ПОЭЗИЯ И ПРОЗА 

Георгий Паксютов

 

 

 

Гострайтер

Роман

 

Посвящается моим сестрам — Ольге и Валентине

 

В новое время европейцам удалось вступить в непосредственные

сношения с этой чудесной страной, причем они прибыли в нее <…>

морем, так как море <…> вообще способствует установлению связей.

Г. В. Ф. Гегель. Философия истории

 

Глава первая

КАПЕР НА ЦАРСКОЙ СЛУЖБЕ

 

Команда «Белой лилии» гуляла как в последний раз.

Борьба русского Петра и шведского Карла за корону Севера не прекратила прибыльную морскую торговлю, но и не сделала ее безопасней. Уже отговорили пушки при Полтаве, но до заключения Ништадтского мира оставалось десять долгих лет; жители небольших селений, кормившиеся торговлей и рыбной ловлей, не могли быть уверены, что завтра к ним не придут в поисках фуража или рабочих рук посланцы любого из государей. Разор и пожары были часты, и нередко целые рыбацкие артели, бросив свои дома, решались искать другой — незаконной — добычи.

На «Белой лилии», впрочем, собрались худшие из худших, те, кто не знал другого ремесла, кроме разбоя. Сегодня их вечер в придачу к жареному мясу и браге должна была скрасить особенная забава. Для нее на земле уже расчертили квадрат десять на десять шагов. Войти в очерченное поле предстояло двоим, а выйти — только одному.

Капитан «Белой лилии» не раз встречался с Каспаром и всякий раз — не по-дружески. Этого человека он запомнил и возненавидел.

Возле четырехугольной площадки сгрудились пираты, разогретые выпивкой. В центре прохаживался здоровенный детина, обнаженный по пояс, со страшным оружием в руках — булавой с набалдашником, усеянным железными шипами.

Пират, сопроводивший Каспара с корабля, громко сказал ему, чтобы все могли слышать:

— На память об удачном плавании — честный поединок! Своим оружием ты можешь заслужить свободу.

Его товарищи ответили взрывом хохота. Сзади Каспару в руку кто-то сунул шпагу в ножнах. Каспар машинально взялся за нее и сразу ощутил подвох. Пираты захохотали еще громче, и тут он понял, что в ножнах находится всего лишь деревянная палка.

Стоявший сзади пират вытолкнул Каспара (тому минуту назад развязали затекшие руки) на площадку. Каспар поймал на себе холодный взгляд капитана. Обступившая площадку ватага продолжала гоготать и перекрикиваться, выражая сожаление, что потеха будет слишком короткой.

— Мне не нужна шпага, чтобы управиться с собакой, — сказал Каспар спокойно, но достаточно громко, чтобы быть услышанным.

Детина широкими шагами приблизился к Каспару, замахиваясь своей палицей; тот, сделав шаг ему навстречу, встретил удар палицы палкой, так и не вынутой из ножен. Послышался хруст — оружие Каспара переломилось. Вместо деревяшки так же могли треснуть и человеческие кости. Те, кто стоял позади Каспара, отступили на шаг.

Каспар отбросил ножны и остался с половиной палки в руках. Разгоряченный амбал снова замахнулся. Каспар держал бесполезный короткий обломок у бедра, на манер стилета.

С неожиданной скоростью амбал вновь выбросил палицу вперед. Казалось, он собьет противника с ног, и начнется избиение, которого и ждали зрители. Каспар юркнул влево, в движении резко наклоняясь вперед, будто ныряя в воду. Палица пролетела на волосок от него, а верзила, крикнув от боли, рухнул. Острый обломок деревяшки вошел ему в коленную чашечку.

Притихшие пираты наблюдали, как верзила, опираясь на свою палицу и волоча покалеченную ногу, медленно движется к оставшемуся без оружия Каспару, стоящему в середине импровизированного поля боя. Вместо того чтобы бегать кругами, заставляя противника себя преследовать и терять силы, он скрестил руки на груди и ждал.

Амбал снова замахнулся палицей. Каспар вновь рванул в сторону, на этот раз вправо, и в продолжение рывка, вкладывая инерцию всего тела, ударил сапогом по здоровому колену противника.

С ужасом пираты смотрели, как амбал ревет и, опираясь на палицу, пытается подняться с земли, в то время как Каспар неторопливо шествует к той части площадки, где валялись ножны. Достав из них второй обломок, он так же неторопливо прошел обратно. На мгновение его взгляд снова встретился со взглядом пиратского капитана, и его лицо исказил звериный оскал ярости. Мощно и уверенно выбросив руку вперед, Каспар вогнал деревянный обломок в глаз поверженному противнику.

Одну, две, три долгие секунды потрясенные пираты молча и недвижно смотрели на Каспара, который походкой победителя ступил через черту и миновал их ряды.

— Взять его! — выкрикнул капитан. — На погибель!

И тут Каспар рванул бегом. Две серповидные гряды скал вдавались в море внахлест, образуя подобие чаши, в которой укрылась «Белая лилия». Каспар бежал к воде.

Пиратский сброд, бранясь и наталкиваясь друг на друга, бежал не так быстро. Каспар мог плыть под водой минуту; бросившись с разбега в море, он сразу погрузился с головой, а вынырнул глотнуть воздуха уже далеко от берега. У двух или трех пиратов были при себе ружья, они наугад пальнули, но мимо.

Капитан «Белой лилии» приказал своим людям устремиться за ним в лодке, но Каспар поплыл не к кораблю, а к скалам. В сгустившихся сумерках искать его, укрывшегося в какой-нибудь пещере, становилось бессмысленно.

К капитану подошел один из перекупщиков, слетавшихся к пиратской стоянке, как падальщики на поживу.

— Уважаемый, что-то у вас не в порядке?

— Не стоит внимания, — неискренне улыбнувшись, ответил капитан. — Вернемся к нашим делам.

И он, приказав выставить на ночь двойной караул, скрылся с перекупщиком в своей палатке.

Потерять бойца было досадно, как и упустить врага. И все же никто в пиратском лагере не собирался горевать — возобновились попойка, хохот и пьяный ор. Капитан рассчитывал, выручив за трофеи хорошие деньги, спрятать их в укромном месте, закупить в соседней деревне провизию, а затем, не устраивая долгого отдыха, поднять паруса и выйти в море. Для стоящих вне закона пиратов не могло быть покоя.

 

 

* * *

Князю было двадцать шесть лет, но нравом он оставался совершенный юноша. В заграничном учении проявил острый ум, причем равно способен оказался к языкам, к инженерному делу и математике. Любил покуролесить, любил выпить вина — и выпивал, по меркам педантичных немцев и голландцев, даже слишком много, но пил для форсу, а не от тоски. Более всего он желал военных подвигов, но высочайшая воля направила его вместе с другими молодыми дворянами на учебу в Европу — более, чем еще один смелый, но неопытный офицер, Петру был нужнее сейчас навигатор или военный инженер. Окончив курс наук, Андрей выкинул шутку в своем духе: не дожидаясь, пока распоряжения дойдут из Петербурга, он нанял небольшой корабль за собственный кошт и поплыл на родину. Ему выпала неудача встретиться с «Белой лилией», и теперь он, запертый в тесной каморке близ кубрика, то горячо молился Богу, то до крови царапал ладони. Андрей боялся не смерти, а позора — что дело дойдет до выкупа и об этом узнают в Петербурге, и он себя зарекомендует безответственным дураком.

У капитана «Белой лилии» была другая головная боль: он сначала хотел уступить пленника знакомым перекупщикам (естественно, за мзду), чтобы те уже вели переговоры о выкупе. Но перекупщики, охотно взявшие у него товар, не хотели браться за дело, сопряженное с риском. Что делать с князем? Мешок на голову, камень к ноге — и в воду, но это было все равно что выбросить за борт набитый монетами кошелек.

На следующий день после побега Каспара капитан решил, что оставаться дольше, чем на одну ночевку, небезопасно. Андрей по-прежнему находился на корабле. В каморке ему оставили воды и немного хлеба. Хотя выбраться оттуда он никак не мог, охранять его приставили двух пиратов. Один из них, немолодой лифляндец, говорящий по-шведски, по-немецки и даже чуть-чуть по-русски, приохотился разговаривать с пленником через запертую дверь.

Андрей от безнадеги решился на немудрящий план: под каким-нибудь предлогом упросить лифляндца открыть дверь, сбить с ног и его же оружием одолеть оставшегося на палубе товарища. Если один из шагов пойдет не так (или на корабле окажется больше разбойников, чем князь рассчитывал) — что ж, он по крайней мере защитит собственную честь.

— Эй, позови кого-нибудь или открой дверь сам, — обратился князь к лифляндцу по-немецки. — Мне дурно, мне нужен воздух…

— Не положено, — проворчал тот. — Сиди уж.

— Мне дурно, задыхаюсь! — произнес Андрей. — Я дворянин!

К дворянскому достоинству лифляндец, видно, привык относиться с уважением. Из-за двери послышался сдавленный всхлип, а за ним — звук поворачивающегося в замке ключа. Андрей стал у двери и приготовился подсечь лифляндца.

— Стой спокойно, — сказал по-немецки новый голос.

Дверь распахнулась, и Андрей увидел, что за спиной побелевшего от страха лифляндца, приставив к его горлу нож, стоит тот самый пленник, которого доставили вчера на берег. Его имя Андрей так и не успел узнать — неразговорчив был сосед.

Сейчас на выяснение времени тем более не было. Лифляндцу сунули в рот тряпку и, связав руки, заперли в каморке. Быстрым шагом Андрей и его освободитель поднялись на палубу. Солнце клонилось к закату, и хорошо виднелись костры на берегу, возле которых, доедая ужин либо задремав, расположились пираты.

Андрей споткнулся о тело человека, которого в полутьме сначала принял за мешок. Это был напарник лифляндца, лежавший бездыханно; на его голове алел запекшийся сгусток крови, выступившей из рассечения.

— Вижу, ты опасный человек, — прямодушно сказал Андрей.

— Он жив, только оглушен, — отозвался Каспар и через мгновение добавил: — Незачем жалеть пирата.

Андрей было подумал, что они угонят корабль, но Каспар указал ему на шлюпку:

— Спускай ее на воду. Я вернусь через две минуты.

И он снова спустился в чрево корабля, но действительно скоро вернулся. Они вдвоем налегли на весла и, никем не замеченные, быстро достигли горлышка между скалами, откуда можно было выйти в открытое море.

— Как зовут тебя? — наконец спросил Андрей.

— Каспар.

— Прямо как волхва, — улыбнулся князь.

— Да, вроде того.

Лодка скользнула по волнам в проход между скалами, достаточно широкий — аккурат для «Белой лилии».

Андрей оглянулся на бухту, но стена скал скрыла ее. Лишь виднелись отсветы от костров.

Они плыли еще минуту, как вдруг послышался грохот, и небо осветилось заревом. Это зажженный Каспаром фитиль дошел до порохового склада.

Выбежав из палатки, капитан пиратов в ужасе смотрел, как горит, на глазах погружаясь в воду, его главное достояние — быстроходная ласточка морей «Белая лилия». Напрасно он, крича и проклиная, приказывал своим людям плыть и тушить пожар: кое-кто из них, словно обезумев при виде гибели прежде не раз спасавшего из передряг корабля, убежал в ночь, другие отказывались к нему приближаться, опасаясь нового взрыва. Осатанев, капитан схватился за саблю.

Когда команда на лодках подобралась к «Белой лилии», было поздно: слишком велика оказалась пробоина и слишком быстро огонь охватил корпус. Бухта, служившая пиратскому кораблю прибежищем, стала для него могилой.

Тем временем Андрей и Каспар работали веслами, их лодка двигалась параллельно берегу.

— Куда теперь? — спросил князь.

— В ближайшей деревне люди, верно, прикормлены пиратской добычей. Надо плыть дальше.

Только тут Андрей, сообразив, вздрогнул:

— Лифляндец, которого мы заперли…

— Незачем жалеть пирата, — угрюмо повторил Каспар.

— Я князь. Тебя ждет щедрая награда, — сказал Андрей немного погодя. — Ты сильный воин… Давай со мной, к моему государю. Петр щедрый, ему такие люди нужны. Я сам буду за тебя говорить. Далеко пойдешь у царя на службе.

Каспар, не переставая работать веслами, отвечал:

— Я не ищу себе господ.

— А что тебя здесь держит?

Он не ответил.

Князь потерял все деньги и документы, но его имя было хорошо известно. Андрея и Каспара принял вице-губернатор Ревеля. Высокий и статный русоволосый Андрей и среднего роста, темноволосый и темноглазый Каспар не могли различаться сильнее, но, если бы не наружность, они сошли бы за братьев — так тепло и без церемоний держался со своим спутником князь.

Получив от губернатора сопроводительное письмо, Андрей и Каспар отправились в Петербург — на этот раз не морем, а по суше. Пятнадцатого мая одна тысяча семьсот одиннадцатого года князь Андрей и Каспар Роде прибыли в российскую столицу. Приключений по дороге им больше не представилось, но их уже и так было достаточно.

 

 

* * *

«Я, Каспар Роде, двадцати восьми лет, из силезских немцев; по дедовскому преданию, наши предки были славяне. Фамилия моя не дворянская, но мы свободные люди, и там, откуда я, нет большой разницы между баронами и простыми земледельцами. Мать моя умерла родами, из ее рожденных прежде меня детей до полных лет дожила одна сестра Кристин — она уехала учиться ткацкому делу в Померанию и там вышла замуж. Отец выделил средства, чтобы дать мне достойное образование. Его мечтой было, чтобы я стал инженером. Я освоил курс наук, в том числе год проучился в Ганновере, где лекции по математике и механике читал муж божественного ума, известный и в Петербурге, — Готфрид Вильгельм Лейбниц. После смерти отца я решил связать жизнь с морем; меня нанял арматор из Данцига. Благодаря природной живости ума и знанию небесной механики я быстро постиг искусство навигации и поступил на одно из судов в качестве лоцмана.

Еще в студенческую пору я приобрел первую науку во владении шпагой. Арматор, мой наниматель, большое значение придавал охране своих судов. За обучение наемной охраны он платил (вдвое против прежнего жалованья) капитану саксонских рейтаров. В каждую побывку на суше я, хоть это и не входило в мои обязанности, брал у него уроки фехтования и стрельбы.

Несмотря на заботы арматора, через два года корабль, на котором я плавал, атаковали морские разбойники. Я был взят в плен и принужден к рабскому труду. Три месяца спустя голландская флотилия разгромила лагерь разбойников, и я обрел свободу. С той поры моим желанием стало не работать с компасом и секстантом, а служить на военном флоте. Однако получить место офицера на военном корабле для человека из безвестной семьи, без опыта в сухопутной армии и без протекции чрезвычайно сложно.

Я человек прямого нрава, не приученный к лести и хитрости. Бог не создал меня для коммерции. Я сменил нескольких нанимателей, которые ценили мои навыки навигатора, но мое сердце искало баталии. Я дорос до первого помощника на торговом судне. Военной присяги никогда раньше не приносил. Готов дать ее государю Петру, как и мою честь.

По вероисповеданию я лютеранин, как мой отец и его отец. Супруги у меня нет. Кроме немецкого и фламандского владею латинским языком и могу объясниться по-шведски и по-польски. Посвящая жизнь России, я намерен выучить русский язык. На службе русского государя я могу осуществить мечту моей души — водить корабль. Если царю угодно, я буду его преданным слугой. В том, что я гожусь для такой службы, князь Андрей может поручиться».

Председатель Адмиралтейского приказа Апраксин, читавший биографию-представление Роде, сидя за письменным столом в своем кабинете, бросил ожидавшему тут же секретарю:

— Если почитать, то молодец. Ну да в таких бумагах всегда одно вранье.

Секретарь, приученный своей должностью к дипломатической мягкости в суждениях, на это заметил:

— Однако же за него просил князь. Вы знаете, князя намедни принимал его величество государь…

— Знаю, — буркнул Апраксин, запуская руку под парик почесать запревшую макушку. — Будто у нас кораблей столько, что можно давать каждому приблудному авантюрьеру, спевшемуся где-то в кабаке с…

Секретарь деликатно кашлянул. Апраксин взял со стола другой документ и росчерком пера утвердил Каспара Роде на службе. Приложив к документу печать, он задумался было о чашке кофию и трубке. Однако следовало ознакомиться и с другими бумагами, чем Апраксин и занялся, жестом отослав секретаря из кабинета.

 

 

* * *

Петербургская австерия «Три фрегата», несмотря на громкое название, обстановкой и публикой не сильно отличалась от придорожного трактира. Для людей попроще там стояли бочонки пива, из которых гости доставали пенное черпаками и из них же пили, чтобы не расплескать драгоценную влагу. Шарманщик под музыку своего диковинного устройства выводил всегдашнее «Во всей деревне Катенька красавицей слыла…». На столике у входа лежали никем не тронутые «Санкт-Петербургские ведомости». Вечером придут бедняки, которые изобразят чтение, а потом им за это бесплатно дадут кружку пива или кусок пирога.

Для князя ширмой отгородили отдельный угол. Порожние бутылки из-под венгерского вина выстроились батареей; управляющий австерии, торопясь выполнить пожелания не считавшего денег князя, гонял своих людей по окрестным лавкам, чтобы подать гостю свежайшую икру, ветчину, хранимые в вощеной бумаге фрукты, конфекты… Андрей угощал Каспара и троих едва знакомых людей, случайно встреченных по дороге, — он был не из тех, на чью трапезу можно прийти по письменному приглашению. Сейчас он думал, не выставить ли для простого люда еще одну бочку, наполненную бургундским. А Каспар думал: «Хорошо бы заняться делом…»

— Князь, мне бы надо успеть в присутствие… — робко заговорил один из гостей, приподнимаясь из-за стола.

Каспар увидел в этом шанс на завершение обеда, но Андрей еще только его начал. Потрясая свернутым в трубочку блинком, из которого разлетались икринки, он с восторгом заговорил о его и Каспара новом назначении.

— Событие изрядное, — проговорил немолодой тучный артиллерийский офицер, невозмутимо слизнувший икринку, когда та прилетела ему на седой ус. — Корабли, надо полагать, выделяются с командой?

— Я ведь говорю, мы не по регулярному флоту… — опять принялся растолковывать князь. — В Балтийском море создается особая флотилия. Пять кораблей, пять капитанов с полной свободой действий. Государь хочет, чтобы мы потрепали шведскую торговлю. Трофеи — на содержание кораблей и уплату жалованья. По-англицки это называют каперством… Можно повольничать с гражданскими судами, что недопустимо под державным флагом. Нам кроме кораблей дают пушки, порох, даже часть команды. Другую часть надо набрать из охотников.

— Батюшка-государь давно хотел иметь такую флотилию, — заметил артиллерист, видно, человек осведомленный. — Даже слал посольство в Африку, где есть целая пиратская республика, звал к себе, но те, знать, испугались обмерзнуть.

Третий гость, худой и высокий гражданский чиновник в поношенном сюртуке, безостановочно уничтожал еду и питье, периодически обозначая интерес к беседе киванием.

— И когда начнете?

— Нынче же, до наступления холодов, — ответил Андрей, глотнув шампанского. — Тятеньку в Москве повидать не успеваю…

Каспар поднялся, коротко попрощался с Андреем и вышел. Тот из обедавших, кто торопился на службу, подался было за ним, но под взглядом князя сел обратно. Андрей принялся рассказывать, как Каспар выручил его из беды и какую при этом выказал отвагу.

Край ширмы отодвинулся, и показался угодливый управляющий.

— Не прикажете ли цесарочку?

— Тащи цесарку, — кивнул Андрей. — И каши, и колбасы… В море-то посидим на сухарях и воде.

Народу в австерии не убывало, место каждого уходящего гостя занимал новый. В молодом Петербурге, где государевы люди несли военную и гражданскую службу, каждому надо было где-то отобедать, да и подкрепить уставшее сердце если не веселящей кружкой, то приятным разговором. Пересчитав брошенные ему медяки, музыкант снова завел свою шарманку.

 

 

* * *

Контракт был длинный и составлен мудрено, с заимствованными из латыни выражениями. Единственный интересовавший всех пункт — об оплате — находился ближе к концу документа. Из него следовало, что всякая взятая в бою добыча должна быть разделена на пять равных долей. Одна часть отводилась на ремонт и оснащение корабля, включая закупку пороха. Вторая — на закупку провизии для команды и зимние квартиры. Третью надлежало передать любому лицу, полномочному принять ее от имени государя, будь то губернатор или комендант крепости. Четвертая часть шла на уплату жалованья команде. Пятая часть делилась еще на две половины, из которых одна должна пойти на доплату для офицерского состава, а вторая — в личное распоряжение капитана.

С оплатой все обстояло справедливо, и отнюдь не все охотники, пришедшие наниматься на «Каролину» (название для шхуны выбрал ее капитан, Каспар Роде), удосуживались спросить, с кого брать им предстояло трофеи. Зато сам Роде спросил у каждого — просто, как о самой очевидной вещи: «Готов ли ты умереть?» Не всем вопрос был понятен, и, например, корабельный врач Круспе в ответ заметил, что придерживается учения о непрерывном переселении и совершенствовании монад.

— В природе живое рождается только из живого. Соответственно одушевляющие и объединяющие материю в целое монады пронизывают весь ее континуум, ведь иначе первичное появление жизни неизъяснимо. Как сказал ученый муж, отпив из чашки кофе: «Возможно, я проглотил только что несколько монад, которые станут со временем людьми». Вот и я не боюсь смерти, в коей вижу лишь переход к высшему, светоносному состоянию, схожему с гармоничным бытием объектов математических.

Выслушав это, Каспар кивнул и сказал:

— Тем лучше. Мы выходим на опасное дело, герр доктор, и не можем уповать ни на защиту международного военного либо морского права, ни на жалость человеческих сердец. Если мы себя проявим, благодарность царя будет велика, но пока что мы действуем не от его имени. Я хочу, чтобы вы это понимали.

К концу июня пятипушечная шхуна «Каролина» была укомплектована командой в пятьдесят человек, включая первого помощника, шкипера, врача, старшего канонира, квартирмейстера (начальник над младшим составом) и комиссара (помощник капитана по вопросам хозяйственным). Двадцать из них прибыли в Выборг, откуда начиналось плавание «Каролины», вместе с Каспаром из Петербурга. Каспару и Андрею помогал с оснащением их кораблей комендант Выборга, твердо не знавший, впрочем, чего ждать от этой затеи выдумщика-государя.

 

 

* * *

За свою жизнь, не скудную на события, князь Андрей не изведал настоящего горя ни разу. Даже тот случай с пиратами, когда он был на волосок от гибели, Андрей в глубине души воспринял как некую игру. Отчасти поэтому он сразу же и ввязался в новую авантюру. Он был здоров, богат, красив, имел разум, жадный до учебы и впечатлений; каждый следующий день, казалось, сулил ему интересные встречи и удивительные приключения. Он совсем не был жесток, разве что плохо осведомлен о другой стороне жизни, где есть тяготы, болезни, бедность.

Набору команды Андрей уделял меньше времени, чем Каспар, зато и вел его менее дотошно, так что уложился примерно в тот же срок. К выходу обоих кораблей в море комендант устраивал в своей резиденции «ассамблею». Жемчужиной вечера должна была стать его дочь.

