назвали, — успокойтесь, пожалуйста, возникновение структур — экспериментальный факт. Вот водички выпейте». Хотя дальнейшая динамика неочевидна (там такие установки, такая диагностика, новейший изощренный матаппарат, суперкомпьютеры — черт ногу сломит; чтобы руку на пульсе держать, надо круглые сутки трудиться, а не с председательского места банальности нести — пора закругляться по-быстрому).

«Давайте поблагодарим авторов за интереснейшее сообщение. — Жидкие аплодисменты. — Коллеги, как вы только что слышали, проводятся и альтернативные исследования по тому же направлению, предлагаю на одно из ближайших заседаний комиссии пригласить группу из Института высшей нервной деятельности — шутка, вы все знаете этот институт, незачем упоминать его лишний раз, целее будем. — Оживление в зале. — А потом выработаем рекомендации по финансированию. Благодарю за внимание, желаю успехов, расходимся пока».

Обед тоже был, как говорят, «неслабый» — гастрономическое воспоминание об СССР: солянка рыбная, судак орли плюс приятные собеседники, он даже заказал себе бутылочку бельгийского пива «Blue Moon» — для него нашли!

Жизнь радовала его в тот день.

А дальше то да се, случайные встречи, пустые разговоры, визит в родной институт, где он состоял почетным консультантом и висел на стене в виде огромного поясного фотопортрета начала века, в официальном пиджаке, украшенном всевозможными регалиями, — Варвара Павловна наглаживала и нанизывала, не знала, что черная тряпка ее переживет. Опять пустые разговоры, анекдоты, взаимный дискомфорт людей, не занятых общим делом. Потом Павлик отвез его домой, попрощались за руку — неплохой обычай, между прочим, сердечный. В Штатах, например, руку жмут нечасто — при первом знакомстве или после долгого отсутствия.

Ключ упрямо не хотел открывать родное гнездо — забыл Самвеловичу напомнить!

Вошел наконец. Совсем недавно здесь было очень уютно: квадратная прихожая с тремя затейливыми выходами — в главную спальню, к «оболтусу»-старшему и «ботанику»-младшему — вместе с их благоверными. Дальше длинный коридор — два взрослых велосипеда легко разъезжались, столовая, кабинет, две детские комнаты — для мальчиков и для девочек — места всем хватало. В субботы-воскресенья у него крыша ехала от криков, слез и сражений; запирался в кабинете за двумя дверями, обитыми войлоком и толстой буйволиной кожей, — точно как у него в институте. На внутренней — электронный замок, код сам придумал: постоянная тонкой структуры, первые шесть цифр. К нему не прорвутся без приглашения ни умник Иван-царевич, ни отморозок Серый Волк. Невозможно поверить, но эти шесть цифр — сегодня единственное, что осталось по необходимости в его когда-то не самой пустой голове.

«Нет, к деду Леше нельзя сейчас, он работает», — еле-еле слышал он громкие бабы-Варины объяснения. Охраняла его покой, будто он — труп в гробу хрустальном, а она — кремлевский курсант. А деда Леша живее всех живых на кушетке лежал, ни хрена не делал, даже не читал. Хотя помещение можно было и мавзолеем назвать без особой натяжки, там все его работы мертвые хранились, последняя приличная — двадцатилетней давности, после — пусто. По Славиному пути идет, скоро на него самого народ начнет как в цирк ходить. Получил что хотел, ничто больше не тревожит. Как этих звуков ему не хватает теперь!

Дикая штука жизнь, ценишь лишь то, что потерял.

— Ну почему же дикая, Алексей Алексеевич? — раздался громкий баритон.

Он даже не испугался — только удивился сильно. Но не тому, что в квартире находится кто-то посторонний. Как незваный гость мог слышать его мысли? Или он уже себя не контролирует, бубнит безотчетно?

— Вы в порядке, Алексей Алексеевич, двигайте сюда, в опочивальню, поговорим немного.

На краю их семейной кровати расположился крепкий молодой человек среднего роста, с первого взгляда показавшийся ему неуловимо знакомым. Одет модно: кроссовки, джинсы, легкая куртка, на голове бейсбольная кепка задом наперед. Лицо безо всякого выражения, как бы отсутствующее.

Ему сразу не понравилось, что посетитель сидит там, где люди спят, — может, черт-те где шлялся, к тому же Валентина Никитична обещала белье сменить. Он спросил:

— Мы с вами раньше не встречались?

— Не волнуйтесь, Алексей Алексеевич, я стерильный, в экстремально высоких температурах трудиться приходится, присаживайтесь тоже, — ответил непонятно молодой, хоть хозяин не о том его спрашивал. И добавил: — С чего вы про черта уже второй раз вспоминаете сегодня? Что за необходимость?

Глаз визитера вдруг загорелся ярким зеленым огнем, как индикаторная лампа в старом папином радиоприемнике, нашедшем вражескую частоту. А другое око оставалось глаукомно-тусклым и серым.

Академик прямо так и ахнул, запрокинул голову к потолку. Точно, сатир!

И кепка натянута в тех же местах, будто там две сосновые шишки.

И… он чуть сместил глаза.

— Сейчас мериться начнем?

— Так это вы? — академик кивнул на потолок.

— Брат мой. Старший. Вопросы, пожалуйста. Может, кто-нибудь выступить хочет? — вернулись к нему его собственные реплики.

— Зачем пришли?