Возле резиденции находился небольшой яблоневый сад, а за деревьями — пруд, к которому вела дорожка, украшенная по краям цветочными клумбами. Андрей оделся в гражданский костюм по голландской моде, как, бывало, выбираясь в свет в годы студенчества. Он не спешил в дом выслушивать вежливые фразы, привычные и ничего не значащие. Но к еле слышному шелесту листьев он прислушался, и на лице его появилась улыбка.

Вдруг Андрей понял, что за ним наблюдают. Это была девушка в атласном голубом платье, стройная, светловолосая. Князь ей кивнул, а девушка, не то стесняясь, не то его разыгрывая, припустила в сторону дома таким бегом, какой ей только позволяло платье.

Танцам предшествовало угощение. Андрей сидел между комендантом и Каспаром, напротив которого занял место нанятый на «Каролину» шкипер Ландерс. В обеих командах имелись представители католицизма, лютеранства, православия, а также те, кого сторонние называли раскольниками, а они сами себя — христианами древнего благочестия. Ввиду этого было решено не брать на корабли капелланов (к чему не имелось и формального предписания), но Ландерс, некогда прослушавший курс богословия в Тюбингене, заявил Каспару, что мог бы выполнять на его судне обязанности пастора для лютеран. Ландерс владел обширной и своеобразной библиотекой и несколько томов из нее намеревался взять с собой в плавание.

— Вижу, ты набрал в команду вольнодумцев, — с улыбкой заметил Андрей Каспару.

Тот отозвался:

— Я руководствовался общей пользой.

Всего на вечер были приглашены тридцать офицеров с кораблей и из крепости и еще жены гарнизонных офицеров. Их всех затмевала красотой дочь коменданта, на которую нет-нет да и поглядывал Андрей.

Князь не был ни ветреником, ни человеком, созревшим для женитьбы, — он чувствовал, что ждет от жизни борьбы и подвигов, а жена и дети будут потом. Конечно же, все это придет без тягот и сомнений; прекрасная супруга станет его отдохновением от трудов, а за детьми присмотрят няньки и учителя.

Рядом с Андреем вечно суровый, молчаливый Каспар выглядел намного старше, хотя их разделяло по возрасту всего два года.

— Ты не женат, а твою сестру зовут Кристин, — сказал Андрей Каспару. — Видишь, я всё запоминаю. В честь кого тогда «Каролина»?

— Потом узнаешь, — буркнул Каспар и пригубил вина.

Такой ответ князь мог принять только от друга.

Мысли коменданта тем временем обратились к делу, деталей которого он так и не уяснил.

— Вы выходите в море на следующий день после капитана Роде, князь?

— Это я предложил, — произнес Андрей. — Кораблям каперской флотилии не только дозволено, но и предписано действовать вполне самостоятельно, без согласования действий. Дабы менее оснований было на жалобы государю, что флотилия — каковая по букве закона не существует — управляется его волею. Потому мы идем в море каждый в свой день и своей стороной.

Тут начали играть музыканты. Они явно брали не стройностью, а живостью и громкостью исполнения, чего было достаточно для местной публики. Пока Каспар продолжал с комендантом разговор о ближайших намеченных действиях, Андрей кружил в танце по очереди всех присутствующих дам, самую теплую улыбку даря комендантской дочке. В самый разгар веселья та, оглянувшись на Андрея, выскользнула из зала… Князь бросился за ней в сад, где, он думал, девушка будет его ждать. Ее там не оказалось, но разгоряченному князю померещилось, что впереди в свете луны мелькнуло ее платье. Повинуясь порыву, он побежал в сторону пруда.

Князь вышел к воде. В небе ярко светила молодая луна. Девушки не было.

Князь увидел в воде мужчину. Призыв о помощи застыл на его устах. Андрей узнал лицо утопающего… нет, мертвеца. В следующее мгновение видение исчезло.

Князь вернулся в залу. Никто не заметил его отлучки, кроме дочки коменданта, которая уже успела вернуться и глядела на него с досадой. Князь медленно прошел к своему месту за столом, сел. Налил токайского, выпил одним глотком.

— Что с тобой? — спросил Каспар, заметив, что Андрей бледен.

Князь покачал головой и улыбнулся. Уже через минуту он вел женщин в очередном туре полонеза.

Двадцать девятого июня одна тысяча семьсот одиннадцатого года шхуна «Каролина» вышла в море с Выборгского рейда. В первой записи судового журнала отмечалась благоприятная погода. Корабль князя Андрея, получивший название «Краса Севера», начал свое плавание днем позже, как и было условлено.

 

 

 

Глава вторая

КАРОЛИНА

Я был в гостях у Кеши, мы заказали пиццу — я запивал ее пивом, он кока-колой. Кеша прочитал первую и пока единственную главу моего романа. Мы оба молчали, и мне приятно было смотреть, как он читает, иногда улыбаясь либо кивая.

— Каролина, — сказал он, добравшись до конца вордовского файла. — Дай угадаю, она будет рыжеволосая?

— Да ты Шерлок! — я куснул сырный бортик, прожевал и добавил: — Вторая глава будет называться «Каролина». Там про прошлое Каспара, его любимую женщину и как он связал свою жизнь с морем, потому что не мог быть с ней. Его обвинили в проступке, который он не совершал…

— А как ты думаешь назвать книгу в целом? — спросил Кеша, закрыв файл с главой и погасив экран ноутбука.

— «Пираты Балтийского моря», — ответил я с серьезной миной.

Кеша хмыкнул.

— Как раз новый фильм скоро выходит… Князь Андрей — это ведь не историческое лицо?

— Нет, собирательный образ. Может, придется его переименовать, когда закончу рукопись.

Кеша — мой лучший друг, единственный. Я ни с кем не общаюсь, кроме него и Лины. А он, кажется, вообще ни с кем не разговаривает, кроме меня. Он математик, программирует на фрилансе. О работе мы говорим мало. Иногда я показываю ему свои тексты — не то, чем зарабатываю. А он иногда включает мне свою музыку.

Кеша обожает классическую музыку, особенно Вагнера. Он, наверное, главный в мире поклонник Вагнера. Музыка, которую он пишет сам, — минималистичная неоклассика. Мы несколько раз садились написать песню (я текст, он музыку), но как-то не сложилось. Выкладывать совместную работу в Интернет мы все равно бы не стали, для нас важнее оценка, которую мы даем друг другу.

Устремив взгляд в одну точку, будто глубоко уйдя внутрь себя, Кеша медленно съел два куска пиццы. Я тоже подумал о своем, о делах, которые не отпускают.

Кеша живет рядом с метро «Аэропорт», я часто бываю в тех краях и стараюсь с ним пересечься. Кеша постоянно ест вредную еду, которую любят дети (бургеры, чипсы), поэтому общение с ним не на пользу моему желудку.

Его мама умерла, когда он был маленьким. Отец, человек состоятельный, лет с тринадцати снимал ему отдельное жилье, а сам женился на другой женщине и родил от нее еще детей. У Кеши сложная семейная история, он говорит об этом редко, но я о ней знаю.

— Ты давно хотел написать роман, — произнес он, покончив с пиццей. — Я думаю, в этот раз получится. Ты нащупал что-то стоящее. Не бросай, доведи до конца, и тебя напечатают.

— Показывать тебе главы по мере их написания? Твое мнение для меня важно.

Кивнув, Кеша снова зажег экран ноутбука и включил музыку — адажио Альбинони.

— Ты удивишься, но я тоже хочу написать что-то подобное. Рассказать историю. Это будет, возможно, роман, как у тебя… Я расскажу, о чем задумка, если дело пойдет, если смогу связать хотя бы несколько строчек.

— А там строчка потянется за строчкой, — ввернул я, подливая себе кока-колы. — Конечно, покажи, когда будет готово.

Мне пора было идти. Кеша вышел из дома со мной — сказал, ему надо зай­ти в продуктовый. Мы спустились на первый этаж на лифте. Кеша о чем-то думал. Когда мы рядом, нам необязательно все время говорить. Я подбирал в голове рифмы.

Кеша дошел со мной до метро. По дороге мы разговорились о футболе, о всякой ерунде. Это тоже было хорошо.

Около метро один парень, вероятно студент, попросил у Кеши сигарету. Тот сказал, что не курит. Почему он не спросил у меня? Просто у меня неприветливое лицо.

 

 

* * *

У меня есть хорошие воспоминания об отце. Как мы вместе ели в «Жар-пицце» или как ходили рыбалить на Волгу. Тогда я не выудил ни рыбешки, но мы ели холодные яйца и зеленый лук — сидя на деревянном мостке над водой, я болтал ногами и был всем доволен.

У меня много и других воспоминаний об отце. Моя мать много от него вытерпела — ругань, рукоприкладство. Это не заслуживает слов.

Особенно помню один случай, мне было пятнадцать — я уже готовился поступать в универ в Москве. Отец иногда выпивал, но алкоголиком не был, просто неудачник. К тому моменту они с мамой не общались уже несколько лет. Он иногда приходил, пытался поговорить со мной, что-то предъявить матери — она не пускала его на порог. В тот день у нас в гостях была двоюродная сестра мамы из Балаково, они вдвоем куда-то пошли, я остался дома один.

Отец (не знаю точно, где он жил) в тот день опять заявился к нам. Я из окна в кухне заметил его еще до того, как он позвонил в домофон. Мне не хотелось его видеть, сам его облик вызывал у меня тревогу. Я лучше притворился бы, что меня нет дома…

Мне ясно представились дальнейшие события. Отец будет стоять у подъезда, мама и ее сестра столкнутся с ним, начнется ругань — позор перед соседями, а маме будет еще больней оттого, что все увидит сестра. Я не мог этого допустить, не мог отсидеться дома. Я надел джинсы, ветровку и вышел.

Отец не был пьян. У него был один из тех дней — уже потом я узнал, каково это, когда мужчина не может оставаться один и его тянет домой, даже если там пусто, даже если он сам все разрушил. Я отвел отца в сторону (в этом и был весь мой умысел), он на что-то жаловался, обвинял в своих бедах других людей. Проскакивали, конечно, жалобы на маму. Пустые слова.

Немного позже я сумел его отправить восвояси и с противным чувством внутри вернулся домой. Там уже были мама и тетка, которая тем же вечером уехала к себе. Мы попили чаю, а когда тетка уехала на такси к вокзалу, началось самое интересное.

Оказалось, мама и ее сестра, подходя к дому, видели меня с отцом, даже слышали часть его душевных излияний. Как раз перед этим мама говорила сестре, что я с отцом не общаюсь, не люблю его, не хочу иметь с ним ничего общего. Видимо, женщины, когда расстаются с отцом своих детей и не сохраняют нормальных отношений, предпочитают считать, что ребенок появился как бы без участия мужчины. Пока сестра была с нами, мама молчала, но едва за ней закрылась дверь…

С чисто женской обидой, не принимающей аргументов, с гневным лицом она принялась меня отчитывать. «Предатель, трус, слабак» — в ход шли любые выражения; самым болезненным было «ты не мужчина». Мать говорила, что отец дает мне деньги, и я за это готов выслушивать, как он ее оскорбляет, позорит перед соседями. Я отвечал, что это не так, что я хотел ей же сделать как лучше, защитить ее. Она восприняла мои слова как дешевую отговорку, хотя вообще-то я стараюсь всегда говорить как есть, а не как мне выгодно, и горжусь этим.

Когда она выговорилась и с видом оскорбленного достоинства пошла заедать обиду конфетами, я заперся в своей комнате. Мне стало плохо. Не знаю, что это было, — наверное, скакнуло давление, раньше подобного со мной никогда не случалось. На мгновение в глазах помутилось, комната качнулась, и я упал навзничь. Обмороком я это не назвал бы. Через секунду я пришел в себя, осознал, что лежу на полу и чувствую полное бессилие, как будто из-под меня вынули опору.

Мама считает, что я ее предал, хотя я правда хотел как лучше. Я хотел поступить правильно — почему меня за это осуждают? Бессильная обида переполнила меня, и я беззвучно заплакал.

Когда я поднялся с пола, во мне что-то переменилось. Я понял, что иногда, когда поступаешь правильно, никто в мире тебя не поддержит, не будет на твоей стороне — даже самые близкие. Свою правду нужно носить внутри. Некоторые поступки надо совершать, руководствуясь этой потаенной правдой. Свидетель твоей правоты — только Бог.

 

 

* * *

Я открыл дверь и увидел Лину — она лежала в ванне. Во рту она держала цветок, очищенную от шипов белую розу, завершавшую живую картину. Я сразу заметил: вода остыла, сама она дрожит от холода.

— Ну что ты!..

Наклонившись, чтобы приобнять Лину и помочь ей подняться, я коснулся губами ее лба. Накинув на нее большое махровое полотенце, я принялся растирать ее, как после купания вытирают ребенка.

Потом мы сидели в кухне, пили чай и ели черемуховое печенье. Лина чихнула, я поглядел на нее укоризненно.

— Ты завтра встречаешься с Кешей? — спросила она, положив ладони на горячую кружку, чтобы согреть их.

Я молча кивнул.

— Увидимся завтра вечером?

Так же молча я покачал головой.

— Тогда, может, я посмотрю кино с подругой. И надо сделать уборку. И может, вечером поработаю…

— Ты так много работаешь! — я отпил чаю и заметил: — Завтра я собирался увидеться с Кешей, обсудить музыку и кое-что еще. А он, ты знаешь…

— Относится ко всему очень серьезно, и вы укроетесь в его квартире, чтобы не мешала мирская суета, — усмехнулась Лина.

Сошлись на том, что я вернусь в воскресенье и останусь у нее с ночевкой. В понедельник утром выйдем из дома вместе.

За окном закат разлил по небу лиловую краску. Еще слышались доносившиеся с детской площадки голоса и беготня. Я допил чай, Лина попросила меня скачать сериальчик, который мы начали смотреть на прошлых выходных.

Нас обоих клонило в сон. Выключив свет, я, перед тем как лечь, перекрестил сначала себя, а затем Каролину.

Мы познакомились около года назад. Это был поэтический вечер, одно из мероприятий, которых я избегаю. Тогда меня пригласил хороший знакомый, я согласился почитать свои стихи. В какой-то момент все массово вышли из клуба, где вершилось таинство муз, покурить. Я вышел тоже, хотя не курил и не прибивался ни к одной из беседующих компаний.

Ко мне подошла девушка. Я был погружен в мысли и сперва не обратил на нее внимания. На ней была серая кофточка с принтом, вузовская символика. Очень хрупкая девушка, худенькая. Рыжеволосая, с бледным лицом. Робкая. Она пересиливала себя, чтобы заговорить.

— Евгений, дадите мне автограф? — были ее первые слова, обращенные ко мне.

Она протянула мне мой сборник стихов.

— Очень люблю его…

Я был приятно удивлен. Я-то думал, этот сборничек читало человек восемь и я их всех знаю лично. Но я взял у нее книжку с видом человека, который постоянно раздает автографы.

— Меня зовут Каролина.

Она дала мне ручку, и я вывел на первой странице своим кривым почерком, придав ему мужественную размашистость: «Каролине в память о вечере, посвященном поэзии». Я был юн и играл в писателя. Не думаю, что это было плохо, — без таких игр жизнь станет серой и грубой.

Меня кто-то отвлек. Лина, по-моему, пришла на тот вечер с подругой… Уже потом, в клубе, она подошла ко мне еще раз. В читке виршей наступила пауза, и звучала музыка; на свободном пространстве перед сценой расслаб­ленно-благодушно двигались танцующие парочки. Она предложила потанцевать. Я прямо сказал, что танцевать не умею, но готов потоптаться на одном месте, держа ее за руки. Лина ответила, это вполне ее устроит. Позже она говорила, что в ту минуту звучала песня «The Youth»*.

На сцену поднялся очередной пиит. Лину опять утянуло от меня чувство долга перед подругой, мне становилось душно, дискомфортно в том месте. Я направился к выходу, снял с вешалки куртку.

— Ты уже уходишь?

Я улыбнулся тому, как Лина успевает перемещаться от подруги ко мне. А в ее голосе прозвучала неподдельная печаль, чувство ребенка, чей праздник подошел к концу. Она надеялась, я еще скажу или сделаю что-то, достойное памяти.

В итоге мы ушли вместе, она покинула и праздник поэзии, и подругу. На мне была теплая куртка, а на ней легкая розовая ерунда. Мы вышли на проспект, дул прохладный ветер. Дорога сама ложилась нам под ноги, а у меня вдруг развязался язык — я говорил легко, распахивая самые глубокие сундуки сердца. Лина прекрасно умеет слушать, как ни один человек, которого я знаю, — редкий талант. Я машинально взял ее руку, а потом засунул наши ладони в карман своей куртки, чтобы согреться. На лице Лины отразилось сложное выражение.

— Я просто делаю что хочу, — сказал я ей.

Довольно дурацкие слова — в них можно вычитать смысл, выставляющий меня неприглядно, но я и правда чувствовал некую легкость, будто нам нечего стесняться друг друга. Лина меня поняла.

Позже я узнал, что она отправила подруге сообщение со словами: «Такого в моей жизни никогда раньше не было». А ведь мы просто шли, взявшись за руки, и разговаривали. Но это было очень хорошо.

 

 

* * *

Мы встретились с Денисом в барчике на Покровке. Я заказал себе бургер и чай. В барах я всегда пью чай. Денис прекрасно об этом знал, но все равно выдал какую-то несмешную шутку. Есть такие люди — по любому поводу им надо сказать что-нибудь «остроумное».

Я несколько раз помогал Денису с организацией рэп-батлов. Редактировал тексты, даже писал большие куски раундов, когда батлились блогеры. Я слушал вполуха, пока он не озвучил сумму — на порядок больше моего обычного гонорара.

— Сколько?..

Денис с улыбкой повторил.

— И что я должен буду делать?

— Да то же, что всегда. Поможешь отполировать тексты. Накинешь идеи по структуре события. Может, мы заранее напишем реплики для судей…

Денис и Ян готовили кроссовер между двумя батловыми площадками — гвоздем программы должен был стать поединок Оксюморона и Гоблина. Легенда русского грайма из Лондона и восходящая звезда батлов, лирик под маской ненавидящего всех матерщинника. Денис коротко изложил мне план мероприятия. Они собирались снять зараз минимум четыре батла, это задача на целый день. Уже договорились с судьями и набирали звездных гостей.

— Если хочешь, поставим тебя так, чтобы ты попал на камеру, — предложил Денис.

— Вот уж чего не надо… Спасибо.

Денис улыбнулся, бросил взгляд в сторону стойки, где громко о чем-то спорили два шкафообразных мужика.

— Ты бы хоть не показывал так явно, что считаешь себя лучше других.

«Я продаю тебе свои тексты, — подумал я, — значит, ненамного лучше». Но вслух сказал:

— Просто не хочу светиться на камеру.

Денис кивнул, изображая понимание.

— Кстати, с тобой хочет познакомиться Саша Гоблин.

Этим он меня удивил.

— Уж ему-то гострайтер не нужен?

— Нет. Он любит творческих людей и много о тебе слышал.

Вот тебе и Гоблин, злодей и охальник.

Денис хотел расплатиться, я ему не позволил. Перед тем как мы расстались, он спросил:

— Почему ты все-таки не пьешь алко? Это принципиальное что-то?

Я пью только в компании людей, которым доверяю.

— В барах хорошая заварка.

Я бросил на столик чаевые и, попрощавшись, быстрым шагом вышел на улицу.

 

 

* * *

Как я стал гострайтером? У меня не было в этой среде никаких связей. Я начал следить за русским батл-рэпом с первых батлов с нулевыми просмотрами, когда там не было спонсоров и громких имен. Американский батл-рэп меня никогда не интересовал. Мне кажется, большинство зрителей, даже самих батловиков, в России не рассматривают батлы как копию с американского оригинала — скорее они воспринимаются как своеобразная форма поэзии. Во всяком случае, это было что-то новое и свободное, что-то более живое, чем мертвенно-музейная официальная культура. Это веяние и меня увлекло.

Моя учеба на экономическом факультете была странным процессом. Я попал в среду, в которой преобладало два типа людей, одинаково мне не близких. С одной стороны, дети богатых родителей, тусовочки и кальянчик, с другой — ребята, пробившиеся в элитный вуз годами зубрежки и видевшие в нем социальный лифт, возможность в перспективе устроиться на хорошую работу и жить лучше, чем их родители. Моя же мотивация все­гда была чисто интеллектуальной. Я думал, экономика — это нечто среднее между обществознанием и математикой (мне нравилось и то и другое), но она оказалась прикрытой фиговым листком математики идеологией, причем одновременно абстрактной и циничной. В том, что нам преподавали, я не видел внутренней логики, а просто зубрить, работать, потому что большой дядя вознаградит за это денежкой, для меня неестественно. Может, я и дурак — я не говорю об этом как о чем-то хорошем — но я не могу делать то, в чем не вижу смысла. Я стал много прогуливать, соображалка и математические способности позволяли мне закрывать сессию без пересдач. С людьми я тоже не умею сходиться потому, что так положено или выгодно, так и оставался одиночкой. Только с одним одногруппником я мог поболтать о кино и еще с одним — о математике.

Я много гулял. Приходил в парк, отыскивал скамейку в уголке, где тихо и нет людей, и записывал в блокнот стихи. Строчки легко рождались в моей голове, в них выражали себя впечатления дня. У меня не было желания их публиковать или кому-то показывать. Это моя настоящая жизнь, о которой знаю только я. У обыденной жизни не было с ней ничего общего.

Однажды я узнал, что один парень, с которым я был шапочно знаком, готовится принять участие в батле — против другого новичка на площадке, организованной краснодарскими рэперами. У него были проблемы с подготовкой раундов, и я сразу предложил ему свою помощь. В этом не было ничего особенного — над текстами для батла часто работают несколько человек. Два вечера я провел взаперти с видеозаписями батлов и досье (по крупицам собранным из соцсетей) на противника моего знакомого. Результатом стала наша разгромная победа, причем тот знакомый рассказал кому-то на площадке, что раунды для него писал в основном я. Этот кто-то попросил уже ему помочь с раундами, причем за небольшую мзду; мои тексты заметно выделялись качеством, и круг людей в батловом комьюнити, знавших мое имя, постепенно рос, пока на меня с предложением сотрудничества напрямую не вышли организаторы. Попутно батл-рэп начал набирать обороты в коммерческом плане. Через год-полтора у меня стали брать заказы уже для написания треков, и я внезапно обнаружил, что гонораров вполне хватает, чтобы на них жить. Это были не золотые горы — все же я гострайтил не для Димы Билана или Сережи Лазарева, и перспективы роста были куда туманнее, чем у моих сокурсников, метивших в инвестиционные банки, но я мог зарабатывать и быть сам себе хозяином.

У меня никогда не возникало желания батлить самому, показывать лицо на камеру. И я не заводил близких приятелей среди батловиков, в рэп-тусовке. Я слишком нетусовочный человек. Я брал заказы и возвращался к концу намеченного срока с результатом. В промежутке я так же гулял по паркам, заходил в киношку на любой сеанс, скитался по улицам, принадлежавшим в моей реальности только мне. В рюкзаке у меня теперь лежали два блокнота, в которые я записывал рифмованные строки, — один для работы, другой для души. В том, чтобы оставаться за кулисами батлов незаметным для зрителей, я находил свою поэзию. Слава и большие деньги доставались другим, но я и тут существовал сам по себе — одиночка, который дает результат.

Каким-то чудом я не вылетел и дошел до диплома. Тогда же, когда я как мог избегал учебы, мы познакомились с Кешей. Он учился на матфаке. Мы пересеклись на межфакультетском курсе по логике — сидели рядом на галерке в лекционной аудитории, где отсыпались любители кальяна и дискотек; я писал в блокнот стихи, а Кеша читал философию. Потом мы разговаривали в столовке. Необходимым условием нашей дружбы стало то, что ни один из нас себя не навязывал, мы оставляли другому свободное пространство — и в общении, и в мыслях. И все же мы оба втайне мечтали о соратнике, о понимающем человеке, с которым можно говорить из глубины сердца. Каждый из нас нашел такого человека.

Нас многое объединяло, но имелись и существенные различия. Так, универ Кеша окончил с красным дипломом.

 

 

* * *

Прадед Кеши — японец, во Вторую мировую попал в плен, в сибирский лагерь. В Сибири у него родился сын, дедушка Кеши по материнской линии. Когда мама Кеши умерла, дед уехал жить в Японию. У Кеши там есть родственники, они когда-то переписывались, но, по-моему, не поддерживают регулярной связи.

Мы встретились с ним около метро «Аэропорт», но пошли не к нему, а в скверик в соседнем квартале. Кеша купил в продуктовом острые начос и газировку — мы сели на скамейку, и он увлеченно употреблял их, предложив, впрочем, и мне попробовать. Во имя желудочно-кишечного тракта я отказался.

Ветер играл в ветвях деревьев; в том же скверике люди выгуливали собак, мимо нас проехал велосипедист… Кеша практически ничего не говорил, занятый жеванием и своими мыслями. Пусть так — зато я знал, что, когда он заговорит, меня ждет что-то стоящее. Я даже достал блокнот и кое-что туда записал.

— Я хотел показать тебе одну вещь, — наконец сказал Кеша. — Текст.

— Да ну-у, — отозвался я, вытянув ноги на асфальтовую дорожку, по которой ветер гонял отлетевшие листья. — А что у меня есть, даже не спросишь?

Кеша, приложившийся в этот момент к бутылке с газировкой, аж поперхнулся — я щедро стукнул его по спине.

— Извини! — сказал он. — Конечно, посмотрю. А что у тебя — новая глава или стихи?

— Да ничего у меня нет, — улыбнулся я. — Просто так сказал. Я приехал поболтать и прочитать то, что ты написал. Твой текст — это должно быть интересно.

Мы поднялись к нему. У Кеши прекрасная домашняя библиотека, в отношении книг он шопоголик. Обычно он достает со стеллажей сразу несколько книг и читает их параллельно, оставляя одну на кухонном столе, одну на письменном, одну в кресле и так далее. Сами по себе заглавия этих книг способны навеять тему для хорошего разговора. Однажды Кеша в первых числах января приготовил бутерброды с красной икрой и ел их, запивая морсом; рядом лежало издание Симоны Вейль с ее портретом на обложке, и получилось так, будто она с каким-то мечтательным интересом смотрит на бутерброды. У нас из-за этого завязалась маленькая дискуссия о той ремарке Вейль, где она критически высказывается о фразе Достоевского про Христа и истину. Я рьяно защищал Достоевского, доказывая, что Вейль неточно передала его посыл, а Кеша пытался их примирить, вроде как каждый прав по-своему. Но Вейль и, к сожалению, икра были в другой раз, а теперь Кеша включил ноутбук и открыл нужный документ.

— Знаешь, я обойдусь без долгих преамбул, — он отвернул от меня экран ноутбука, так что я понял: меня ожидает долгая преамбула. — Этот текст породили размышления о прошлом моей семьи. Это очень личное. Когда я начинал писать, не знал, что получится. Наверное, я бессознательно подражал тебе. Ты ведь единственный писатель, которого я знаю лично.

Я усмехнулся, а Кеша продолжал говорить серьезно, даже торжественно:

— Здесь много про Японию, про мой образ этой страны. Не мне тебе объяснять, что такое художественная правда… Думаю, ты поймешь, почему мне важно было об этом высказаться.

Он передал мне ноутбук, и я погрузился в чтение.

 

 

 

Глава третья

КРАСНОЕ СОЛНЦЕ

Моей мечтой было поступить на литературный факультет. Мама хотела, чтобы я стал врачом. Отец советовал стать инженером. В итоге я пошел учиться на инженера.

Не могу сказать, что учеба мне не нравилась. Математические расчеты всегда давались мне хорошо. Однако, глядя, как лектор выписывает на доске схемы — систему воздействующих на объект сил, я никогда не мог воспринять это всерьез. Мне было очевидно, что физическая наука учит определенному взгляду на вещи, тогда как сами вещи, с которыми мы взаимодействуем в реальной жизни, устроены несколько сложнее. Мои же сокурсники быстро приучились принимать расчеты за реальность.

Я любил смотреть на небо. Его красота не укладывалась в выписанные на доске формулы, но я никому не навязывал свой взгляд. Довольно скоро мне пришло в голову, что есть некое сходство между работой инженера и воинским служением. Как писано в старых книгах, самурай должен ежедневно представлять себя мертвым, истыканным стрелами, рассеченным мечами. Материалистическая наука учит чему-то подобному. Представлять мир состоящим из повинующихся слепому закону атомов — все равно что представлять себя мертвым.

На моем курсе я считался одним из лучших студентов. Я не завел себе в университете друзей, и меня считали честолюбцем, который ради отличных оценок зубрит целыми днями. Но на самом деле я легко справлялся с учебой и в свободное время много читал художественную литературу. Лучшие стихи написаны на немецком языке, лучшая проза — на русском. Я выучил немецкий, потому что это язык самых выдающихся ученых-физиков, язык техники и промышленности. Это было полезнее для профессии, хотя выбрать русский у меня имелась еще одна причина.

Моя семья — православные христиане. В Японии немного христиан, но их сравнительно больше в аристократических и состоятельных семьях, отправлявших своих сыновей на учебу в Европу, — некоторые из этих молодых людей становились католиками или протестантами. Почти все православные японцы — потомки родов, принявших православие в годы проповеди святителя Николая. По семейному преданию, наш прадедушка-самурай явился когда-то к батюшке Николаю с мечом, чтобы зарубить посланца чужеземного Бога, но после беседы с ним сам стал христианином.

После окончания университета я получил должность на заводе «Мицубиси», в отделе, занимающемся проектировкой двигателей. Это была сложная работа, подразумевавшая сверхурочные.

На работе мне чаще всего приходилось взаимодействовать с двумя сослуживцами, Ясуда и Тагава, не считая непосредственного начальника — Иноуэ. Невысокий, склонный к полноте Ясуда был неразговорчив и прост в манерах и общении. В свой день рождения он угощал отдел гречневой лапшой и морским угрем — теми же блюдами, которые ел в повседневной жизни. Прилизанный, гордившийся своей внешностью и подвешенным языком Тагава был его полной противоположностью. Ко мне он набивался в друзья, но я уклонялся от его поползновений за глаза зубоскалить о коллегах или завести меня вечером в кабачок-идзакая.

Господин Иноуэ носил очки и имел довольно заметный горб, почему-то вызывавший к нему безотчетную симпатию. Общался с подчиненными он тепло и уважительно, но сдержанно, как подобает руководителю. В честь моего первого рабочего дня он устроил приветственный ужин в ресторане китайской кухни. На ужине я сидел на почетном месте, возле Иноуэ, и он любезно разговаривал со мной. Между переменой блюд он достал из своего сака, с которым никогда не расставался, книгу в кожаном переплете и показал мне.

— Достоевский, «Подросток», — сказал Иноуэ. — Мой любимый автор.

Я после этого проникся к нему особенным уважением.

На завод я поступил в тысяча девятьсот тридцать шестом году. В том же году наш отдел посетил для обмена передовым опытом господин Циммер из Германии.

Чтобы не отвлекаться от работы и не тратить время на дорогу, я переселился в маленькую квартирку при заводе. У нас дома, таким образом, стало просторнее, и мои родители взяли к нам жить сестру мамы, одинокую женщину со слабым здоровьем. Я работал минимум шестьдесят часов в неделю, брал работу на дом и еще штудировал профессиональную литературу, но воскресенье всегда оставлял свободным от дел. Каждое воскресное утро я добирался на службу в Николай-до, где виделся с родителями; мы обедали, а потом я гулял в парке, читал, размышлял. Я не посещал театры и увеселительные заведения, а для женитьбы пока не составил себе достаточного дохода.

Однажды, когда я сидел перед кульманом и работал над чертежом, ко мне подошел Тагава, улыбаясь и приглаживая ладонью прическу.

— Читал сегодняшнюю газету? — он указал взглядом на лежавший на его столе свежий номер «Ёмиури».

— Нет. Я вообще мало читаю газет.

— Трое студентов Токийского университета арестованы за нарушение закона об общественной безопасности, — с многозначительной миной произнес Тагава. — Судя по всему, у них найдена революционная литература.

Я заметил краем глаза, что Ясуда, изучавший за своим столом какие-то расчеты, напрягся и слушает нас.

— Гм, вот как… — отозвался я, почесав затылок и устремив сосредоточенный взгляд на чертеж.

Тагава еще постоял рядом со мной, произнес сальную шуточку, но, видя, что мое внимание поглощено работой, вернулся на свое место.

Позже, во время обеда, я взял себе в столовой риса и маринованной редьки. Ко мне за столик, не спрашивая разрешения, подсел Ясуда с принесенным из дома обедом — его любимой гречневой лапшой, рыбой и овощами.

— Не хотите лапши? — спросил он.

Я покачал головой.

Толстячок Ясуда, даром что лет на пятнадцать старше меня и на заводе проработал куда дольше, часто становился мишенью для подколок остряков вроде Тагава — видимо, из-за его непритязательной манеры держаться. Не понижая голоса, Ясуда проговорил:

— Тагава сегодня утром не просто так к вам подбирался. Он доносчик, вынюхивает политически неблагоприятные настроения.

Чуть не поперхнувшись, я окинул соседние столики быстрым взглядом. К счастью, слова Ясуда потонули в общем шуме столовой, никто его не услы­шал.

— Говорите тише, — сказал я Ясуда, шумно втягивающему в себя лапшу. — Да, про Тагава я знаю. Догадывался, вернее… Об этих вопросах надо говорить осторожнее, тем более на работе.

— «Об этих вопросах» — то есть о политике? — Ясуда говорил спокойно, но тише, уважив мою просьбу. — Да, вы правы. Вы еще очень молоды, вам служить, выбиваться в люди…

А когда я доел свой рис, он прибавил:

— Но, если вы захотите поговорить «об этих вопросах», я всегда готов вас выслушать и кое-чем поделиться тоже. Кстати, необязательно делать это на работе.

Не марксист ли Ясуда? В моей семье политике уделяли мало внимания, но сторонников социализма считали воинствующими атеистами и потому не одобряли. Сам я в годы учебы избегал политизированных кружков и тому подобного.

Я глубоко любил культуру моего Отечества да и с почтением относился к синтоистским божествам, не видя в этом никакого противоречия с моей собственной религией. В Библии — и в Ветхом Завете, и в Новом — всевышний Бог неоднократно называется «Богом богов», а мой любимый теолог Дионисий Ареопагит писал: «Богословие небесных и высших Существ, равно как и Боголюбивейших и священных мужей наших, называет даже богами». Я почитал императора и был подлинным патриотом.

В мои университетские годы вокруг бурлили политические дискуссии. В них участвовали и молодежь и профессура, люди самых разных взглядов — от либералов, называвших протекторат над Кореей аннексией полуострова, до социалистов и крайне правых. Но что удивительно: те же люди, которые в интеллигентском кругу бравировали принципиальностью своих взглядов, потом преспокойно вливались в обычную жизнь. Получали посты в министерствах, в коммерческих фирмах, каких-нибудь газетах, где при желании и в рамках дозволенного могли порой ввернуть вольнодумное высказывание. Те люди, которые ломали копья в дискуссиях о Руссо, Кропоткине и Мэн-цзы, потом полностью сосредоточивались на вопросах вроде следующих: как получить жалованье повыше да подыскать партию повыгодней. Все это выглядело несерьезно, и я привык думать, что политика имеет лишь наносное значение, тогда как существенный смысл жизни следует искать в других сферах и в первую очередь — в своем призвании, профессии. Трудиться не покладая рук — не ради продвижения в карьере, которое всегда требует умения быть полезным и удобным для вышестоящих, а для постепенного повышения общего благосостояния, созидания материальных и культурных ценностей.

Весной 1938 года, на фоне военных действий в Китае, был принят закон о национальной мобилизации. Как инженер на ключевом предприятии тяжелой промышленности я имел бронь от призыва в армию. На жизни моей семьи, как и других семей в Токио, имевших какой-никакой доход, война пока не сказывалась.

Мобилизации военной и экономической соответствовала и мобилизация духовная: с удвоенным пылом произносились лозунги, печатались передовицы, на торжественных церемониях подымались флаги… Я сосредоточился на работе, но все это требовало, конечно, размышления.

 

 

* * *

После объявления мобилизации господин Иноуэ вызвал меня к себе в кабинет. Я явился, не догадываясь, о чем пойдет разговор.

Небольшой кабинет Иноуэ был обставлен просто: стол, шкаф с книгами, шкафчик для документов, два стула. Иноуэ кратко ответил на мое приветствие и жестом пригласил сесть. Я сел и, чувствуя стеснение, скрестил руки на груди.

— Я доволен твоей работой, Эндо-кун, — заговорил он. — У тебя всё в порядке? Нет каких-либо проблем, пожеланий?

— Благодарю, Иноуэ-сан. Все хорошо вашими заботами.

Иноуэ усмехнулся, отвел взгляд в сторону, будто о чем-то вспомнив, побарабанил пальцами по разделявшему нас столу.

— Вы православный христианин?

Такого вопроса я никак не ожидал.

— Да… Не помню, чтобы мы это с вами обсуждали, Иноуэ-сан.

— Моя прямая обязанность — знать, какие люди работают в нашем отделе. И для меня важен нравственный облик моих подчиненных, их образ жизни, особенно в эти непростые времена.

Склонив голову, не зная, что и думать, я молчал. Иноуэ после недолгой паузы продолжил:

— Во время войны с Россией считалось, что православие представляет собой инструмент влияния нашего неприятеля…

Не понимая, куда он клонит, я тем не менее не сдержался и выпалил:

— Представители православной общины и тогда, и во всякое другое время оставались патриотами, что доказали в том числе и на поле брани.

— Это мне известно. Однако православие пришло из России, ведь так? У нас с Советским Союзом нет войны, но русский — язык революционеров. Даже Достоевский, я читал, он вроде бы против революции, но исходит желчью против Ротшильдов, против капитала… Русские — утописты, им подавай абсолютное счастье для всех и поровну, небо в алмазах и никак не меньше. Помните в «Братьях Карамазовых» рассуждения о будущем устройстве общества — государство, превратившееся в церковь? А как в начале «Мертвых душ» Гоголь высмеивает дух предпринимательства, пробудившийся в юном Чичикове? Частная собственность необходима для здоровья общества, для соблюдения человеческого достоинства…

Так он говорил — тоном отца, наставляющего неразумного ребенка, — несколько минут кряду, пересыпая речь разнообразными свидетельствами собственной эрудиции, а я слушал. Слушал, все еще не понимая, зачем этот разговор происходит. Наконец Иноуэ прервался; я попытался что-то ответить, но он жестом меня остановил.

— Я предпочитаю говорить со своими подчиненными откровенно. То, о чем я тебе сегодня сказал, — для твоей же пользы. Сохраняй сдержанность в словах и поступках… и контактах. Ступай.

Слова Иноуэ произвели на меня эффект, но, видимо, не такой, на который он рассчитывал.

Мои раздумья во время воскресных променадов, круг чтения в свободное время нынче тяготели в сторону политики. Ко мне в руки некогда попало сочинение Утияма Гудо, дзэнского монаха и социалиста, казненного по обвинению в подготовке покушения на императора. Утияма настаивал на том, что из учения Будды вытекает призыв к социальному равенству, и строго выступал против милитаризма.

К буддизму я всегда относился сдержанно, если не сказать отрицательно. Естественно, я ни с кем не вступал на этот счет в прения. Глубокомысленные изречения Упанишад меня восхищали, вызывали ощущение прикосновения к чему-то великому и возвышенному. Буддизм казался мне нигилистическим восстанием против мудрости брахманов, отвержением, а не созиданием смыслов. Собственно, синто я понимал примерно так же, как индуизм, — как выражение естественного почтения перед красотой, внутренней духовной структурой сотворенного Богом мира, — хотя синтоистские традиции мне были ближе и понятнее. Когда Япония начала масштабный военный конфликт в Китае, я решил, что надо заново обдумать эти вопросы.

Что касается частной собственности, частных и государственных форм организации экономики, я никогда не задумывался об этом всерьез. Мне казалось очевидным, что серьезные люди должны прохладно относиться к материальным богатствам, и вместе с тем, что простой народ должен материально поддерживать тех людей, которые составляют славу нации, будь то на интеллектуальном или международно-политическом поприще. Мне были близки самурайские ценности служения. Самоотдача и труд, служение высшим идеалам — так, мне думалось, куется мужественно-холодный смысл жизни, неуязвимый для болезней и бед, даже для самой смерти.

 

 

* * *

Незадолго до того, в январе тридцать восьмого года, со мной произошел случай, в котором участвовали двое с небезызвестными именами. Эти имена, чтобы не компрометировать их, я в дальнейшем рассказе сокращаю до М. и Д.

Я неожиданно получил приглашение явиться в такие-то день и час в дом господина М. на празднование дня рождения. С М. я учился в университете на одном курсе; мы не были особо близки, собственно, я после выпуска ни разу его не видел. М. был сыном крупного промышленника, который решил дать наследнику не экономическое, а инженерное образование — вероятно, чтобы тот изнутри прочувствовал специфику индустрии. Окончив учебу, М. отправился в Америку посмотреть, как дела ведутся там, а по возвращении получил управленческую позицию на отцовском заводе.

В другое время я, вполне возможно, отказался бы от приглашения. Но тогда мне показалось, что я слишком уж всех чураюсь, да и приятно было вспомнить студенческие годы.

Я добирался на трамвае, от моей квартирки до остановки надо было прошагать приличный путь. Стоял крепкий морозец. Вечер был чудный, несмотря на холод. Был снежный январь, и свет полной луны играл на припорошенных снегом дорожках, на медленно падающих с неба снежных хлопьях. Глядя, как на снежинках вспыхивает отраженный свет луны, я заулыбался. Шел быстрым шагом, сунув руки в карманы, прикосновения мороза горячили щеки.

Прекрасный дом М. был залит иллюминацией. На входе дворецкий принял мою шинельку, повесил ее рядом с верхней одеждой других гостей. Здесь было человек восемьдесят или, может, сто. Бо`льшая часть собралась в просторной зале. М. тепло меня приветствовал и подвел к группке, в центре которой разглагольствовал Д.

Надо сказать, М. считал себя тонким ценителем искусств, особенно литературы. В университетские годы он сам пробовал писать стихи танка, потом оставил это занятие, но любил заводить знакомства с писателями, приглашал их на обеды, вникал в литературные споры и соперничества.

На нескольких столах для гостей были выставлены закуски — крупные креветки, пирожные, конфеты, вареные яйца, на которых икринками был выложен иероглиф «долголетие». Слуги ходили с подносами, предлагая сигары, а также напитки — саке, шампанское, пунш, виски. Я обычно не пью, но тут взял чашечку саке, чтобы согреться с дороги. М. опять отошел, чтобы перемолвиться с двумя сидевшими в креслах почтенного вида стариками в военных мундирах. Д. тем временем распинался:

— Я чувствую стыд, когда мне предлагают пирожные, а у наших солдат в Шаньдуне каждая чашка риса на счету. Мы живем в Токио, защищенные от реального мира. Мое сердце разрывается от несправедливости… Я хочу быть вместе с моим народом, там, где решается его судьба!..

На фоне изысканных западных костюмов остальных гостей и с учетом снега за окном Д. был одет странно — в широкие хакама и хаори, нелепо сочетавшиеся с дорогими европейскими туфлями. Я подумал, его наверняка доставили сюда на машине.

Д. был известен своими провокационными высказываниями и образом жизни, но ему многое прощалось — он был писателем, превосходным мастером короткой новеллы. Вот и сейчас на его лице застыло выражение, знакомое читателям по фотографиям из газет, — скучающе-недовольное и обиженное, будто жизнь ему чего-то обещала и не дала.

Вечер шел медленно, я чувствовал себя неловко, попав в стихию светской болтовни. Время от времени поглядывая на настенные часы — завтра на работу, я пил саке и поглотил изрядное количество закусок.

М. барражировал между гостями, встречал новоприбывших, для каждого находил приятное слово. Когда я отдал ему скромный подарок — расписанную от руки открытку из Киото со стихотворением на обороте, он просиял и поблагодарил меня с неподдельной радостью.

В один момент рядом со мной оказались и М. и Д.; М. решил представить меня известному писателю, я сообщил, где работаю, и этим вдруг вызвал у Д. живой интерес. Он спросил, не знаком ли я с Ясуда Рюити. Я ответил, что знаком. Тогда Д., устремив на меня оценивающий взгляд, спросил, могу ли я передать Ясуда письмо. Растерявшись, я согласился. Д. усмехнулся и сказал, что письмо надо сначала написать. М. велел слуге проводить его в домашнюю библиотеку.

Через некоторое время Д. вернулся с небольшим конвертом, запечатанным сургучом. Я сунул письмецо в карман брюк — утомленный непривычной обстановкой, не спросил никаких объяснений. Д. сразу отошел от нас и, страдальчески нахмурив брови, отрывисто бросал фразы двум слушавшим его дамам.

М. предложил мне бывать у него почаще, пригласил в следующий раз посмотреть его коллекцию книг. От непривычки выпитое ударило мне в голову. Завтра надо идти на работу. Я наконец откланялся.

Трамвай увез меня, мягко качая, — как мать, прижавшая к себе дитя. Я слабо помнил, как оказался в своей квартирке, миновав белое поле. Письмо выпало из моего кармана, когда я расстилал футон. Не раздеваясь, я лег и сразу уснул.

 

 

* * *

Я проснулся свежим, отдохнувшим и с твердым намерением больше не бывать на подобных мероприятиях. Не для меня этот мир богатых и знаменитых.

Когда мне на глаза попался лежавший на полу конверт, настроение сразу испортилось. Кто знает, что там написал Д. и зачем передавать письмо через меня. Мне казалось, Д. решил подшутить надо мной — при этом, оказывается, Ясуда с ним знаком… Вот уж не подумал бы, что Ясуда вращается в светских и богемных кругах.

Я глянул на просвет — не видно, будто внутри чистая бумага или совсем ничего нет. Но на ощупь понятно — внутри конверта что-то есть.