— Именно такого вопроса я и ожидал, Алексей Алексеевич. Вы же умный человек, обойдемся без банальностей. Здесь не ваша комиссия. И тем более не моя, — последние слова были произнесены басом-профундо; зеркало в трюмо Варвары Павловны задрожало, с потолка посыпались цветные чешуйки, из столовой принесся хрустальный плеск растревоженных подвесок чешской люстры. — Сами знаете: веками приходим за одним. Карусели на потолке не вечно крутиться. Ваши последние сомнения приняты во внимание. Дела отмерены и взвешены — в нашей канцелярии тоже квалифицированные кадры. Надеюсь, не собираетесь налево сказки говорить, что ангела белого ждали?

— Я вообще никого не ждал — ни с крыльями, ни с рогами. Любая тварь появляется и уходит, хочет она этого или нет. Миллионы и миллионы лет. Мне не нужны ассистенты, сгнию сам, когда время придет.

— Не все гниет, уважаемый коллега. И не все горит — поверьте специалисту. Но может доставить сильную боль. К делу, вам предлагается немало: радость творчества и физическое здоровье. На сколько лет — не скажу, даже не ждите; вдруг узнаете — и вся радость исчезнет? Некоторым, например, не нравится переживать детей, внуков и правнуков. Здесь содержится элемент непредсказуемости, своеобразный принцип неопределенности, смиритесь. А что мы получаем взамен? У вас этого может вообще не имеется или в некондиционном состоянии — тогда мы в прогаре будем, мы тоже рискуем, чувствуете? И самое главное: если то, что мы ищем, у вас все-таки найдется, обещаем ослабленный курс вечных мучений, мы сейчас пытаемся мыслить современно, вы — нам, а мы — в свою очередь вам, взаимно. Только не надо нас в коррупции обвинять; то, что у вас творится, — нам и не снилось.

— Расписаться кровью потребуете, конечно? — спросил он в небольшой прострации.

— Даже стыдно слушать, товарищ академик, какое-то средневековое невежество. Вы посмотрите прямо сюда, — молодой указал на свой зеленый глаз, — и поднимете вверх большой палец. И я сразу получу три скана: ваше лицо, ваша радужная оболочка и дактилоскопия. Попробуйте потом отрицать! Благодарю за внимание, желаю успехов, расходимся пока. — Опять его цитируют. — Как видите, я ни на чем не настаиваю, не захотите работать вместе — не надо, вы двадцать лет пытались идти своим путем — результат налицо. Даю вам время подумать.

И после паузы:

— И постарайтесь без глупостей.

Чувак исчез мгновенно, будто и не существовал, угол кровати был идеально гладок.

Остался лишь тошнотворный запах протухшей капусты, известный академику по обязательным работам на овощных базах при развитом социализме.

Алексей Алексеевич подошел к окну, потянулся к форточке, открыл. Вонь не проходила. Приволок тяжелое кресло, с трудом забрался, перешел на подоконник, освободил шпингалеты, потянул на себя тяжелую раму. Потом другую.

В комнату хлынул свежий воздух, наполненный ароматами остывающего асфальта набережных, недогоревшего бензина, нагретой за день речной воды, свежескошенной газонной травы. Далеко внизу шумели рисинки автомобилей, причудливо перемигивались яркие бело-желто-красные тормозные и габаритные огоньки, игрушечные кораблики, украшенные световыми гирляндами, под разухабистую музыку развозили москвичей и гостей столицы по популярным злачным местам.

«Рассуждает о вечных мучениях и для убедительности смердит мерзее скунса, — подумал он. — Впрочем, возможно, сера так и пахнет».

Он снова вспомнил овощебазный опыт: через полчаса работы вся его лаборатория принюхалась. Просто потеряла обоняние, будто жила там с рождения. Он опомнился только в метро, где люди брезговали с ним рядом сидеть.

«А на дерьме, как опарыши, с колен подниматься и социально мужать слабо? Вот сейчас придет вертиго — и я полечу, как речная чайка, забыв сегодняшний кошмар. — Он обернулся к картине на потолке. — Давай, Старший Брат, распорядись! Я ведь не прочь, только сейчас понял, много проблем решу разом. Ну же!»

Сатир не хотел бежать сегодня. Но он и без команды Старшего сможет, ему только один широкий шаг сделать…

И в этот момент зазвонил телефон в кармане, вонючий же предупреждал — без глупостей. Контролирует. А ну-ка выкуси! Телефон продолжал звонить…

«А если не Младший Брат вызывает? Даже преступникам перед казнью покурить давали», — он провел пальцем по экрану.

— Папа, почему так долго не подходил, ты как себя чувствуешь? — оболтус из Бостона.

— В порядке, — он не узнал своего голоса — из горла вырывался голубиный клекот.

— Папа, мы решили вернуться домой, ты не против? Ты очень странно звучишь, как ты себя чувствуешь? Что там за шум?

— Проветриваю.

— Деда Леша, привет!

— Привет, Никитончик.

— Мы скоро приедем. И Савка из своей Франции тоже, ты рад?

— Конечно, я очень. Очень… — его бил сильный кашель, из глаз брызнули слезы.

— Дед, мы уже большие, мы шуметь не будем. Может, покажешь нам свой кабинет?

— Конечно, мальчик, — всхлипнул он. — Ты цифры знаешь?

— Ар ю киддинг? Я квадратные уравнения решаю.

— Тогда записывай… Жду… Давай: семь, два, девять, семь, три, пять. Там на двери замок электронный. Как наберешь — сразу откроется.

Он глотнул воздуху и сказал:

— А еще я вам с Савочком одну чудную картину покажу, называется «Вертиго», она не простая, а секретная, когда я на нее гляжу — она крутиться начинает, пастушки` за пасту`шками, лошадки и ослики — за оленьими самочками, собачки — за зайчиками и лисичками, сатир — за нимфой. Круговорот любви в природе. Гляди — побежали!