На рабочем месте я появился раньше, чем Ясуда. Когда он пришел, я инстинктивно поискал взглядом Тагава — того еще не было. Почему-то я чувствовал, что с передачей письма надо быть осторожным, желательно, чтобы никто этого не увидел.

День шел без событий. Мне дали на отзыв предложенную конструкторами новую схему сборки самолетного двигателя, которая, не содержа никаких серьезных изменений, должна была сократить затраты на выпуск. Так и не составив определенного мнения, я выписал несколько общих замечаний.

Настало семь, потом восемь часов вечера. Наши коллеги по одному подымались из-за своих столов, собирали личные вещи и уходили, а Ясуда все корпел над чертежом. В полдевятого я не выдержал, подошел к нему и предложил поужинать в лапшичной. Ясуда глянул на меня с любопытством и кивнул.

Мы дошли до небольшого заведения, где он, судя по всему, был завсе­гдатаем. Без долгих разъяснений я отдал ему конверт. Услышав, что письмо от Д., Ясуда не выказал удивления. При мне он распечатал конверт и достал оттуда бумажку, на которой Д. карандашом записал дату и адрес вместе с короткой припиской: «Я буду. Приходи не один».

— Что значит — «приходи не один»?

— То, что тебе придется пойти со мной, — спокойно произнес Ясуда, затем виновато улыбнулся и просительно склонил голову. — Вернее, я прошу об этом. Иначе получится, я скомпрометировал место встречи — вот сейчас, показав тебе адрес.

Это был наивный прием, но я согласился. Я в целом догадывался, на какого рода мероприятие попаду, и особого интереса не испытывал. Но мне хотелось удостовериться, чем занимается Ясуда (казалось, это должно быть что-то стóящее), да и лучше понять людей с другой точкой зрения, решить таким образом некоторые заботившие меня в последнее время вопросы.

Место, куда мы пришли с Ясуда в назначенный день, представляло собой полутемный подвал в одном из закоулков района Икэбукуро. Я спустился вниз за Ясуда. Сидя на складных стульчиках, группа людей (преимущественно, как видно, университетской молодежи) слушала оживленно жестикулировавшего оратора, который говорил об экономике. Я обратил внимание на коротко стриженную девушку — с милым выражением абсолютной сосредоточенности на лице она конспектировала за говорившим в лежавшую на коленях тетрадь.

Подобные сборища меня, видевшего университетские политические дискуссии, ничем удивить не могли. То, что рассказывал оратор, казалось очевидным. Когда он прервался, его место занял Д. — я сначала его не заметил. На сей раз на нем была европейская одежда. Его речь для меня моментами звучала почти издевательски, а моментами — вполне серьезно, словно он говорит о том, во что верит. Он вещал о свободе, равенстве и братстве чуть ли не стихами, обильно используя красочные метафоры и литературные цитаты. Я поглядывал на лица остальных слушателей — не кажется ли им, что Д. перебарщивает с театральными эффектами. Но они внимательно слушали, кивали с серьезными лицами, конспектировали. Только Ясуда опустил глаза и будто дремал.

Вдруг со стороны входа послышались топот, свист, выкрики. Все, включая Ясуда, повскакивали со своих мест. Это была полиция. «Вот чего мне не хватало», — мелькнула в голове мысль.

Кто-то бросился к выходу, надеясь прорваться через полицейских, кто-то бестолково метался по подвалу. Меня вдруг кто-то схватил за руку и с силой потянул за собой. Это был Д., я побежал за ним. В дальнем углу подвала лесенка шла наверх, ее в полумраке легко было не заметить. Я поднялся за Д., и мы покинули здание через другой выход. О Ясуда я, если честно, забыл.

Мы бежали по переулку, оставляя свист и ругань позади, пока Д. наконец не остановился, уперев руки в бока, чтобы отдышаться.

— Составь мне компанию, — сказал он. — Если я не выпью сейчас спиртного, старое сердце не выдержит переживаний.

Я решил безропотно повиноваться течению вечера, тем более Д. меня вроде как выручил. Мы зашли в маленький кабачок, хозяин которого приветствовал Д. как сэнсэя, и сели за столик, отделенный ширмой. К нам подошла помощница хозяина; Д. заказал саке, а я оранжад; когда она ответила, что оранжада нет, попросил молока. Д. глядел на меня с улыбкой.

Вскоре ему принесли бутылочку подогретого саке. Д. пил маленькими глотками, но безостановочно: он наливал саке на донышко небольшой чашки, отпивал, через полминуты повторял процедуру. Я подумал, его наружность должна нравиться женщинам — у него были густые брови, тонкие черты лица, резко очерченные скулы. Когда он улыбался, глаза оставались грустными.

— По-твоему, я там выглядел как идиот? — сказал он. — То, что я говорю, всегда зависит от обстановки. Писатель полностью зависит от читателя, а не наоборот.

Не дожидаясь моей реакции, он спросил:

— Ты инженер? Мы виделись у М., я помню.

Я кивнул.

— Вы, люди техники, видите мир по-другому. Когда я был моложе, я приходил в лес или стоял на берегу реки, и живущие в природе боги с силой врывались в мою грудь, овладевали моими чувствами. Завороженный, я глядел, как речушка несет свои воды или как ветер качает ветви деревьев, и слова рождались во мне, стихотворные строчки приходили, будто навеянные самой природой. А для вас везде какие-то атомы…

— Мне знакомы эти чувства. Но кто-то должен работать.

Д. усмехнулся.

— Я вижу, ты уверен в том, что всегда поступаешь правильно, что готов нести ответственность и за себя, и за других. Ты не дурак, а чистый, честный парень… У тебя в семье нет синтоистских жрецов? Ты, наверное, свято веришь в божественность императора?

— Я христианин, как и моя семья.

На лице Д. на миг отразилось что-то похожее на интерес.

— Вот как. Ты еще усомнишься в своей правоте, когда заглянешь в себя получше. Ты бывал когда-нибудь с женщиной?.. Так я и думал.

К нам вновь подошла молодая помощница хозяина; хотя мы ничего не заказывали, она поставила перед Д. корзиночки с солеными орешками и печеньем. Д. попросил еще саке.

— Я бываю везде, где можно собрать чувства, — он говорил лениво, меня в тепле кабачка тоже разморило. — Из тех, кого мы видели на том сборище, кое-кто верит в идею, а кто-то просто ищет острых ощущений, воздуха незаконности, догонялок с полицией. В некоторых из них можно найти настоящее… Как и в мобилизованных на станции, с которой их увозит поезд. Те, кто стоит на перроне и произносит в громкоговоритель официальные патриотические лозунги, говорят с мертвым сердцем, но кое-кто из парней верит.

Увидев, что бутылка опустела, Д. флегматично принялся за другую.

— Раньше, когда я чувствовал души вещей и вещи говорили через меня… Когда во мне рождались слова, я чувствовал в груди приятное тепло. Теперь я нахожу это тепло все реже, в основном в саке. Становится пусто… Сборища марксистов приелись, надо искать в других местах…

Лицо Д. исказила боль — трудно представить, чтобы это было наигранным.

— Тепло уходит из вещей. Везде холодные пустышки, обман. Живая реальность скоро уменьшится до размеров бутылки с выпивкой…

Чувствуя, что теряю нить его речей, я решил было сказать, что мне пора идти домой, но тут Д. сам заметил, что мне прискучило слушать его излияния. Он усмехнулся и бодро встал из-за стола.

— Что ж, нас обоих ждут дела, вот только у меня нет ни одного сэна. Если денег нет и у тебя, на мою репутацию ляжет несмываемое пятно. Заплатишь?

 

 

* * *

На следующий день Ясуда на работе не появился. Я гадал, что с ним могло случиться и как мне об этом узнать наверняка. Но через день он пришел как ни в чем не бывало. Я подошел поздороваться, он ответил равнодушно и ничего не прибавил.

Позже я, не выдержав, снова подошел к Ясуда и предложил поужинать в лапшичной. Хотелось узнать, что с ним случилось, после того как наше собрание накрыла полиция. Ясуда сухо отказался. Удивленный, я вернулся на свое место.

Обедать Ясуда, как обычно, пошел в заводскую столовую. Я увязался за ним и сел за его стол. Тут он взорвался и заговорил негромко, но с гневом в голосе:

— Как можно быть таким лицемером? Ты хуже Тагава.

— О чем вы? — у меня глаза полезли на лоб.

Оказалось, Ясуда подумал, это я навел полицейских на собрание. Подозрительно было, что из всех вечеров они появились именно тогда, а я в удобный момент исчез. У Ясуда в голове к тому же всплыла сказанная им же фраза, когда он в шутку предположил, что я могу выдать адрес из письма Д.

Я объяснил, что Д. увел меня через лестницу на верхний этаж. Ясуда немного успокоился, но сказал, немало меня озадачив, что найдет способ проверить мою лояльность. А в случае, если я его обманул, обещал со мной расквитаться.

Обед мне в горло не лез, да и работа в тот день не спорилась.

Придя домой, я обнаружил, что на мое имя доставлен конверт. Удивленный, я его распечатал. Внутри были пятииеновая бумажка и письмо. Вот его текст:

«Возвращаю Вам долг, чтобы у Вас не было причины искать со мной встречи. Вам это не пошло бы на пользу. Ваш адрес узнал у Вас на работе.

Недавно я прочитал „Жюстину“ де Сада в оригинале и понял, в чем состоит моя миссия. Есть вещи, которые в переводе звучат пошло, но по-французски — вполне естественно. Должно быть что-то, что нормально именно для японского языка, японской картины мира и хуже выглядит для всех остальных. Я хотел бы это найти. Полагаю, это связано со смертью. А теперь я начал писать Вам и подумал — может, как раз Вы и сумеете это выразить? Вы японский христианин, свой и чужой, внутри мира, общего для японцев, и снаружи его…

Но это так, мои мысли. Прощайте.

Ваш Д.».

Прочитав это странное письмо, я не придумал ничего лучшего, чем сжечь его вместе с конвертом, а банкноту спрятал в особом месте, чтобы она не смешалась с другими и не стала всего лишь еще одной, обыкновенной пятииеновой бумажкой.

 

 

 

Глава четвертая

«Посмотри, как блестят…»

Дочитав до конца, я еще раз пробежал глазами по тексту, подмечая детали.

— Ты сказал, что подражаешь мне… Трудно сказать. Что-то похоже, что-то совсем нет. В целом, конечно, продолжай писать. Я понимаю, почему тебе самому интересно, и это главное.

Кеша явно ждал еще какого-то вердикта по своему опусу, и я добавил:

— Если ты рассчитываешь, что у этого текста будут читатели… У тебя много идей, размышлений, даже не вдобавок к событиям, а наравне с ними. Мне это интересно, но за других людей не ручаюсь.

— Понимаю, о чем ты, — кивнул Кеша. — Но я действительно так воспринимаю мир, не отделяя событий и вещей от смыслов. Если бы я писал по-другому, это было бы неискренне.

Мы послушали музыку, запуская треки по очереди: Кеша — Малера и «Мельницу», я — «Judas Priest» и Бабангиду.

 

Иное поражение значит больше, чем победа.

Древний род, даже если он беден,

Не может пустить свою честь по ветру.

Познай силу чистого мгновения!

Эти секунды перед самым концом

Наконец изгонят то, что заслоняло от нас солнце,

Затем последнее усилие —

И завертелось колесо перерождений.

Жизнь — это сон, а мы всего лишь тени в этом мире.

Поцеловав песок, усталый моряк прибыл на берег —

Кончились его странствия.^[1]

 

— Как раз для тебя песня, самурай, — сказал я Кеше.

Мы оба хохотнули.

— К слову, знаешь, кто такой Саша Гоблин?

— Помню. Мы же вместе слушали. У него кроме диссов есть вполне неплохая лирика.

— Мне сказал Денис… Ну, организатор батлов… В общем, он хочет со мной познакомиться. Вроде бы Гоблин снимает коттедж в Подмосковье как базу для тех, кто представляет их площадку на кроссовере. Они там будут зависать, готовить раунды, подкидывать друг другу панчи. Я думаю туда подъехать. Мне надо с ними поработать над текстами.

После трека Бабана настала очередь Кеши, он немного подумал и включил «Наутилус», «Бриллиантовые дороги».

— Слушай, ты только там не очень увлекайся. Я тебя знаю, тебе может очень зайти такая атмосфера. Ты любишь гореть. Там, в этом коттедже, соберутся люди… Они любят эти батлы, хотят что-то высказать, но по большому счету это все для того, чтобы организаторы неплохо заработали. И вот эти ребята там засядут с водкой, черт знает с чем еще, будут сочинять куплеты, для них это последнее усилие перед минутой славы. Их ждет яркая вспышка, но это только игра, красивый самообман. А у тебя есть девушка, есть твои стихи, книга. Не теряй голову.

— Спасибо за добрый совет, моя дуэнья, — ответил я. — Знаешь, я ненавижу такие советы — когда мне указывают, что делать. Но от тебя я его приму.

— Слушай, я есть хочу, — сказал Кеша. — Давай закажем бургеры.

Я укоризненно покачал головой.

— Ты когда-нибудь ешь нормальную еду? Ты хоть что-то умеешь готовить сам?

— Могу сварить яйца, положить сыр или колбасу на хлеб. Картошку пожарить — это уже сложно.

Впервые за все время общения с Кешей до меня дошло, что из-за того, что он рос без матери и рано был отселен отцом в отдельную квартиру (причем в деньгах стеснен не был), он и приучился есть готовое.

— Пошли в магаз за продуктами, приготовим обед по-человечески, — предложил я и, не удержавшись, прибавил: — Учитель жизни, блин.

Я решил показать Кеше, как готовить куриную грудку — простое и сытное блюдо. Мы зашли в продуктовый магазинчик в соседнем подъезде.

— Ты решил уже, как повествование пойдет дальше? — спросил я. — Продумал концепцию книги в целом?

На кассе Кеша присовокупил к нашим покупкам шоколадку «Марс».

— У меня есть направленность книги, то, что я хочу сказать, но конкретных событий придумано очень мало, — сказал он. — Я понимаю, куда веду главного героя, но как именно — пока не знаю. Я даже первую главу когда писал, не знал, какой она будет. А ты?

— У меня так же. Когда начинаешь писать, не знаешь, что получится. У меня бывало желание, перед тем как возьмусь за пустой лист, набросать план… Да, пакет нужен… Но это как-то скучно, муторно. В итоге узнаёшь, о чем будет текст, когда его пишешь. Хотя общая, как ты сказал, направленность у меня тоже есть.

Кеша взял пакет с покупками.

— А стихи? С ними как?

— Тут уж точно — никаких планов, строчка пишет себя за строчкой. Говорят, Моцарт вроде как слышал все произведение разом и записывал… А я вот каждую следующую строчку пишу в соавторстве с предыдущей. Хотя, бывает, чувствуешь, что стих зреет внутри тебя — до того, как выразишь его словами.

Под моим строгим приглядом Кеша поджарил курицу и приготовил рис. Мы сели за стол, Кеша щедро сдобрил свою порцию кетчупом.

После еды Кеша на мгновение задумался, понурив голову над пустой тарелкой, а потом сказал:

— Вообще-то я хотел бы уметь готовить. Но вот это я съел и чувствую себя… несчастливым. Мне хочется чувствовать, что мою еду для меня приготовили — позаботились обо мне. Когда я ем покупную еду, я это чувствую. Странно, но это так.

Кеша достал свой «Марс» и торопливо сжевал, затем спросил:

— Ты сказал, что не пишешь стихотворные тексты по плану. А как же батлы? Там у раундов есть общая задача, к тому же надо обыграть биографию противника и все такое.

— Батлы — это так, — отмахнулся я. — Под стихами я имел в виду другое. А батлы… Если правда интересно, я могу тебя познакомить с кем-нибудь из организаторов. Посмотришь сам, что такое подготовка к батлу.

 

 

* * *

Коттедж, который снял Саша Гоблин, оказался непростым: обычно он использовался как тренировочная база киберспортивной организации. Денис по телефону сообщил, как доехать, — он находился там, но, по его словам, ему вскоре надо было отлучиться по делам.

— Откуда у Гоблина столько денег? — спросил я. — Такой коттедж, наверное, дорого стоит.

— Ни хрена у него нет. Гоблин такой человек — при нем всегда какие-то приживалы, кореша, бродячие музыканты. Он пускает к себе таких людей, даже на свои деньги снимает им жилье. Они вместе играют музыку, он им читает фристайл, пишет для них тексты… Бухает с ними, пока не кончатся все его сбережения. Он и сейчас, наверное, на этот коттедж последнее истратил.

По указанному мне адресу я обнаружил трехэтажный особняк, обнесенный нехилым металлическим забором. У входа меня встретили Денис и Гоблин. Денис коротко нас представил и сразу уехал.

— Можешь звать меня Саша, — сказал мне Гоблин. — Ну или Гоблин.

— Лучше зови меня Евгений. Женя — это не по мне.

Гоблин ухмыльнулся. Мы вошли в залитую светом, аляповато украшенную гостиную; перед большим кожаным диваном стоял столик со стопкой журналов, как в парикмахерских.

— Значит, не Женя? Может, тогда Жека? — он произнес «Жека» с особым ударением, как бы смакуя.

— Нет, Евгений.

— Может, надо по имени-отчеству? По батюшке вас как?

— Неважно.

На третьем этаже коттеджа находились компьютеры, на которых киберспортсмены не покладая мышек рубились в «Доту» или во что-то там еще. На втором — спальни. На первом этаже располагались удобства, включая не только ванну с гидромассажем, но и спортивный зал с беговыми дорожками и тренажерами. Очевидно, подготовка киберкоманды — серьезное дело.

Гоблин был парень рослый, метр девяносто с лишком. У него была манера утрированно, по-клоунски выражать эмоции на лице, из-за чего, казалось, разговор не трогает его сердце. Кроме нас двоих в доме находился еще кореш Гоблина, битмейкер. К вечеру, однако, подъехало человек десять (включая всех участников предстоящего кроссовера), в том числе две девушки — батловик Юля Кукуруза и подружка одного из рэперов. Первое, что они стали делать, — накидываться водкой и коньяком, без разговоров, шуток, без музыки, будто выполняя всем известный ритуал. Я посмотрел на это, участвовать мне не хотелось.

Не пил, кроме меня, еще один человек — Гоблин. Он сидел в отдельной комнате и писал текст — ручкой в тетради, без гаджетов. Когда я вошел в комнату, он не сразу заметил мое присутствие, его взгляд был прикован к тетрадному листу. Подняв наконец на меня глаза, Гоблин смущенно улыбнулся.

— Не люблю сочинять, когда я один, — сказал он. — В квартире должен кто-то быть кроме меня. Когда пишешь, чувствуешь себя одиноко — отделяешься ото всех. Я люблю, когда можно зайти в соседнюю комнату и услышать голоса.

— Но нажираться-то зачем? — спросил я.

— Это переход от нормальной жизни к походным условиям, — усмехнулся Гоблин. — Подготовка к батлам начнется завтра.

Я покачал головой.

— Глупо это. От алкоголя пишется только хуже.

— Слушай, давай, чем нудеть, поднимемся к компам, — предложил он. — Сыграем во что-нибудь.

Мы поднялись на третий этаж, где вдоль стен выстроились компьютеры с навороченными наушниками, микрофонами и прочим, а также имелся большой телевизионный экран — видимо, для пересматривания ключевых моментов игровых противоборств.

Минут через двадцать, когда я захватил последний его город, Гоблин спросил:

— Не хочешь пофристайлить? Или можно поиграть в такую игру: загадываем друг другу по слову и пишем по этим словам акростих.

— Не, не хочу, — ответил я.

— Хочешь, тогда я по твоему слову напишу?

— Нет. Да я верю, что ты можешь это сделать.

Повернувшись ко мне, Гоблин произнес:

— Не могу сейчас вернуться к своим текстам. Тоска гнетет. Кто сказал, что у меня есть, о чем писать? Кто сказал, что я лучше тех, кто сейчас внизу? Хорошо бы напиться и не думать. Выпей со мной, а?

Помедлив, я кивнул.

Гоблин спустился по лестнице и через несколько минут вернулся, держа в одной руке пакет с булочками и листовой сыр «Виола», в другой — две белые кофейные чашки, а под мышкой зажимая бутылку водки. Он разлил водку по чашкам, а я, без зазрения совести кроша на клавиатуру, сделал бутерброды.

Гоблин подвинул ко мне чашку.

— Давай погасим себя. Завтра мы будем другие люди.

Мы выпили не чокаясь.

 

 

* * *

Я начал пить с уверенностью, что остаток вечера выпадет у меня из памяти, но после первой чашки мне стало плохо и грустно; перед мысленным взором появился Кеша в образе строгого ангела, он смотрел укоризненно и грозил пальцем. Я спустился за «Энтеросгелем», блеванул и остался совершенно трезв. А вот Гоблин быстро накидался и пошел буянить. Я закрылся в комнате на втором этаже, достал из своего рюкзака сборник Платонова — перечитывал «Епифанские шлюзы». Потом выключил свет, заснул и сладко проспал до полудня.

Другие обитатели дома пока не пробудились для жизни — кто-то спал, кто-то проснулся, но пребывал в анабиозе. Я смекнул, что, если начать готовить завтрак или кофе, накличешь на себя толпу зомби, требующих с ними поделиться. Поэтому, наскоро умывшись, я взял на тумбочке в прихожей ключи (там лежали два комплекта) и вышел позавтракать в кафешке, которую видел накануне по дороге от станции.

Денек был чудесный; еще недавно лежал снег, но теперь полную силу набирала красная весна, пригревало солнце и легкий ветер нежными прикосновениями ласкал кожу. Я вернулся в коттедж, полный сил для творческой работы.

На входе меня встретил рев бушующего Гоблина. Скоро я убедился, что в «походных условиях» он ведет себя иначе, да и соратники с ним обращаются не так, как в обычной жизни. Обычно он держался слегка отстраненно, иронично, но приязненно — к своим; здесь же Гоблин начал орать, капризничать, кипятиться из-за всяких мелочей. И ему это спускали, признавая превосходство его таланта и считая такое поведение своеобразной платой за его помощь.

Гости коттеджа распались на группки по два-три человека, обсуждали предстоящие и прошедшие батлы, слушали музыку. Гоблин, занявший козырное место на третьем этаже, стал для всех этих группок центром притяжения — к нему подходили, чтобы показать удачные панчи или посоветоваться насчет отдельных строчек.

Мне для начала нужно было уточнить, какие на кроссовере будут пары и какие факты батловики будут использовать в своих раундах. В общих чертах я знал это от Дениса, но нужны были детали, тем более за написание раундов в конечном счете ответственны сами участники.

С Гоблином я решил поговорить, когда соберу нужные сведения. Свой обход я начал со второго этажа. Дверь соседней комнаты была закрыта; прислушавшись, я различил, что в комнате беседуют Юля Кукуруза и подружка рэпера Настя.

Не желая их беспокоить, я пошел дальше. В другой комнате я обнаружил битмаря, друга Гоблина, и батловика Сигмабоя. У Сигмабоя на шее висел молот Тора (купленная за сто рублей бижутерия), он треков не записывал и изображал из себя сильно принципиального любителя батл-рэпа. Они пересматривали один из батлов Оксюморона; я попросил Сигмабоя показать его раунды, и тот охотно согласился, открыв их на смартфоне.

Раунды показались мне слишком однообразными. Они состояли из сплошной ругани в адрес Хана Дуо, противника Сигмабоя, и упреков за «продажность» и «попсовость». По мне, это было скучновато для широкого зрителя, стоило добавить больше неожиданных панчей и работы с образом оппонента. Тот же Оксюморон, который сейчас на экране бодро тараторил, выигрывал свои поединки именно за счет того, что создавал противнику убедительный образ (необязательно соответствующий реальности), а потом его же деконструировал. Но я пока не стал Сигмабою ничего предлагать — сперва надо было понять, какие акценты в своих раундах сделали остальные.

Я спустился вниз. На кухне сидели, закусывали, но батловика Поразному (каких только кличек не придумывают себе рэперы!) там не было — он вышел покурить. Я пошел за ним.

Высокий, худощавый, с интеллигентным лицом и в очках, Поразному был менее всего похож на батл-рэпера. Мы были с ним знакомы не первый месяц. Он работал в книжном издательстве, мечтал стать поэтом. Я спросил, как у него с раундами. Выпустив струйку дыма, Поразному ответил, что толком еще и не начинал их писать. Даже Денису он приврал, сказав, что подготовка продвигается по плану.

— До батла осталось меньше двух недель, — заметил я. — Раунды ведь надо еще выучить.

— Я легко запоминаю раунды, хватит двух-трех дней повторить перед батлом. Времени пока не было… Завал на работе, дома, а хуже всего — мне неинтересен противник. Я попросил Гоблина придумать мне общую тему для раундов, потом сядем, я уж что-нибудь из себя выдавлю.

Я кивнул и, отказавшись от сигареты, вернулся в дом.

Позже все собрались во дворе, бросали фрисби, пинали мяч — как дети малые. Два человека пошли в магазин за едой и приволокли оттуда целую тележку, дерзко угнанную и полную снеди, — потом на этой тележке катали вокруг дома Юлю Кукурузу. На «радость» соседям громко включили музыку, фристайлили; Гоблин, развалившийся в шезлонге, накидывал панчи, которые сразу записывали в смартфоны. Я сидел с блокнотом и ручкой, тоже записывал кое-какие идеи. Жарили шашлыки. Вечер был свежий, но не холодный.

Гоблин отличался феноменальной памятью на тексты. Писал он быстро и плодовито и на взлете батловой карьеры любил готовить против каждого противника больше материала, чем необходимо, выбирая линию атаки прямо во время батла — исходя из сказанного оппонентом. Он и теперь набрасывал ударные строчки с избытком, про запас, отсеивая то, что не удавалось вписать в общую канву раундов.

Улучив момент, я поговорил с ним о предстоящем кроссовере, о всех четырех парах. Я успел узнать, что Юля Кукуруза, которой предстояло батлить именитого соперника — старого друга Оксюморона Диму Фрайберга, подготовку раундов завершила где-то наполовину. Мы сошлись на том, что раунды Сигмабоя лучше оставить как есть, разве что добавить несколько сильных панчей. Соответственно остальным участникам кроссовера не стоило пережимать с уже занятой темой «я настоящий батл-рэп, а ты попс».

У Поразному был наименее статусный соперник; информацию, кроме общедоступной из соцсетей, на него нарыть было трудно. Гоблин предложить направить непосредственно на противника только второй раунд, в первом раунде батлить всю вражескую площадку, а в третьем сделать лирическое высказывание, такое, которое Поразному будет интересно писать. Это был приемлемый вариант, чтобы не остаться вообще без раундов.

Мне было интересно, что подготовил сам Гоблин. Он поначалу отказался это обсуждать, намекнул только, что готовиться начал сразу после того, как договорились о проведении батла. Потом он все же показал мне фрагмент, предназначенный для третьего раунда. Ударные строчки там сплетались в гирлянду, это было впечатляюще.

— Я жду батл, — сказал Гоблин. — Не потому, что хочу победить и прославиться. Хочется узнать, что против меня скажет Окс.

— Ты считаешь, он талантлив? — спросил у него я. — Дурацкий вопрос, но если по-честному…

— Конечно, да, — Гоблин усмехнулся. — Но я талантливей.

С этажа под нами послышались грохот, крики и смех. Гоблин, изменившись в лице, вскочил и побежал вниз: если что-нибудь случится со здешним имуществом, движимым и недвижимым, платить придется ему. Вздохнув, я прикрыл глаза.

В это мгновение мне захотелось написать хотя бы две строчки — чистые и честные, про меня и про жизнь в целом. Но я чувствовал себя словно покрытым едва заметной серой пылью — наверное, оттого что продаю слова за деньги, а может, не только поэтому. Куда такому писать стихи? Иронизируя над самим собой, я записал в блокноте:

 

Этой ночью нам спокойно,

Будто ангел прилетел,

И при нем почти не ноют

Наши раны душ и тел.

Посиди со мной, послушай,

Как умеешь только ты,

Да поищем в наших душах

Неистлевшие мечты.

 

Ирония — это всегда просьба о сострадании.

Я пошел вниз. Гоблин орал в ванной, там, кажется, что-то разбили. Подвыпивший Поразному сидел на диване и листал журнал.

— Слушай, тут в одной статье сказано, что среди россиян все чаще встречается многоженство, — сказал он, подняв на меня взгляд. — Чему способствует и экономическая ситуация…

— Просто жесть. Никуда не годится, — машинально ответил я, думая о другом.

Я сел на диван рядом с ним.

— Если бы были деньги, ты завел бы себе двух или более женщин? — старательно выговаривая слова, спросил Поразному.

Я покачал головой:

— Я одну-то не знаю, как развлекать. Ну и верю в родство душ.

— А от меня девушка ушла, — жалостно сказал батл-рэпер в очках. — Потому что у меня мало денег.

— Абсолютно уверен, что не только поэтому.

— А ты умеешь утешить, — с чувством произнес он.

Из кухни послышался смех. «Может, что-то веселое», — подумал я, подошел и открыл дверь. Там Юля Кукуруза и еще одна новоприбывшая девушка играли в бутылочку с четырьмя парнями.

«Как это соотносится со статьей, о которой упомянул Поразному? — подумал я, закрывая дверь снаружи. — И о какой экономической ситуации там шла речь?»

— Если ты из-за этого не писал раунды, сублимируй свою фрустрацию в творчестве. Выплесни все на своего противника, — сказал я Поразному, проходя мимо него к лестнице. — И, если недоволен собой, против себя же и пиши.

Утром мне позвонила Каролина и сказала, что плохо себя чувствует. Я поехал к ней; мне не удалось толком добиться объяснения, что именно с ней не так, и я взял по дороге в аптеке сразу несколько лекарств. Но оказалось, она просто захотела провести выходные со мной и придумала повод. Извиняясь за эту хитрость, Лина нарисовала на обложке моего блокнота Снусмумрика, моего излюбленного персонажа. Как бы то ни было, сидеть под одной крышей с рэперами мне надоело.

Я созвонился с Денисом.

— Подготовка раундов идет нормально? — спросил он. — Если что, у нас наготове две резервные пары. Можем кого-то заменить.

— Всё в порядке, — ответил я. — Будут готовы вовремя.

— Даже Поразному? — уточнил Денис.

— Все-то ты знаешь…

— А как же, — спокойно проговорил Денис. — Рядом с ним есть тот, кто держит меня в курсе.

Я покачал головой.

— Про эти ваши батлы можно шпионский роман писать.

— А ты думал! Откуда, по-твоему, участники батлов берут инфу на своих противников? Частично ее сливают организаторы (оставаясь в тени, через общих знакомых), чтобы усилить накал противостояния. Впрочем, всю эту кухню ты знаешь.

Я уверил его, что Поразному успеет подготовиться. Обещал, что буду держать руку на пульсе.

 

 

* * *

Мы с Кешей по мере работы над нашими романами пересылали друг другу готовые фрагменты. В этот раз, завершив работу над главой, я захотел с ним увидеться и все обсудить.

У Кеши на столе лежали «Моя вера» Ганди и «Бхагавадгита». Он начал с неподдельным восторгом рассказывать, как в детстве смотрел из окна на дерево и почувствовал тоску оттого, что это дерево представляет собой нечто отдельное, безучастное к нему, и он не может силой мысли преодолеть разделявшее их расстояние — что-то в таком роде. И вот теперь, читая «Гиту», он встал, подошел к окну и увидел такое же дерево, но на сей раз его переполнило чувство общности с ним: он увидел и себя и дерево проявлениями творческой игры одной и той же силы, а их кажущуюся рознь — элементом игры, когда один игрок двигает на доске фигуры разного цвета.

— Я могу тебя понять, — сказал я Кеше. — Но сейчас для меня не время, чтобы такое почувствовать.

Кеша спросил, как прошла подготовка к батлу.

— Моментами, мне кажется, на кроссовере будет что-то стоящее, — ответил я. — В батлах много вульгарщины, дурацких шуток, коммерции, но есть и настоящие чувства… Есть талантливые люди. Ты недооцениваешь потенциал батлов как явления культуры.

— Там слишком много построено на отрицании, — сказал он, открывая почту, чтобы я мог скачать файл с главой. — И не хватает положительного высказывания. Успешным батловиком может быть человек, вообще не имею­щий своих идей, убеждений, это ему даже на руку. В конечном счете это не путь созидания культуры, это путь в никуда. Вот ты на чьей стороне хотел бы быть — добрых победителей или злых неудачников?

— Может, и на стороне вторых.

Я вошел в почту, открыл нужный файл — «Пираты_нов.doc». Кеша стал читать, а я пошел в кухню налить себе воды.

 

 

 

Глава пятая

Немецкая философия

Летом 1716 года объединенные силы России, Англии, Дании, Ганновера и Мекленбурга собрались близ Копенгагена, чтобы сообща нанести решаю­щий удар по вернувшемуся на родину Карлу XII. Верховное руководство армией отдали Петру. Были проведены — с риском и потерями — рекогносцировки, установившие, что Карл укрепился в Скании, подготовил мощную артиллерию, резервные части, запасы фуража. В сентябре, в последний момент перед началом операции, Петр ошарашил союзников заявлением, что поход придется отложить до весны. Царь знал, что Карл встретит наступ­ление жестоким отпором и наладить подвоз фуража в холодное время года будет трудно, вести же своих людей на побоище он не хотел.

Перепуганный ганноверец писал английскому адмиралу, что русские с самого начала задумали хитрость и теперь под шумок захватят Данию и Северную Германию, но Петр спокойно отправил свои войска на зимние квартиры в Ревель и Ригу. Чтобы переправить людей, царь собрал все корабли, какие мог, включая торговые. Там же оказались Андрей и Каспар.

Выборгский комендант уже не первый год, как пытался устроить женитьбу Андрея на своей дочери, видя для нее удачную партию в родовитом русском, и Андрей наконец вроде бы дал к этому себя склонить. Ходить по немирным водам князю после женитьбы не подобало — его ожидали большие перемены в судьбе.

Андрей в последнее время водился с человеком по имени Йорг фон Хайнце. Этот немец, выдававший себя за дворянина, необыкновенного роста и удивительной физической силы, со своей шайкой головорезов продавался на службу любому, кто больше заплатит. Заметив, что князь нрава открытого и щедр (и притом весьма богат), Хайнце решил уцепиться за него, рассчитывая, что тот потянет дружка за собой наверх. Пил Андрей, к слову, больше, чем когда-либо раньше, и Хайнце неизменно оказывался у него в собутыльниках. Каспар, наоборот, держался еще более замкнуто, а Хайнце сразу принял за проходимца. Андрея, впрочем, он приветствовал после долгой разлуки с искренним теплом.

Корабли Каспара и Андрея участвовали в переброске людей на зимние квартиры. Сами они, таким образом, расположились на отдых последними; Йорг фон Хайнце при этом с закадычным дружком разминулся. Ожидая новых приказов, Андрей и Каспар с командами стали в Риге, причем расположились в доме, старенький владелец которого где-то схоронился, опасаясь прогневить царских офицеров и лишиться седой головы.

В отличие от Хайнце, Каспар уклонялся от попоек и картишек, зато к нему каждый вечер приходил корабельный врач Круспе; они закрывались в комнате и подолгу о чем-то разговаривали. Однажды, когда Андрей и Каспар сели ужинать, князь решил разговорить старого знакомого.

— Недолго, дружище, осталось нам по морю носиться, словно чайкам, — сказал он немцу. — Батюшка-государь закрывает свою задумку с каперской флотилией. У него нынче есть галерный флот, да и обстановка иная, чем пять лет назад. А меня ждет другая служба — на суше…

— Я буду и дальше водить корабль, — заметил на это Каспар. — Хотя бы и под флагом другого государя.

— Под каким другим флагом, когда вся Балтия будет Петрова? — рассмеялся Андрей и затем прибавил, уже серьезно: — Я, брат, жениться надумал.

Каспар ничего не ответил, молча отрезал кусок сыра и съел с ножа.

— О чем вы все шепчетесь с этим лекаришкой? — не выдержав, спросил Андрей. — Не скажешь, у него узнаю.

Каспар глянул на князя мрачно, затем прикрыл на мгновение глаза, будто собираясь с мыслями, и сказал:

— Не лекаришка это, а ученый муж, которому я жизнью обязан.

И он, ничего не утаивая, рассказал, как в час уныния принял яд, а Круспе вовремя промыл ему желудок.

— Доктор посвятил меня в некоторые тайны своих изысканий, — в голосе Каспара слышался внутренний накал чувства. — И я нашел это чрезвычайно интересным. Мы с ним беседуем о многом, что он прочитал в старых книгах… и книге природы.

Ошеломленный Андрей опустошил одним махом чарку крепыша, гадая, из-за чего такой человек, как Каспар, мог попытаться наложить на себя руки. Чего угодно, но этого он никак не ждал.

— Что за изыскания, о которых ты говоришь? — спросил он и как человек, кое-что повидавший в европейских университетах, добавил: — Алхимия?

Каспар отпил вина, на три четверти разбавленного водой.

— Узнаешь от него самого — и, может быть, совсем скоро… — на его лице впервые за вечер появилась улыбка. — А ты говоришь — женитьба? Стало быть, не ускользнул из силков?

Князь, от рождения привыкший повелевать, много раз рисковавший жизнью в бою, улыбнулся смущенно.

— Все оказалось сложнее, чем я думал, — тихо промолвил он. — Мир оказался сложнее…

 

 

* * *

Каспер вспомнил: совершенно темно, тяжело дышать, что-то теплое стекает с подбородка на грудь. Почему так темно?

— Герр Роде, вы меня слышите? Вы меня слышите?

Каспар попытался втянуть в себя воздух.

— Откройте глаза, герр Роде. Откройте глаза.

Каспар почувствовал, что ему с силой разжимают рот и заливают что-то соленое. Его вывернуло, не стошнило, а вывернуло — будто внутренности выжимали, как мокрую тряпку. Боль в голове вспыхивала желтыми зарницами. Он открыл глаза.

Каспар прикорнул буквально на час после бессонной ночи. Ему часто снилось, что он чувствовал, когда отравился.

Каспар принял яд вскоре после того, как впервые за долгое время встретился с Каролиной, единственной любимой женщиной всей своей жизни.

Лекарь Круспе спросил, когда помог вернуться ему на этот свет: «Зачем вы это сделали?» Каспар ответил, что не хочет больше жить.

— Более странного ответа я не мог бы ожидать, — заметил Круспе. — А как же ваши принципы и дух борьбы?

— Я понял, что не нужен миру, — ответил Каспар. — А то, что я думал, будто искореняю злодеев, — да чем я лучше их? Я сам превратился в пирата.

Стиснув зубы, Каспар сказал с нажимом, в котором угадывались отзвуки застарелых, скрытых под спудом переживаний:

— В этом мире честь подобает только богатым и власть имущим. Она есть украшение, которым отличает себя благородная кровь. А те из черни, кто подражает им, — вроде петуха, который гордится своим гребнем…

— Я должен приготовить для вас укрепляющее питье, — прервал его Круспе. — Подождите здесь.

Яд был выведен, опасность миновала. Через час Каспар, переодевшись и умывшись, пил вместе с Круспе чай, и только бледность его лица напоминала о произошедшем.

— Вы, можно сказать, заново родились, — сказал Круспе. — Обычно это удается, только когда мы принимаем крещение, а так как крестят нас младенцами, еще не знающими слов, мы об этом не помним.

— Как я могу отблагодарить вас? — спросил Каспар. — Как бы то ни было, вы спасли мне жизнь.

— О, не стоит благодарности, — суховатый Круспе улыбнулся краями губ. — Я сделал лишь то, что должен был сделать. Однако я был бы счастлив, если вы чувствуете к тому расположение, возможности в дальнейшем считать себя не только офицером вашей команды, но и вашим другом.

— Конечно, так и будет, — кивнул Каспар.

Доктор отпил чаю и задумался, продолжая улыбаться собственным мыслям. Каспар почувствовал слабость, истощенное тело требовало покоя, но он держался, пока Круспе оставался рядом. Доктор спросил:

— Если вы имеете ко мне участие не только капитана, но и друга, может быть, вас заинтересует моя скромная библиотека?

— О, я знаю, что у вас собрано немало… редких фолиантов, — ответил Каспар. — Если вам угодно мне их показать, что ж, я найду на это время, конечно. Только не сегодня.

— О, разумеется, — спохватился Круспе. — Отдыхайте.

И, уходя, прибавил:

— Надеюсь, то, что вы увидите и услышите, вызовет у вас интерес. И в дальнейшем вы захотите обсудить содержимое этих старых книг… не только из дружеского участия.

С той поры начались регулярные беседы Каспара и Круспе. Именно лекарь призывал Каспара к большей гуманности, хотя и приводил удивительные доводы.

 

 

* * *

Каролина жила не одна — у нее был четырехлетний ребенок, сын с русыми волосами, тихонький, большеглазый.

— От кого он родился? — спросил Каспар.

— Этого человека нет уже в живых.

— Но это дитя любви?

Каролина усмехнулась.

— Это мое дитя.

Она жила теперь неподалеку от Штральзунда, в маленькой деревеньке, в доме, стоящем наособицу у ручья. Дом, быть может, достался ей от покойного отца мальчика — Каспар не стал об этом спрашивать, как и о том, чем она зарабатывает на жизнь.

— Я с трудом тебя отыскал, — сказал Каспар.

— Но зачем ты это сделал? — произнесла Каролина, глядя на него в упор.

Вечером того же дня Каспар стоял на возвышенности у каменистого берега моря. Поднялся ветер, и волны с ревом обрушивались на скалы, разбивались на мириады брызг, но возвращались снова и снова, будто зная, что их яростный напор в конце концов пересилит. Каспар глядел на море, свой единственный дом. В море, во главе собственного корабля, он сам правил своей судьбой; прокладывая путь, только он нес за него ответственность. Море бывало суровым, холодным, гневным, но Каспар был к этому готов — пока думал, что, когда придет час, сможет вернуться на сушу, найти там опору.

В Штеттине у аптекаря Каспар купил пузырек яду.

Той ночью Каролина плакала — беззвучно, чтобы не разбудить сына. Она ведь тоже любила Каспара, один раз и на всю жизнь. Но женщина не может себе позволить жить чувствами. Мужчина может уйти в море, оберегая от всего мира честь и гордое сердце; от женщины ждут заботы — сперва младшие братья и сестры, потом собственные дети. Женщина кормит собственной кровью, она себе не принадлежит.

 

 

* * *

Йорг фон Хайнце, добираясь до Риги в поисках Андрея, встретился с ганноверским резидентом. Он не стыдился продавать услуги нескольким господам одновременно, включая тех, кто прямо враждует между собой. Он получил задание собрать определенные сведения, за которые ему посулили немало золота.

Йорг считал себя человеком, хорошо разбиравшимся в жизни. Собираясь выдвинуться за счет Андрея, он не забывал готовить запасные варианты. Во-первых, ничто не мешает, получив теплое местечко на царской службе, подкормиться и у других владык. Во-вторых, если на службе у русских что-то пойдет не так (например, Андрей до срока сложит горячую голову), можно перейти под другое знамя — не как перебежчик, а в статусе тайного порученца, выполнявшего без страха и упрека на вражеской земле опасную миссию.

Йорг любил поесть. В путешествии за ним неизменно следовала повозка, в которой лежало то, чем он мог в любую минуту подкрепиться (ветчина, холодное мясо, сыр, фрукты), а также его чудовищная булава, именовавшаяся «Божий гром». Эту булаву со страшным набалдашником, усеянным шипами, ни один силач не мог бы поднять и удержать на весу; сам Йорг, как рассказывали люди из его шайки, выпивая в придорожных кабаках, вращал ее одной рукой, словно тростинку. Сидя за столом с Йоргом, один купчик выразил в этом сомнение — позже его нашли в канаве с проломленным черепом.

Все, что ему хотелось — еду, женщин, золото, Хайнце брал, не ограничивая себя в средствах. Однако была одна сфера, в которой он придерживался определенных понятий о чести и считал естественным ждать того же и от других. Это был рукопашный бой, смертельная схватка, в которой только сила и мастерство определяют победителя. Хайнце, одаренный богатырской силой, мог победить любого, и это давало ему право на всё.

Если бы нашелся достойный слушатель, Хайнце, любитель щегольнуть красным словцом, развернул бы ему целую философию. Он рассказал бы о том, что главное решение в жизни человека — это ступить на арену, где его ждет смертельный враг. Слепая стихия, буря или болезнь не соразмерны с твоей волей, и в своей истории их можно считать лишь условием, декорацией на театральной сцене, как бы много от них ни зависело. Но два поединщика — это две воли, совершенно соразмерные; будучи разнонаправлены, они подвергают друг друга предельному испытанию и тем самым дают победителю наибольшее подтверждение.

Смертельный бой между двумя людьми, которые ставят на карту всё, — это невидимый центр мира, источник всех законов и смыслов. Смертельный враг — самый близкий человек. Дух, вырванный твоей рукой из его груди, — это твой собственный дух, возвращенный себе.

Хайнце не стал бы излагать эти мысли своим головорезам, среди которых не было ни одного образованного человека, а князь Андрей, сентиментальный славянин, его бы не понял. И все же Йорг стремился поскорее оказаться в компании князя, рядом с которым текли рекой вино и деньги. В Ригу! В Ригу!

 

 

 

Глава шестая

Батл

Приближался день кроссовера, и организаторы стояли на ушах. Для медийной поддержки они зазвали кучу блогеров, людей из музыкальной индустрии, стэндаперов. Многие согласились, и скоро стало понятно, что в обычное место проведения батлов такая толпа просто не поместится. Обсуждали разные варианты, лофты, но Ян в итоге арендовал какой-то склад.

На этом заботы только начинались. Четыре батла — это съемок часов на восемь, если без форс-мажора. Толпа людей должна на это время сохранить бодрое самочувствие и товарный вид. Дэну, Яну и их командам соответственно надо было обеспечить горячее питание, напитки и тому подобное. Денис позвонил и попросил меня присутствовать; я сказал, что таскать ящики с пивом не нанимался.

— Ящики с пивом — это наименьшая проблема, — заметил он.

Конечно, в итоге я приехал.

Чтобы хоть как-то всех уместить, приглашение делали строго индивидуально — будь ты хоть блогер-миллионник, хоть известный рэпер, провести с собой никого было нельзя. Исключение сделали только для Оксюморона, которого сопровождало несколько человек «антуража». В сумме представителей двух площадок и организаторов уже набиралось человек тридцать плюс больше полусотни гостей.

Батл Оксюморона и Гоблина поставили последним. Это давало Оксюморону возможность, если он захочет, подъехать непосредственно к своему батлу, а гостей обязывало ждать и присутствовать до конца.

То, что Оксюморон вызвал Гоблина на батл, стороннему наблюдателю трудно было объяснить иначе чем прихотью своенравного артиста. Медийное влияние двух противников было несопоставимым. Число подписчиков Оксюморона в соцсетях измерялось сотнями тысяч, а Гоблина знала только узкая прослойка завзятых любителей. Если Окс проиграет оппоненту, неизвестному широкой публике, — это сулило ему определенные потери с точки зрения престижа, а если выиграет — непонятно, кому и что этим докажет. Возможно, Оксюморону на текущем этапе карьеры захотелось нового, необычного вызова — он впервые вызвал чистого батловика, а не рэпера, прославившегося своими треками. Возможно, имелся другой, более тонкий расчет.

Съемки должны были начаться в полдень, Ян и Денис просили гостей подъехать раньше, часам к одиннадцати. Оксюморон был на месте с самого утра. Я был знаком с ним шапочно; увидев его, махнул ему рукой, он на приветствие не ответил — вряд ли из-за высокомерия, скорее был глубоко погружен в себя. Он то заходил на площадку, то выходил, курил, садился в машину. Организаторы разрешили ему всё.

Гоблин тоже появился рано. На нем были массивные черные очки — очевидно, чтобы скрыть волнение. Он все время заглядывал в смартфон — перечитывал текст. Гоблин наверняка помнил раунды назубок, просто себя успокаивал.

Дима Фрайберг, русско-немецкий еврей с печальным лицом старого клоуна, вынужденного развлекать публику знакомыми трюками и ужимками двадцатилетней давности, появился без пятнадцати двенадцать. Его батл с Юлей Кукурузой сложился, можно сказать, курьезно: когда обсуждали проект кроссовера, Фрайберг вызвался батлить «кого угодно», и ему под предлогом, что участником хотя бы одного батла должна быть девушка, назначили противником Юлю. Для него это была большая неудача: Юля на самом деле умеет батлить, а вот мужчине поливать словесной грязью женщину проблематично. Станешь это делать всерьез — будет выглядеть некрасиво, станешь поддаваться — Юля отмутузит, как боксерскую грушу.

По приезде Фрайберга сразу же окружили блогеры — делать с ним селфи. Ян и Денис строго предупредили, что Оксюморона перед батлом отвлекать нельзя, и за него отдувался Фрайберг. Очередное свидетельство, что прошлая неприглядная история успела крепко позабыться; в мире смартфонов и соцсетей памяти хватает от силы на день.

Участники батлов со стороны площадки Дениса были на месте, кроме одного Поразному. Финальный вариант его раундов Денис так и не видел; я его заверил, что все будет в порядке. Если один запланированный батл сорвется, это будет несмертельно, но неприятно, а я своим словом дорожу. Денис со смартфоном в руке бегал взад-вперед по переулку, где была арендованная для батла площадь (тут же неподалеку находился небольшой бар, который они с Яном тоже арендовали на весь день). Денис бросал на меня испепеляю­щие взгляды. Поразному появился без пяти двенадцать — а ведь его батл стоял первым. Мне показалось, что он был поддатым. Дэн показал блогеру-миллионнику, как пройти в уборную, но попросил воздержаться до конца первого батла.

— Идем делать историю, — сказал он мне, когда мы заходили через металлические двери в залитое электрическим светом помещение, где над пятачком земли, предназначенном для дуэлянтов, были установлены камеры, а вокруг толпились гости, пытаясь поудачнее устроиться в кадре.

Делать историю? Я постою в углу и посмотрю.

 

 

* * *

Для разогрева начинали Поразному и его противник, питерский рэпер Гарри Кроткий, косивший на батлах под гопника (он родился в семье профессора химии, и его псевдоним, как говорили знакомые, отсылал одновременно к Поттеру и нобелевскому лауреату Гарри Крото). Единственный из всех, кто батлил сегодня от площадки Яна, Кроткий не был личным другом Оксюморона; уже поэтому организаторы считали, что его батл вызовет меньше интереса. На первом батле можно было проверить, как работает аппаратура, все ли идет по плану.

Начал раунд Кроткий. Он старательно отыгрывал свой привычный образ. Сразу видна была та же проблема, которая стояла перед всей командой Яна, — на их противников трудно собирать данные, отталкиваться приходилось преимущественно от их предыдущих батлов. Первый раунд Кроткий направил в основном против интеллигентского облика Поразному, и его панчи и шутки вызвали в толпе смех.

Поразному закончил писать свой текст накануне — если верить присланному им СМС. Я не был до конца уверен, что он использует те панчи и идеи, которые я ему предложил. Вообще, именно этот батл вызывал больше всего тревоги; когда Поразному в самом начале батла замялся, вспоминая текст, я внутренне приготовился к худшему. Но он быстро собрался и дальше шел без сбивок. Его внешний образ — вполне аутентичный, ненаигранный — своим отличием от образа большинства рэперов в итоге вызвал симпатию.

Второй раунд Кроткого вышел проходным. Поразному ответил всей вражеской площадке, включая Яна; получилось удачно, его удары попадали в цель. Кроткий основную ставку сделал на третий раунд, там нашлись два-три остроумных панча с интересной рифмовкой.

Для третьего раунда Поразному организаторы (с ведома и одобрения Яна) слили ему личную инфу о Кротком. Об этом я тоже знал заранее — в отличие от Гарри. Поразному развинтил образ Гарри, показал его несоответствие настоящей жизни. В ход пошли не только факты о семье, но и другие детали, в том числе переписка. По лицу Кроткого было видно — он очень напряжен, ему неприятно это слушать. Гарри не ожидал, что его личная жизнь будет вынесена на всеобщее обозрение. Сейчас он гадал, кто мог слить эту информацию.

Судьи присудили Поразному победу со счетом четыре один, он сразу направился в бар — напиваться. Гарри, изображая, что ему все нипочем, остался на площадке, шутил и смеялся, но едва мог скрыть досаду. По знаку Дэна и Яна помощники раздали гостям пиццу и салаты в картонных коробочках. Планировалось сделать перерыв на пятнадцать минут, после второго батла — на полчаса.

Ян, конечно, отнесся к поражению своего бойца абсолютно равнодушно. Между двумя площадками не было настоящего соревнования, только совместный бизнес.

Немного позже запланированного начался второй батл. Юля Кукуруза и Дима Фрайберг представляли собой странную пару: Юля была моложе Фрайберга вдвое и могла в принципе сойти за его дочку. Первым начал Фрайберг. Его первый раунд был направлен не столько против Юли, сколько против самой идеи женщины-батловика. Он обыгрывал некоторые общеизвестные штампы рэп-культуры и поначалу вызвал в толпе смех и одобрение.

Но тут Юля ответила своим раундом. Она выступила против этих мачистских штампов, сочетая основной посыл с разбором биографии самого Фрайберга. Когда говорят о равноправии полов или о другой социально-этической проблеме, легко вызвать в слушателях антипатию — подобный разговор всегда подразумевает позицию морального превосходства, обычно ничем не обоснованную. Юле же удалось превратить мачизм в демонстрацию (на примере Фрайберга) прикрытия неуверенности в себе и отсутствие самоконтроля. Ее панчи попадали в яблочко, она завоевала сердца зрителей.

Второй раунд Фрайберга стал атакой на Юлю: довольно грязные жесткие строчки Дима сочетал с долей иронии, пытаясь показать, что это не совсем всерьез. Но зрители уже были не на его стороне, и тактика не сработала. Некоторые панчи, направленные против внешности девушки (Юля склонна к полноте), окончательно отвратили от него.

Второй раунд Юли был целиком посвящен прошлому эпизоду с Димой и Оксюмороном; раунд был проходной, но Юле сыграло на руку то, что толпа ждала батла самого Окса, и упоминания о нем всех только взбодрили.

Третий раунд Фрайберг направил против площадки Дениса. В целом неплохой по тексту, этот раунд оказался никому не интересен, тем более что большинство зрителей — незнакомых с батлами блогеров — никого с этой площадки попросту не знали. Юля Кукуруза в свой третий раунд добавила фаст флоу, показала умение читать рэп и тем закрепила успех. Судьи проголосовали в пользу Юли, четыре один — их решение встретили хлопками и возгласами одобрения.

Обрадованная Юля, для которой это была минута славы, сразу призналась кому-то из гостей, что вообще-то любит треки Фрайберга — и старые, записанные вместе с Оксюмороном, и новые. Она хотела подойти к Диме и сказать ему что-то хорошее, но Фрайберг, человек импульсивный, сразу ушел с площадки. Он вернулся, став незаметно в толпе, только на последний батл. Юля осталась и смотрела батлы до конца.

Я услышал, как Денис негромко говорит Яну:

— Хорошо идем пока.

Тот ответил:

— По крайней мере съемки не сорвались.

— Не говори гоп… — покачал головой Денис.

 

 

* * *

В узком переулке перед местом проведения батлов теснились рэперы и блогеры, они оживленно обсуждали увиденное — естественно, не выпуская смартфонов из рук. Ян и Денис в очередной раз предупредили гостей, чтобы те ни в коем случае не постили в Интернете результаты батлов, а также сделанные ими видео- или аудиозаписи. Предупреждения, конечно, относились главным образом к финальному батлу — Оксюморон был явно интересней подписчикам, чем Поразному или Юля Кукуруза. И разумеется, следовало ожидать, что этот запрет выполнен не будет. Но дозированно слитая информация только подогреет интерес публики к батлам, и это Денис и Ян тоже учитывали.

Вновь чуть позже планового времени, ровно в четыре, начался батл Хана Дуо и Сигмабоя. Хан на полголовы возвышался над своим противником; между ними был разительный визуальный контраст: смуглый брюнет Сигмабой с гордым сосредоточенным лицом и улыбающийся беззаботный верзила Хан Дуо в майке и кепке набекрень. Хан Дуо строил свои раунды на юморе и харизматичной подаче. В первом же раунде у него было много смешных панчей, шуток. Он не батлил ни целую площадку, ни какую-либо абстрактную идею, сосредоточившись на непосредственном противнике.

Противоположный подход был у Сигмабоя. Он батлил и Хана Дуо, и всю площадку Яна, обвиняя их в отказе от гордых идеалов батл-рэпа, в продажности и так далее, причем с матом и желчью. Неудивительно, что его упреки в сотрудничестве с блогерами не вызвали восторга в толпе зрителей, в основном состоящей из блогеров. Вообще в словах Сигмабоя было что-то подростковое, этак из восьмого класса, когда впервые открывший Ницше паренек бросает вызов обществу в лице мамы и учителей. Слушая строки Сигмабоя («Когда перед тобой Сигмабой / Из тебя потечет лимфа, кровь»), я живо вспоминал это школьное рифмоплетство, в котором и сам поучаствовал.

Но Сигмабой читал текст с каким-то дуболомным чувством собственной важности, без подростковой легкости. Казалось, что он испытывает неподдельную ненависть к сопернику, и лично мне это не нравилось.

Я слышал, что Сигмабой считает себя язычником и совершает оккультные ритуалы. Он не знал, что посещение богов — это дар, который ощущается как неожиданное, ласковое прикосновение ветерка. Игры Древней Греции существовали благодаря тому, что боги были веселы и любили молодецкую удаль. Не понимая этого, Сигмабой относился к противнику с мрачным отторжением.

В третьем раунде Сигмабоя произошел небольшой инцидент: вплотную приблизившись к Хану Дуо, Сигмабой попал в него каплей слюны, изрекая свои строки, и Хан, уставший слушать оскорбления, оттолкнул его обеими руками. Весивший куда меньше Сигмабой отлетел шагов на пять и едва устоял на ногах. Тут мог разгореться конфликт, но Денис шагнул к Сигмабою и быстро зашептал ему на ухо, напоминая, что вся их площадка нуждается в коммерческом стимуле, который им принесет этот вечер. Сигмабой присмирел и дочитал свой раунд. Хану присудили победу со счетом три два.

Сразу по завершении батла Ян неожиданно объявил перерыв на час — об этом его попросил Оксюморон. Гости, таким образом, могли передохну`ть, размяться, хотя Денис и Ян предпочли бы никого не выпускать их из-под своего пригляда. Гоблин завладел подозрительной фляжкой и бесперебойно к ней прикладывался.

Я понял, что с утра не ел и надо подкрепиться и выпить кофе. Я сказал Яну, что отойду, тот на бегу кивнул. В переулок как будто подтягивались новые лица — видно, большинство гостей все же собрались приехать только к батлу Оксюморона. Где же сам Оксюморон? Пора покинуть башню из слоновой кости и выяснить, без кого наш рэп загнется.

 

 

* * *

Перед батлом записывались короткие интервью — представления участников; это занимало не больше двух минут. Когда появился Оксюморон, толпа взорвалась криками восторга — но скорее из-за долгого ожидания, чем из-за его персоны. Оксюморон попросил, чтобы представления его и Гоблина сняли в углу помещения, в стороне от зрителей. Ян и Денис послушно направили туда оператора с камерой. Так и не снявший черных очков Гоблин ужасно нервничал, это было заметно даже по его походке.

Наконец начался батл. Первым читал Оксюморон. Когда Окс заговорил, в толпе сразу наступила полная тишина — людям интересно было услышать, чего именно они так ждали.

Оксюморон читал с уверенной подачей, с хорошей рифмой, с предсказуемым посылом — так он прощупывал территорию. Я почти сразу уловил тонкую энергетическую динамику между ним и Гоблином — Гоблин, сначала страшно переживавший, с каждой минутой становился все увереннее; так сказывался на нем переход от ожидания к привычной, практически родной атмосфере батла. А Оксюморон, наоборот, внутренне напрягался. Подавая строки поставленным голосом, как профессиональный актер, он обращался не к толпе и не к зрителям из Интернета, а исключительно к Гоблину, будто хотел до него достучаться, прорваться через броню иронии. Нарушая негласные правила батлов, он все чаще подходил к Гоблину вплотную, дотрагивался до него руками.

Первый раунд Оксюморона пролетел быстро. При всей ажитации, которую вызвало его появление, зрители не очень-то поддерживали его, не откликались смехом и шумом на ударные строчки. Возможно, причиной была банальная зависть. Когда начал Гоблин, стало понятно, что рэперы с площадки Дениса болеют за него искренней.

Первый раунд Гоблина тоже был скорее пробным камнем. Он прошелся по последнему альбому Оксюморона, упомянул, как редко тот пишет сейчас музыку. У него тоже имелись удачные строки — может, чуть проще и грубее в выражениях. Хотя от совсем уж грязной ругани Гоблин в этот раз удержался — видимо, имея в виду, что батл будет смотреть самая большая в его карьере аудитория.

Выдав один из панчей, Гоблин снял очки и широким жестом швырнул их в толпу. Хорошо, не выбил никому глаз.

Второй раунд Оксюморона был против площадки Дениса. Само по себе это не было оригинально, но Окс достаточно красиво, хотя и лозунгово, воспел собственную площадку, сопоставляя ее с недружественной. Я поймал себя на мысли, что против Гоблина Оксюморон практически ничего не говорит. Да, у него есть панчи, есть предъявы, но в целом его текст походил на рифмованное письмо, попытку объяснить свое ви`дение батлов и современной культуры — на попытку перетянуть Гоблина на свою сторону.

Во втором раунде Гоблин все больше набирал силу. Его простые, понятные строки и панчи лучше заходили зрителям. В его подаче моментами прорывалась яростная, почти звериная страсть к самоутверждению, которая тоже по-своему подкупала.

Время летело быстро. Долгое ожидание забылось. Двое сумели устроить спектакль, крепко завладевший общим вниманием.

Третий раунд Оксюморона, может, показался кому-то из зрителей (и судей) слабым, но я увидел в нем закономерное завершение его высказывания. Он почти уже не батлил. Не было панчей, не было обвинений и атак. Почти напрямую — да что там, вполне буквально — он предлагал Гоблину стать его соратником, учиться у него, продолжить его дело, его работу по преобразованию современной культуры. В словах Окса хватало пафоса, но он действительно успел ощутимо повлиять на российскую музыку — не признать этого мог только ханжа.

В третьем раунде эмоции Гоблина прорвали плотину. В него он вложил самые острые строки, самые грубые издевки, звучные панчи; он прочел свой раунд, исторгая его из себя как нечто физиологическое. Им овладело опьянение поэта — думаю, в этот момент он не отказался бы умереть. Оксюморон уже не мог его слушать, он отворачивался, топтался на месте, заговаривал с кем-то из своих друзей, срывая запись батла. Почувствовав скорую гибель гиганта, возможность полакомиться мясом мамонта, толпа полностью отдалась Гоблину, встречала его строчки с восторгом, криками и смехом. Последние слова Гоблин выкрикнул Оксюморону в лицо, и кто-то в толпе, не дожидаясь решения судей, зааплодировал. Я впервые такое видел.

Судьи один за другим отдавали голоса за Гоблина. Он победил пять ноль, единодушное решение.

Оксюморон, видно было, устал; он выложился полностью и потому даже не выглядел расстроенным. Не простившись с Денисом и Яном, он ушел вместе со своей свитой. Те из гостей, кто рассчитывал на селфи со звездой, остались несолоно хлебавши.

Зато в центре всеобщего внимания теперь был Гоблин. К нему подходили, хлопали по плечу, поздравляли, фотографировались с ним. Пот тек с него ручьем, он, наверное, за последний час похудел на несколько килограммов. Я тоже подошел к нему, поздравил — он, не узнав меня, кивнул.

— Вот так работаем, — улыбаясь, сказал мне Денис.

— Слушай, по-моему, все прошло отлично, — ответил я.

— Сделано полдела. Еще монтировать, готовить к размещению в Интернете. Слушай, пошли в бар, а? Обсудим по горячим следам.

Нахмурившись, я достал телефон — написать СМС Каролине.

Гоблина кто-то обливал пивом, брызги попали на меня — так и скажу, почему от меня пахнет алкоголем.

 

 

* * *

Работая над подготовкой видео, Ян, Денис и их команды несколько раз обращались ко мне за советом по монтажу — что вырезать, а что оставить. Так как технической стороной монтажа я не занимаюсь, мое участие было невелико. И вот наконец батл Оксюморона и Гоблина выложили в открытом доступе.

Я не сидел, обновляя счетчик просмотров, и все же сразу стало понятно, что происходит что-то безумное. Батл набирал миллионы зрителей за считанные часы. Ян, Денис и Оксюморон готовили громкое событие, но результат превзошел самые смелые ожидания. Новости, которые мне пересылали
организаторы батлов и знакомые рэперы, вызывали ощущение сюрреализма. Гоблина позвали выступить на телеканале «Культура». О батлах говорили все.

То, что сотворили Оксюморон и Гоблин, обещало оставить в российской культуре след. Дело было не в одних просмотрах — мало ли какое дурацкое видео набирает миллионы. Теперь батлы да и рэп в целом обрели новую аудиторию, новый уровень признания. Это новый культурный мейнстрим, а не просто дворовая музыка.

Сообщение от Кеши, который звал меня прочесть новую главу его романа, показалось весточкой из другого мира — безразличного к хайпу, с совсем другими авторитетными фигурами и проблемами для обсуждения. Сразу, когда нашлось время, я поехал к нему.

Кеша не встретил меня у метро, я дошел до его дома один.

— Безумие, что творится с этими батлами, — с порога сказал он мне.

— Да.

— Но для нас всегда остается мир настоящей культуры, мир нашего творчества, независимый от духа времени.

— Это да.

На его столе лежали две книги — богословские сочинения Серафима Роуза и роман незнакомого мне автора, Бориса Маленкова, «Белый Волк».

Открывая на ноутбуке нужный текстовый файл, Кеша спросил:

— Слушай, до какой степени вы редактируете уже записанные батлы? Бывает такое, что вы записываете для них новую аудиодорожку, полностью или частично?

— Зрители слышат то, что произносилось на батле… в основном, — ответил я.

Кеша покачал головой и пододвинул ко мне ноутбук.

 

 

 

Глава седьмая

Сердце свободного человека

Если подумать, самые важные события моей жизни, хорошие и плохие, происходили тогда, когда моя воля встречалась с силой обстоятельств; когда я делал выбор, но и реальность делала мне шаг навстречу. Подобным образом я оказался на фронте. Сложилась цепочка событий: мои отношения с определенными людьми, скандал с руководством завода, увольнение по собственному желанию, чтобы скрыть скандал, потеря бро`ни от призыва и добровольная запись в армию. Родственники меня не поняли, но я не видел резона сидеть без работы, дожидаясь получения повестки и давая повод для толков, порочащих честное имя нашей фамилии. Я управлял своим выбором, но и судьба управилась со мной. Если боль, которую я испытал впоследствии, — наказание за грех, то этот грех трудно отделить от моего естества. Может, он вошел меня, когда я впервые вдохнул воздух?

Многое было понятно древним грекам, создателям трагедий, и нашим предкам, сложившим такие истории, как «Самоубийство влюбленных на острове Небесных сетей». Подобные истории о непреодолимом разрыве между устремлениями человека и условиями жизни кажутся европейцам наивными и устарелыми. Да, возможно, наши отцы недооценили способность человека прокладывать собственный путь. Но они благоразумно и не переоценили ее.

После двухмесячного курса подготовки, который я проходил вместе с очкариками, добровольно ушедшими в армию с университетской скамьи или гражданской службы, я все еще знал куда меньше об армии или войне, чем большинство обычных рядовых. Тем не менее мне дали чин младшего лейтенанта, номинально позволявший командовать взводом. После недолгого пребывания на военной базе близ Сайгона я оказался во вьетнамской деревушке.

Я сдружился (если позволительно употребить это слово) с вьетнамцем по имени Нянг Хо. Больше прочих я общался именно с ним и рядовым по имени Фукусукэ, с которым нас в свое время переправили на материк, а также — в силу обстоятельств службы — с командиром роты, капитаном Муто Акира, выходцем из старинного самурайского рода.

Среди бойцов нашей роты ходило немало шуточных объяснений, зачем сотню солдат с двумя дальнобойными орудиями размещать в глухом углу, где были лишь джунгли и несколько нищих деревень. Муто невозможно было представить задающим такие вопросы — всегда прямой, твердый, готовый исполнять то, что считает долгом, он возводил субординацию в культ. Атрибутом японского офицера является меч гунто; капитан Муто, чемпион префектуры по кэндзюцу, и здесь не прекращал регулярных упражнений с деревянным мечом, а однажды, когда один вьетнамец сказал ему в ответ что-то неподобающее, молниеносным движением выхватил гунто и отсек тому руку.

Легко понять, почему я не уверен, что был для Нянг Хо настоящим другом, — особенно в свете того, что произошло потом. Но я ценил его как друга.

Однажды вечером мы сидели втроем — я, Фукусукэ и Нянг Хо — и жарили на костре батат. Вечер принес успокоительную прохладу. Нянг рассказывал (на той смеси китайского, японского и отдельных вьетнамских слов, на которой мы общались, половину понимая, а половину додумывая), как в детстве во время местного праздника увидел выходящего из огня духа. Перед этим в пламя большого костра, следуя традиции, бросили еду — угощение духам предков. И вот, когда все взрослые отвлеклись, глядя в другую сторону и беседуя между собой, маленький Нянг Хо увидел, как из огня выходит похожая на человека фигурка величиной с детскую куклу. Нянг улыбнулся огненному человечку, а тот протянул ему крошечную ручку, и в сердце Нянга вошло тепло, дружеское прикосновение огня. Нянг стал окликать взрослых и показывать на пламя, но, стоило ему привлечь их внимание, как человечек исчез. И с тех пор всегда, зажигая костер для обогрева или приготовления пищи, Нянг Хо испытывал чувство благодарности и дружеской привязанности к этому гостю, в груди которого бьется сродное человеку сердце.

Фукусукэ заговорил с воодушевлением, что тоже всегда испытывает при виде огня — даже в камине, но особенно под открытым небом — особенное чувство, будто огонь наделяет его своей страстью, жаждой жизни и самораскрытия. Услышав слово «страсть», я едва сдержал усмешку — так плохо оно сочеталось с образом крестьянского сына Фукусукэ. Старше меня, невысокий и полный, с залысиной и вечной дружелюбно-удивленной улыбкой на лице, он принадлежал к буддистской школе Чистой Земли (их учение не предусматривает никаких духовных подвигов, одно лишь повторение нэмбуцу — молитвенной формулы, обращенной к милосердному будде Амиде) и говорил с неизбывным кансайским акцентом, несмотря на давний переезд из деревни близ Осаки в Токио на заработки.

Фукусукэ добавил, что ему кажется не случайной связь детского переживания Нянг Хо с обычаем, посвященным предкам. Он сказал, что ему как-то раз в преддверии праздника О-Бон приснился сон, научивший его замечать вкрапления смысла в обыденную жизнь, ранее остававшиеся незаметными для его взгляда.

— Не случайно, что наш с Нянгом опыт связан с днями, когда особое внимание обращено к предкам, — говорил он. — Разве не от предыдущих поколений мы учимся чувству?

— Нет ли в народных обычаях, о которых говорит Нянг, противоречия с твоей верой? — спросил я. — Разве они не привязывают человека к земной юдоли скорби?

Я, конечно, говорил не всерьез — ничто ведь не мешает буддисту соблюдать некоторые синтоистские обычаи. Но толстячок Фукусукэ, сам похожий на статуэтку сидящего будды, покачал головой и ответил:

— Суть моей веры — это надежда на спасение, а не вынесенное раз и навсегда суждение. Я ничего не отвергаю безусловно.

Нянг Хо принялся с аппетитом уплетать батат.

— Ты говоришь лучше, чем многие ученые люди, которых я знал, — сказал я Фукусукэ.

Тот с улыбкой отозвался:

— Я больше люблю слушать, чем говорить. Вот вы, Эндо-сан, на что надеетесь?

Я не хотел говорить о сложных материях и потому отшутился, сказав первое, что пришло в голову:

— Здесь нам остается надеяться главным образом на капитана Муто, верно?

Ничего не ответив, Фукусукэ посыпал жареный батат солью и протянул мне. Я взял из его рук немудреное блюдо, а он сделал глоток воды из фляги и устремил свой взгляд на заходящее солнце.

 

 

* * *

Все изменилось, когда через деревню, где мы были расквартированы, прошла японская автомобильная колонна. Капитан Муто пригласил командира колонны, немолодого майора, с ним отужинать. За ужином офицерам прислуживала молодая вьетнамка по имени Хами. Майор сказал что-то не то или распустил руки, и присутствовавший там же брат Хами, с силой оттолкнув его и схватив сестру, выбежал с ней из дома. Только из-за неожиданности подобного поступка, всех ошарашившего, юношу никто не застрелил на месте.

Через несколько секунд разъяренный Муто выбежал вдогонку, но Хами с братом как в воду канули. Муто поднял тревогу, как при нападении врага, и разослал во все стороны от деревни бойцов, но их так и не нашли.

Представлялось сомнительным, что двое ребят, практически подростков, имея минимальную фору, могли уйти от погони. Оставалась единственная возможность: они не убежали из деревни, а спрятались в одном из соседних домов. Муто, естественно, сразу приказал обыскать все дома. Там их тоже не было — если только не в подполе или другом схроне, незаметном для японцев.

Муто созвал всех жителей деревни и строжайшим образом запретил им куда-либо отлучаться. Он требовал выдать Хами и ее брата. Вьетнамцы со слезной мольбой отвечали, что девушки и парня в деревне уже нет (на самом деле Хами с братом прятались в одном из грузовиков и, только когда тот отъехал далеко от деревни, ночью вылезли из машины). Муто отказывался верить. Он заявил, что прежде был слишком мягок с местными жителями и теперь ему придется учить их повиновению суровыми методами.

Напрасно я увещевал его, что Япония пришла в Индокитай с лозунгом освобождения азиатских народов от колониального ига, и если вести себя как захватчики и тираны, то можно опозорить национальный флаг. Муто не только отказался выслушать меня, но и занес руку для пощечины, удержавшись лишь в последний момент. Я оставил бессмысленные слова — он выместил бы гнев на ком-нибудь из местных.

Наше обращение с вьетнамцами, и прежде не слишком уважительное, стало теперь жестоким. Эти доверчивые простые люди были оскорблены и обижены глубже, чем я предполагал, — они не могли осознать, что их угнетают те, кого они пригласили в свою страну как друзей и союзников.

Вскоре несколько жителей деревни покончили с собой. В этом проявилось присущее им представление о чести: они сочли, что продолжать жить и сотрудничать с нами невозможно. Вьетнамцы говорили, что эти люди заболели или умерли от укусов змей, но врач, осмотревший их по приказу Муто, подтвердил, что они приняли какой-то яд.

Среди тех, кто наложил на себя руки, оказался и жизнелюбивый Нянг Хо. Узнав об этом, Фукусукэ прибежал ко мне, заливаясь слезами. Я пошел за ним в хижину Нянг Хо. Вьетнамец, в котором было едва сто пятьдесят сантиметров роста, лежал на тростниковых циновках, похожий на дремлющего подростка.

Вьетнамцы использовали отравляющее вещество, которое наносило смертельный вред до того, как его эффект проявлялся внешне. Стало быть, Нянг Хо уже не спасти.

Я опустился перед ним на колени.

— Что ты наделал? Зачем? — спросил я на том ломаном языке, на котором мы разговаривали, не зная, услышит ли он меня.

Нянг Хо открыл глаза. Его лицо было безмятежным, оно не выражало ни боли, ни ненависти.

— Мы не можем жить, как японцы хотят от нас. У нас не сердце раба, — произнес он. — Мы свободные люди.

— Почему вы убиваете себя? — в отчаянии выдавил я громким шепотом. — Почему не пытаетесь бороться, убивать нас? Почему не подмешали яд нам в пищу и питье?

— Тогда мы станем совсем как японцы. Японцы сделают нас такими же, как они, и победят. Наши боги нам не позволяют такого.

Через минуту я опять к нему обратился, но он не ответил. Фукусукэ, стоя у входа в хижину, вполголоса бормотал слова нэмбуцу.

 

 

* * *

Весной 1941 года я переболел малярией. Не хочу это описывать, притворяться, что могу передать на бумаге чувства. Но, если угодно, представь, как сам болел лихорадкой в детстве. Лежишь, мучаясь, и кричишь. Только мама, подойдя, чтобы положить тебе на лоб смоченную прохладной водой тряпочку, может принести успокоение. Реальность, память и чувства плавятся в котле болезни… А еще представь, что мама не придет.

Болезнь сильно повлияла на дальнейший ход моей жизни — возможно, спасла от неминуемой гибели. Так как долгие недели борьбы с малярией до крайности истощили меня, я не попал в те войсковые части, которые перебрасывались с материка на тихоокеанскую арену военных действий. Вместо этого я оказался сначала в госпитале в Шанхае, где завершалось мое восстановление, а потом был зачислен в состав батальона, располагавшегося в Маньчжурии.

Иногда до меня доходили письма от родных. Мне было трудно на них отвечать, я не гордился участием в этой войне. Но что я мог поделать? Все люди служат; те, кто считают себя независимыми, скорее всего, на что-то закрывают глаза. Будда обещал спасение от кармы в Чистой Земле, Христос — жизнь будущую. Я начал подумывать, что у меня мало шансов туда попасть. А еще — может, мне лучше и не пачкать собой эти прекрасные места? Меня раздирало между желанием сохранять надежду и чувством, что грязь проникла до самой основы моего бытия. И тогда вспоминался Фукусукэ с его ответом на любой вызов жизни: «Доверяюсь будде Амиде».

Мама писала о том, что продуктов становится мало и, чтобы предотвратить дефицит, рис выдают по карточкам. Она не жаловалась, через ее письма проглядывала лишь забота обо мне. Мама не могла быть спокойна, не убедившись, что я в порядке.

Читая одно из ее писем, я не смог сдержать слез. Мне вспомнилось, как однажды в детстве я, опасаясь наказания за проступок (разбил керамическую вазочку), спрятался от мамы за свернутыми футонами. От жары меня разморило, и я уснул. Было мне тогда лет пять.

Пока я спал, мама успела обежать всю улицу; она кричала, звала меня. Когда я вылез из-за футонов, она обняла меня и расцеловала; о том проступке никто и не вспомнил.

Мать давала мне все, жертвовала ради меня всем. Я не умел этого ценить. Внимание отца, возвращавшегося домой вечером после службы и не каждый день бросавшего мне хоть два-три слова, — вот чего я ждал как праздника. А мать была как воздух, которым дышишь — и не замечаешь этого. Не знаю как, но я хотел бы отблагодарить ее.

Мне не следовало покидать свой дом. В «Манъёсю» описана мать, отпускающая сына на войну; она упрашивает его остаться, но тот обладает «масураобури», «мужественностью», и потому презирает ее слезы ради того, что считает своим долгом.

Когда я был рядом, мать не умела найти ласкового слова, она носила на себе все заботы нашего дома. Нежность она смогла выразить, лишь когда я удалился и жизнь моя подверглась риску.

О матушка, незачем мне было покидать дом. Или иногда это все-таки надо делать? Зачем — чтобы защищать дом от других мужей, ведомых представлением о долге? Жизнь так запутанна, где тут правда?

 

 

* * *

В Шанхае я познакомился с русским, который работал в японской армии консультантом. Он был экспертом по лошадям и обучал японских офицеров верховой езде. Звали его Авдей, он был из забайкальских казаков (Байкал — это большое озеро в России). Когда в России случилась революция, он бежал сначала в Харбин, а потом оказался в Шанхае. В комнате, где он жил, висели два портрета — Николя Второго (Авдей считал, что он жив, где-то скрывается и собирает вокруг себя преданных людей) и японского императора.

Авдей был рослым, с усами пшеничного цвета и светло-серыми глазами. Он мог объясниться (конечно, не без огрехов) и по-китайски, и по-японски. Любимой его темой для разговора были лошади. Когда он говорил о лошадях, его лицо прямо-таки сияло. Он кое-что соображал и в машинах, но они интересовали его гораздо меньше.

Его история была мне любопытна; я смог разговорить Авдея и с его слов (хотя бы для того, чтобы убить время, пока восстанавливал здоровье) сделал записи. В этих записках описана жизнь Авдея с детства и до наших дней и на ее фоне — портрет эпохи. Сто`ит ли чего-то такой портрет, набросанный иностранцем, который мало что знает и может истолковать события превратно? Когда-нибудь, вероятно, эти записки и увидят свет.

 

 

* * *

К весне 1945 года я подошел в чине лейтенанта, так и не побывав в настоящем бою. Письма от родных доходили до меня все реже и реже. Зато доходили вести о поражениях нашего великого флота, о Филиппинах, об Иводзиме. Восьмого мая капитулировала Германия. Япония провела с СССР безрезультатные переговоры о сепаратном мире. Союзники бомбардировали Токио и другие города, обстреливали порты и прибрежные населенные пункты. Японию зажимали в клещи, обдумывая, как нанести ей сокрушительный удар с минимальными потерями.

Квантунская армия готовилась к возможному вторжению советских войск. Большие силы были мобилизованы в Корее, Маньчжурии, Внут­ренней Монголии.

Мой батальон в числе прочих был направлен на оборону укрепрайона Хэйхэ, недалеко от горного хребта Хинган. Задача перед нами, как и перед другими частями, стояла простая: нанести противнику как можно больший урон, не уступать ни пяди земли без боя, чтобы отбить у него всякое желание вторгаться на японские острова. Выжить, победить — об этом речи не было.

Шестого августа с американского самолета была сброшена на Хиросиму атомная бомба. Девятого августа атомной бомбардировке подвергся Нагасаки, старинный центр христианства и контакта с европейской культурой. Восьмого августа в войну против Японии вступил СССР.

Опорный пункт нашего батальона располагался на высоком каменистом холме. Вокруг него концентрическими кругами расходились окопы и противотанковые рвы. Пространство, простреливаемое пулеметами, по левому флангу ограничивалось болотистым лесом, а справа в двух километрах находилось озерко, райское место для отдыха, радовавшее глаз даже издалека, если смотреть на него с возвышенности. Мы защищали настоящую маленькую крепость, каких на пути Советов ожидали десятки.

Состав батальона насчитывал триста семьдесят два человека, фактически же едва набиралось две с половиной сотни. Почти наполовину батальон был укомплектован резервистами из Кореи — многие из них, мальчики семна­дцати-шестнадцати лет, снятые со школьной скамьи, подготовлены были, можно сказать, номинально.

При мне кем-то вроде денщика состоял молодой кореец по имени Ким Минэ. Он был настоящим патриотом Японии. Семья их была небогата, но старший брат Кима, местный самородок, поступил в Императорский университет Кэйдзё, где успешно учился математике и даже ездил до войны на научные конференции в Токио и Берлин. Ким был словоохотлив. Он сразу показал мне свое главное сокровище — платок, подаренный ему любимой девушкой, когда его мобилизовали. Не снимая, он носил этот платок на шее, а когда ложился спать, клал его на глаза.

Про себя Ким с забавным прямодушием говорил, что хотел бы быть как брат, но не так умен. Однажды я от нечего делать заговорил с ним о геомет­рии, о доказательстве каких-то теорем. Он слушал меня с неподдельным интересом, будто перед ним распахнулись двери святилища, куда прежде мог ступить только его брат.

Когда выпадала возможность, я ходил купаться на озеро. До чего хорошо было, заплыв на середину, лежать на спине, ощущая ей мягкую прохладу воды, а всем телом — согревающие лучи солнца! Когда мимо проплывала водяная змейка, я, улыбаясь ребяческой фантазии, представлял, что это — дракон, хранитель озера. Ему следовало принести благодарность за счастье передохну`ть здесь перед надвигающейся бурей.

 

 

 

Глава восьмая

Ловцы забытых голосов

— Знаешь, по сравнению с предыдущими главами повествование какое-то рваное, — сказал я Кеше, дочитав последнюю страницу. — Ты скачешь между событиями… Понимаю, ты бросаешься к персонажам и проблемам, которые тебе наиболее интересны. Но нужно давать тексту дышать, делать переходы более плавными.

— Ты в чем-то прав, — задумчиво проговорил Кеша. — Но я искал связи особого рода. Я хотел, чтобы между блоками текста была смысловая связь, внутренняя, которую надо прочувствовать…

— Не заиграйся с этим.

Придвинув к себе ноутбук, Кеша пробурчал:

— Есть хочу.

— Даже не думай, — сказал я. — Никаких бургеров и доставок. Надо есть нормальную еду.

— Может, не бургеры, а хинкали? — с надеждой спросил Кеша. — Со следующего раза точно готовлю сам.

Когда он упомянул хинкали, мне самому их захотелось, но я героически себя пересилил и погнал Кешу в кухню. Холодильник у него, как обычно, был почти пустой. Кеша взял несколько яиц, я положил на стол огурцы и помидор.

— Мне потому и хочется писать о прошлом, — сказал Кеша, наполняя кастрюлю с яйцами водой из-под крана. — К той идее о внутренней связи текста… Я хочу соединить прошлое и настоящее, показать духовное единство эпох.

— Понимаю, — отозвался я. — Эндо — ведь твой дед? Ну как бы идеальная его версия, архетип.

— Да, ты прав, — Кеша включил конфорку и поставил на нее кастрюлю, затем обернулся ко мне. — У тебя, кстати, тоже историческое произведение. А ты почему пишешь о прошлом?

— Сегодняшняя жизнь какая-то скудная, — ответил я, барабаня пальцами по столу. — Раньше все было как будто серьезней, более реально.

Вода быстро закипела. Кеша тем временем взял из шкафчика баночку с пилюлями, достал одну и проглотил. Я и раньше замечал, что он часто принимает таблетки, а теперь он стал их пить каждый раз перед едой. Эх, посадит окончательно желудок.

Через несколько минут Кеша, вылив горячую воду из кастрюли и залив вместо нее холодную, принялся чистить яйца, а я разрезал пополам огурцы.

— Обед из трех блюд, — произнес я. — Огурцы, яйца… огурцы. Весьма полезно.

— Чистая амброзия, — мрачно ввернул Кеша и принялся за еду.

После перекуса я сказал ему:

— Сейчас только вспомнил… Завтра меня Денис — ну помнишь, организатор батлов — звал на одно мероприятие. Типа фуршета, будет кое-кто из мира музыки. Не хочешь шутки ради со мной сходить?

— А мне-то туда зачем? — искренне удивленный, спросил Кеша.

Я пожал плечами.

— Да просто чтобы дома не сидеть. Надо хоть с кем-то иногда видеться, говорить.

И, чтобы эти слова не прозвучали обидно, сразу добавил:

— Это если захочешь, конечно. Я подумал — может, разговоришься с кем-нибудь интересным. Среди музыкантов бывают всякие чудаки.

Кеша улыбнулся.

— Ну хорошо, договорились. Говоришь, во сколько?..

Назавтра, уже на подходе к лофту, где проходило «мероприятие» (мы оба добирались на метро), я начал раскаиваться, что заманил Кешу в чуждую для него среду. В лофте играла громкая, бессмысленно танцевальная музыка — создавалось впечатление, что дальше, чем за два-три шага, твою речь совершенно не будет слышно, и это было удобно для беседовавших группок гостей. В центре было довольно большое пространство для танцев (там и сейчас кое-кто топтался), с одной стороны от него — столики и стулья, с другой — два больших кожаных дивана. Народу здесь было десятка два, в том числе Денис и, я заметил, Дима Фрайберг. Денис сообщил, что придут важные медийные лица — может, брать интервью или с другой целью. Я сам не до конца понимал, зачем мне присутствовать. Наверное, и меня заразил неслыханный ажиотаж вокруг батлов, и я ждал, что случится еще что-нибудь интересное.

Свободных столиков не было, и мы присели за одним, где уже сидели парень и девушка (оба так или иначе из рэп-тусовки). К моему удивлению, Кеша живо с ними разговорился, хотя со стороны это и звучало забавно — будто благожелательный дед заговорил с молодежью.

Денис, одновременно набиравший что-то в своем смартфоне и слушавший незнакомого мне немолодого мужчину, подозвал меня жестом. Я подошел. Денис скороговоркой сказал мне, что ведет переговоры с одним из крупнейших телеканалов о том, чтобы создать для них передачу, батлы под музыку.

Телевидение — это большие деньги, понятно, почему для него это так заманчиво. С другой стороны, в батлах мат на мате. Для телевидения придется как-то выкручиваться.

К нам приблизился Дима Фрайберг. Я поздоровался с ним за руку. Наверняка мы уже где-то пересекались, но он вряд ли меня помнил, поэтому я на всякий случай представился.

— Знаю, — кивнул Фрайберг. — Я читал твой сборник стихов. Высоко ценю его.

Это было неожиданно. Наверное, удивление отразилось на моем лице, потому что Фрайберг усмехнулся и прибавил:

— Для меня очень важна немецкая поэзия. Я заметил у тебя отсылки кроме прямых цитат и эпиграфов, которые вряд ли заметят другие. Например, к Рильке — очень люблю его…

— Там еще Целан, — улыбнулся я. — Ну и, конечно, романтики. Я люблю засеивать свой текст намеками, воспроизводить даже не букву, а эмоции и манеру выражения старых мастеров.

— Да, да… Слушай, я рад бы поговорить с тобой об этих вещах без шума и суеты. Может, придумаем что-то вместе — скажем, положим на музыку русские и немецкие стихи…

— Почему нет, — ответил я и продиктовал ему свой телефон.

— Для меня немецкая поэзия — кусочек родины, — заметил Дима. — Помню, когда впервые попал в Германию… Знаешь, это как вырасти без отца, мечтать о встрече с ним, а потом оказывается, что это совсем не тот человек, которого ты представлял. И все же отец есть отец.

Что-то в тоне его слов, выражении лица побудило меня к откровенности, нетипичной при общении с малознакомым человеком, и я произнес на одном дыхании:

— Когда я был маленьким, иногда тайком общался с отцом, хотя мама была против… Ну они развелись, были в плохих отношениях… Это было мне совершенно ни к чему и причиняло только боль, притом ни отец, ни мать не понимали моих действий. А я просто думал, что это мой долг: нельзя вычеркнуть отца из жизни, кем бы он ни был. Отец испортился как человек, но не сразу, или так мне тогда казалось… И в итоге, я думаю — хотя, может, эти заботы и волнения, чрезмерные для маленького мальчика, попортили мои нервы, мой характер, — это было одно из самых достойных решений моей жизни. Ненавидеть, вычеркнуть человека всегда можно — он, может, и стоил того. Но я делал, что считал правильным.

Фрайберг выслушал меня с серьезным лицом, потом хлопнул по плечу и отошел.

Тут было много алкоголя — ящики виски, джина, вина поставили по углам, вдоль стен; его свободно брали и пили из бумажных стаканчиков или прямо из горлышка, как, например, Дима Фрайберг. Когда я вернулся к столику, где оставил Кешу, то увидел, что он, никогда не бравший в рот ни капли, успел выпить — видно, из солидарности с собеседниками. Его лицо раскраснелось, ему было плохо. Вспомните, как на выпускном вечере мальчик-отличник, ни разу не пробовавший спиртное, выпивает шампанское и его сразу развозит — то же случилось с Кешей.

Он отрывисто проговорил мне на ухо, что ему надо в туалет. Я понял: он не уверен, что устоит на ногах, и поэтому пошел с ним. Его шатало. Зря он выпил… Мы подошли к туалетной комнате; я подумал, что Кеша запросто может упасть, и потому зашел с ним.

 К дверям уборной подошел незнакомый круглолицый мужичок, бородатый, с физиономией этакого жизнелюбца. Он тоже явно успел заложить за воротник. Когда он увидел нас, вдвоем выходящих из туалета, на его лице изобразилась удивленная усмешка.

— Вы что, эти… голубки, да? — произнес он. — Всегда вдвоем в сортир ходите, да?

Из глаз Кеши выступили слезы. Он отнюдь не нюня, не слабак, но у него открытое сердце, не защищенное современным цинизмом, ему легко нанести глубокую рану. Я и прежде видел его страдающим и угадал, что он чувствует.

Мое лицо исказила гримаса гнева. Я шагнул к мужичку, но Кеша дотронулся до меня рукой.

— Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, уйдем…

Я вывел его на улицу в надежде, что свежий воздух приведет его в чувство. Вместо этого Кеша рухнул на колени, причем прямо в грязную лужу. Он силился проговорить что-то, но с его губ не срывалось ни звука.

Я наклонился к нему, и он прошептал мне на ухо:

— Мне стыдно… Мне стыдно…

— Ничего, ничего, ты просто выпил лишнего. Не надо было мне тебя сюда приводить. Поехали домой. Я закажу такси.

Я помог Кеше подняться и вызвал машину. Продиктовав таксисту адрес, я дал ему деньги. Кеша пролез на заднее сиденье.

— Доедешь сам? — обеспокоенно спросил я. — Найдешь ключ, сможешь открыть дверь квартиры?

Кеша кивнул. Я был в нем уверен, выпил-то он совсем немного. Я захлопнул за ним дверь и, когда машина уехала, еще некоторое время стоял и смотрел ей вслед.

 

 

* * *

В свое время я хоть и бегал как мог от учебы, успешно защитил на экономическом факультете выпускную работу. У меня сложились хорошие отношения с научным руководителем, харизматичным, старомодно галантным профессором. Уже после выпуска я не забывал поздравлять его с днем рождения.

И вот мне на электронную почту неожиданно пришло письмо. Писал бывший ученик моего научного руководителя, ныне начальник отдела в одной из крупных консалтинговых компаний. Ему был нужен сотрудник, аналитик. Он написал нашему профессору, и тот посоветовал меня — отдел занимался той же отраслью, которая была отражена в моем дипломе. Он предложил мне выполнить тестовое задание и назначил дату очного собеседования. Я ответил ему с благодарностью — не хотелось сразу отказываться, тем более в этом участвовал наш добрый старина профессор. Но я не думал, что эта работа мне в итоге понадобится.

Как раз тогда мне позвонил Денис. Он говорил, что проект с телеканалом согласован, звал ему помогать, сулил, что гонорар за кроссовер — только начало. Кроме того, он обмолвился, что это шанс завести хорошие связи — мол, телевизионщикам всегда нужны сценаристы сериалов и прочие креативные люди.

Выходные мы договорились провести с Линой. В субботу утром мы встретились около Аптекарского огорода МГУ, погуляли там, взявшись за руки. Нам не нужно было все время разговаривать, как в начале нашего знакомства. Лина была спокойна оттого, что я рядом с ней.

Лина очень любит цветы: букеты и еще больше — живые, растущие. Однажды она повела меня смотреть, как распускается ослинник где-то на окраине города. Это оказалось действительно удивительное, редкое зрелище — в положенный момент, который Лина предугадала с точностью до минуты, крупный желтый цветок распустился, считанные секунды оставался открытым, а затем закрылся, причем все происходило так быстро, словно лепестки кто-то тянул за невидимые ниточки.

Я поделился с Каролиной новостью — меня неожиданно пригласили на собеседование на позицию аналитика в крупную фирму, и она заметила, что надо обязательно туда идти, хотя бы для пробы. Про телеканал я даже не стал говорить — ее мало интересовала глянцевая медийная шелуха.

Мне вспомнилось, как некоторое время назад, когда я увлеченно говорил о каких-то творческих задумках, она веско, с глубоким чувством сказала: «Я тоже хочу быть частью твоих планов». Вообще, когда миновали первые недели после знакомства, Лину стали заметно меньше интересовать мои слова, идеи, важные для меня смыслы, отчего я почувствовал боль внутри и неуверенность. Потом мне подумалось, что мужчины и женщины сильно отличаются друг от друга, и для Каролины важнее всего было понять, что у меня серьезные намерения и искренние чувства к ней; когда Лина в этом удостоверилась, ей стали неинтересны мои разговоры о философии и поэзии, главное для себя она уже из них вынесла. Сам-то я внутренне тосковал именно по (процитирую По) «дням трепетанья вулканов», когда ее присутствие вдохновляло меня, рождало во мне красивые слова…

Лина младше меня всего на два года, но мы люди разной формации — мое детство прошло без Интернета, а она уже росла в эпоху смартфонов и соцсетей, и для нее привычнее была современная циничная логика. Мои взгляды, ценности, вера ее удивляли; ей понадобилось время, чтобы понять, что я говорю всерьез и действительно живу, руководствуясь этим компасом. Тогда она поверила, что я хочу быть с ней, хочу союза наших сердец, и сама захотела того же, искренне и бескорыстно. Вернее, чувства сразу были у нас обоих, но ей не хватало мировоззрения, которое признаёт реальность любви, — оно имелось у меня. Мне было обидно, что мои идеи она не хотела воспринять так глубоко, как я поначалу надеялся, но потом я рассудил: если эти идеи скрепили наш союз, завоевали нас друг для друга, то, значит, они будут жить и действовать в Лине через меня. Это знание будет тихой радостью в глубине моего сердца.

Мы гуляли довольно долго, любуясь красотой цветов. Лина взяла фотоаппарат, но не делала много фотографий, думая, что мне будет некомфортно стоять рядом и ждать. При этом сама она всегда ждала во время прогулок, когда мне приходили в голову идеи, строчки, и я останавливался, чтобы записать их в блокнот. Она говорила, что любит мои мысли, записанные на бумагу, но не известные ей.

 

 

* * *

После смерти Кешиной мамы его отец снова женился. От второй жены он родил Кеше двух единокровных сестер, Викторию и Софию; Виктории как раз исполнялось десять, Софийке было года четыре. Когда родилась Виктория, Кеша начал жить отдельно. Он очень любил сестричек, но их мать почему-то не хотела, чтобы они общались, да и мобильных телефонов девочкам, даже старшей, пока не давали.

Кешу пригласили на празднование дня рождения Виктории, а он пригласил меня. С утра сестры с родителями пошли на аттракционы, потом в кафе, а завершали праздник дома; именно на эту часть Кешу и позвали, а мать девочек под каким-то предлогом ушла.

Кеша встретил меня около метро. Он почти сразу заговорил о своем романе.

— Помнишь моего персонажа по имени Ким?

— Ну да.

— У меня с ним вот какой сюжетец… К их маленькой крепости подходят Советы. Артподготовка, танки, по радио сообщают, что соседние опорные пункты уже взяты. Командир батальона принимает решение сражаться до последней капли крови, но перед этим выпустить из крепости солдат не японцев по рождению — пусть сдают оружие, им незачем жертвовать собой в этой безнадежной битве. Те сразу бегут, чтобы не попасть в мясорубку, кроме Кима, который заявляет, что не оставит своего друга Эндо.

Мы тем временем подошли к высотному дому недалеко от Ломоносовского проспекта, где жили родственники Кеши. Он увлеченно продолжал рассказ:

— Эндо уговаривает его уходить, пока есть шанс. Ким отказывается. И тогда Эндо начинает его оскорблять, унижать. Наконец Ким не выдерживает, дает ему пощечину и убегает, понимая в глубине души, что Эндо это сделал специально, чтобы его спасти.

— Вот это драма… — проговорил я; мы вошли в подъезд, Кеша нажал на кнопку вызова лифта. — Не знаю, насколько такой случай правдоподобен. Впрочем, чего только не бывает. Но сам Эндо ведь не погибнет?

— Нет, он попадает в советский плен.

Уже когда мы поднимались в лифте, я сказал, что меня позвали на собеседование и Лина советует пойти.

— Она думает, что эта работа лучше подходит человеку, который хочет создать семью, родить ребенка, — произнес он. — Она, наверное, права. Сходи, от тебя не убудет.

С отцом Кеши мы уже встречались — высокий, худощавый, всегда строго одетый, он выглядел моложе своих лет. В сестричках Кеши видна была выраженная индивидуальность. Виктория — энергичная, жизнерадостная, громкая, в ней чувствовалась сильная воля. София — тихая, мягкая, более спокойная; такой ребенок очень понравился бы интеллигентной бабушке. Мне показалось, девочки очень дружны.

Кеша подарил Виктории колечко с изображением головы льва, оно ей очень понравилось. Сильный символ, на первый взгляд, не девчоночий, но Виктории он подходил.

Виктория стала рассказывать, как они катались на аттракционах. Все пошли в кухню, где на столе были тортик, два салата, бутерброды. Затем мы перебрались в гостиную, играли в настольные игры и карточки на запоминание. Я заметил, у Виктории прекрасная память — или в этих играх дети всегда имеют преимущество перед взрослыми?

Через некоторое время Софийка устала от общих игр и отошла проведать своих кукол. Кеша о чем-то негромко заговорил с отцом, у того было обеспокоенное лицо, но Кеша улыбался и качал головой, будто успокаивая его. Я один боролся против Виктории: мы должны были переворачивать карточки, запоминать, где какая лежит, а потом находить парные изображения.

Играя с детьми, будь то шахматы или что-либо еще, я никогда не поддаюсь — это кажется мне бесчестным. Но Виктория и без того сокрушительно меня побеждала. В конце концов я капитулировал, и вместо меня в игру снова вступил Кеша.

— Всё в порядке? — вполголоса спросил я его.

— В полном, — улыбнулся он. — Давно мне не было так хорошо.

Заметив, что Софийки с нами нет, я пошел искать ее и нашел в соседней комнате. Она калякала что-то на листах бумаги — не рисовала, а размашисто выводила буквы (пока, правда, она знала их не очень много). «Будущая писательница, вся в брата», — подумал я и усмехнулся.

Она продолжала свое занятие, не обращая на меня внимания, пока я не подошел ближе и спросил:

— Что ты пишешь?

Так же не поднимая на меня взгляд, малышка ответила:

— Про Иисус Христос. Про Христос воскресе, — и, немного подумав, добавила: — Иисус хороший. Это евангел.

Да, вся в брата.

Чуть позже мама девочек позвонила отцу, и Кеша засобирался домой. Может, у них была договоренность, что они не будут видеться.

На пороге квартиры, уже обувшись и накинув ветровку, Кеша обнял сестер, пожал руку отцу. Сестры не хотели, чтобы он уходил.

Кеша был задумчив. Я шагал рядом и был готов его слушать, но сам разговор не начинал.

 

 

* * *

Я наконец-то чувствую настроение, чтобы достать блокнот и писать стихи. Не роман, не частушки для батлов — стихи. Рядом со скамейкой, на которую я сел, растет клен. Я напишу и о нем, хотя дерево ничего не требует, равно готовое терпеть насекомых под своей корой, и нас, людей. Теперь, если меня не станет, клен все равно не исчезнет — потому что я его сохраню.

Хотелось бы видеть больше зелени и, пожалуй, реку, но пусть все будет как есть. Я вижу городские огни, фонари, поток машин. Я захожу в забегаловку, где продают куриные крылья. Беру поднос и поднимаюсь на второй этаж. У дальней стены — китайцы, ближе ко мне — женщина и мужчина в спортивной одежде.

Мужчина что-то увлеченно рассказывает светловолосой женщине. Я прислушиваюсь: он говорит, что недавно с бригадой делал крышу для поликлиники, а теперь будет строить дом для себя и у него уже есть все материалы. Женщина недоверчиво качает головой, он говорит еще громче и уверенней. Сколько тысячелетий на земле ведутся такие разговоры — мужчине нужна женщина, женщине нужен дом. И это все еще так.

Китайцы тоже громко говорят, смеются. Я жую соленую картошку фри и вслушиваюсь. Быть здесь — многое значит.

У Гёльдерлина есть строчка: «Среди чужих мы почти потеряли речь». Иногда мне кажется, что я уже недостоин речи. Но она все еще есть. Выхожу на улицу, тихое вечернее небо нависает надо мной. Доброе время, чтобы гулять среди деревьев или рядом с водой, или хоть так — вдоль дороги, в городской пыли, когда машины собираются в пробку, — и записывать то, что приходит в голову.

Я позвонил Денису и сказал, что не хочу участвовать в его телевизионном проекте, вообще не хочу больше писать тексты для батлов. Он сразу же заговорил о деньгах. Очевидно, подумал, что я набиваю цену. Он называл суммы, которые я смогу получить, спрашивал, почему я раньше не упоминал, что недоволен оплатой. Я сказал, что дело не в деньгах, — я хочу перейти к новому этапу своей жизни. Денис несколько секунд молчал в трубку, потом коротко проговорил, что еще даст мне возможность подумать, и сбросил звонок.

Я иду вдоль дороги, блокнот и ручка легли в рюкзак; иду, незаметный для людей, как призрак. Хорошо было так бродить, когда я прогуливал университетские пары. Я часто заходил в кинотеатр и получал удовольствие от самых простых комедий, хорроров. Они закрыли кинотеатры «Алмаз», «Соловей»… Что теперь люди делают — просто сидят дома?

 

 

* * *

Несмотря на то что на дворе был теплый сентябрь, бабье лето, Кеша надел шапку и кашне. Он любит тепло. Его лицо приняло такой серьезно-сосредоточенный вид, что я, усмехнувшись про себя, подумал — речь пойдет о судьбе планеты, не меньше.

Мы пошли в тот сквер, где иногда вольготно устраивались на скамейках. Осень украсила деревья золотом. Мои губы, против обыкновения, растянулись в беспричинной улыбке — это был день, когда приятно просто дышать, просто жить.

— Надо поговорить о чат-ботах, — наконец изрек Кеша.

— Эх, такое хорошее настроение было, — невольно вырвалось у меня.

— Чат-боты — это одно из самых унизительных, оскорбляющих достоинство человека явлений, — со всей тонкостью и чувством момента продекламировал Кеша.

— Ты утрируешь, но суть понятна.

— Утрирую? — с жаром выпалил он. — Когда Хаяо Миядзаки показали короткий мультик, созданный искусственным интеллектом, он сказал: «Это оскорбление самой жизни».

Ветер крепчал: ветви деревьев, простертые над нашей скамейкой, зашумели. Один золотой лист сорвался и, подхваченный ветром, удивительно медленно, по спиралевидной траектории опустился на асфальтированную дорожку.

— Ну, дедушка вообще своеобразен и резок в высказываниях.

— Миядзаки привел хороший пример, — продолжил Кеша. — Он рассказал о своем друге, инвалиде-колясочнике. Ему было больно даже поднять руку для рукопожатия… Миядзаки сказал, рисовать имеет право только тот, кто понимает, что такое боль.

На самом деле я тоже видел то видео с Миядзаки (Кеша запамятовал — мы смотрели его вместе). Там группа программистов показала великому аниматору мультик, в котором было изображено странное чудище. Это существо передвигалось в гротескных конвульсиях, пользуясь для ходьбы не ногами, а рукой и собственной головой. Здесь был нарушен некий фундаментальный для живых существ принцип — беречь свою голову, в которой расположен мозг. Но искусственный интеллект, не понимая этого и воспринимая все тело как механически движущийся объект, нарисовал существо, нарушающее принцип жизни, принцип сохранения внутренней организации — так же отвратительно было бы видеть животное, пожирающее собственную плоть. Поэтому Миядзаки и заговорил об «оскорблении самой жизни».

— Чат-боты — это еще более унизительная и вредоносная технология, — гнул свою линию Кеша. — Они воруют и профанируют слово, дар речи — главное достоинство человека. Тем самым они отучают нас слышать друг друга. Слово дано человеку, чтобы говорить о своей боли, о своей радости, о чем-то важном. Капитал крадет слово, чтобы использовать его для наживы и манипуляции людьми. Люди постепенно отучаются придавать значение слову — так житель большого города равнодушно проходит мимо попрошайки. Мы привыкли, что на нас со всех сторон обрушивается реклама и прочие слова, созданные без души, с одним только коммерческим расчетом, и потому перестаем слышать настоящий человеческий голос.

Я кивнул, уже догадываясь, куда клонит Кеша. Он продолжил:

— Обрати внимание, один сервис уже сейчас рекламирует своего чат-бота как способ, скажем так, усилить интеллектуальные способности. Вернее, называя вещи своими именами, как способ продемонстрировать знания или понимание, которых у тебя на самом деле нет.

Я вспомнил эту рекламу: там было несколько сюжетов, которые вертелись вокруг того, что человек с помощью чат-бота успешно решает определенную задачу, к примеру, сдает эссе на высокую оценку.

— В этой рекламе показана лживая, манипулятивная логика капитала. Человеческий разум и дар речи показаны как средство решить некую задачу — по сути, средство добиться успеха в капиталистической системе. Но разум — это не средство для решения задач. Это определяющий сущность человека путеводный огонек, данный тебе, чтобы прокладывать в мире собственный путь. Важно, что разум неразрывно связан с телом, — разум несет за него ответственность, потому что его решения могут реально причинить телу боль, подвергнуть риску. Но безличный искусственный интеллект не несет никакой ответственности. Если ты погибнешь, он и его владельцы продолжат существовать. Отдавая собственное мышление на аутсорс нейросети, люди, вместо того чтобы развивать свой разум, отдают самих себя во внешнее управление людям, решающим чуждые тебе цели. Многие это понимают, но не могут сказать системе «нет».

— Понимаю, — ввернул я словцо. — У меня есть знакомый — он говорил, что его очень раздражают чат-боты и искусственный интеллект, который отвечает на звонки. При этом он сам работает в отделе, занимающемся коммерческим внедрением искусственного интеллекта.

Кеша кивнул.

— Многих на самом деле раздражают чат-боты, но я тебя уверяю — владельцы капитала за два-три года сделают так, что масса людей к ним не только привыкнет, но и станет от них зависима. Да и вообще, многие, как твой знакомый, делают то, что в глубине души считают неправильным, потому что это дает успех в системе — конечно, лишь малую толику тех выгод, которые получают сами. Людей убедили, что в этом мире по-настоящему реальны только капитал и его власть. Но этих идолов время сметет, как сказано в «Повести о доме Тайра»:

 

Разом поблекла листва

на деревьях сяра в час успенья —

Неотвратимо грядет увяданье,

сменяя цветенье.

Так же недолог был век

закосневших во зле и гордыне —

Снам быстротечных ночей

уподобились многие ныне.

Сколько могучих владык,

беспощадных, не ведавших страха,

Ныне ушло без следа — горстка

ветром влекомого праха!^[2]

 

Кеша прочитал стихотворные строки с упоением, смакуя их звучание. Потом, будто очнувшись, перевел взгляд на меня и со стеснительной улыбкой добавил:

— Чувство в этих строках очень буддистское… и японское.

— Погрузился в культурный материал для работы над своим романом? — усмехнувшись, спросил я.

Кеша кивнул.

— Заверши уже мысль. Допустим, мир суров, но нам-то что делать?

— Читать книги, желательно бумажные, — Кеша пожал плечами. — Думать, говорить друг с другом на серьезные темы. Писать тексты — самим писать, а не отдавать на аутсорс собственные когнитивные способности. Вообще ценить сокровища разума. Мы, кто понимает их ценность, должны напоминать о ней другим людям.

— Ты не думал, что те, кого ты назвал «другими людьми»… — медленно проговорил я, — ну, не у всех есть, к примеру, квартира, которой их обеспечил отец. Что людям приходится просто выживать, кормить семью?

Улыбка сошла с лица Кеши, он напрягся.

— Одно другому не мешает, наоборот. Раньше в жизни людей было место святыне, идеалам, и при этом они лучше переносили тяготы, чинили вещи и дома, шили для себя одежду и так далее… Умели и выживать, и жить по-человечески. А теперь у нас вещей будто бы больше, но времени на размышление меньше, и не хватает всего нам все больше и больше.

— Допустим. Но те, кто, по-твоему, чего-то не понимают — у них может быть свой взгляд, свои вызовы в жизни, — сказал я и тут же пожалел об этом: никогда не любил разговоров в духе «ты должен крепче стоять на земле», что теперь-то со мной случилось?

— Так я об этом и говорю, — улыбнулся Кеша. — Что надо уметь слышать друг друга.

— Это да…

Мы дошли до дома Кеши, поднялись на его этаж в лифте. Кеша открыл дверь квартиры. Повисшая тишина сейчас была мне не по душе, и я, чтобы ее развеять, заговорил об очередном вышедшем батле с кроссовера. Это был поединок Поразному с Ханом Дуо. Кеша отшутился, батлы его не интересовали — вопреки медийной шумихе, а может, и вследствие ее. Но он, должно быть, зацепился за имя одного из батловиков, потому что включил на ноутбуке музыку Джона Уильямса к «Звездным войнам» и под нее начал читать главу из моего романа.

 

 

 

Глава девятая

Поединок судеб

Весной 1717 года царь Петр отправился в Париж — убеждать юного короля Людовика и регента Филиппа в том, что Россия, а не Швеция должна быть главным союзником Франции на севере и востоке Европы. Тем временем Георг фон Гёрц, советник шведского Карла, активно прощупывал почву для мирных переговоров с Россией.

В марте князь Андрей тяжело заболел. Каспар со своей командой задержался в Риге, ожидая, пока князь поправится. В первых числах апреля в город с двумя десятками молодчиков явился Йорг фон Хайнце. Андрей уже почти выздоровел, но оставался еще очень слабым и отлеживался, истребляя в удивительных количествах вино, сыр и сласти. Каспар беспокоился за друга; доктора`, включая герра Круспе, не могли сказать ничего конкретного, но у князя будто что-то сломалось внутри. Он не выходил из дома, ничего не делал, только пил и ел.

Корабли каперской флотилии должны были собраться на своей базе в Выборге. Известно было, что флотилию расформируют. Андрея, конечно, ожидало новое — высокое — назначение.

Обстоятельства складывались не так, как рассчитывал Хайнце. Он думал, что сможет подольше побыть рядом с князем, наслаждаясь преимуществами дружбы с щедрым другом, а потом предаст его, когда будет наиболее выгодно. Теперь он рассудил — в Выборге Андрей уйдет с крючка. Решить ситуацию можно было самым простым образом: пользуясь нездоровьем и доверием князя, похитить его, чтобы взять потом выкуп. Йорг собирался это сделать, когда город покинет Каспар.

В день перед отплытием «Каролины» из рижского порта Каспар подошел к Андрею — поговорить в последний раз по душам. Князь, как всегда, лежал в постели с початой бутылкой вина и книжкой на французском языке. Андрей грустно улыбнулся другу, и тот вдруг подумал: «Может, князь здоров и только притворяется ослабшим, чтобы не плыть в Выборг? Но почему?» — Каспар не спросил этого вслух. Он сказал только:

— Когда ты отправишься в путь? Морской воздух освежит тебя и укрепит.

— Скоро, — отвечал Андрей, опустив взгляд. — Я с Йоргом догоню тебя.

— Я не доверяю этому человеку…

— Мы с ним побывали не в одной переделке, — возразил Андрей. — Он друг мне, а твоего ворчания я, право, слушать сейчас не могу… Лучше скажи мне — давеча я видел тебя с какой-то бумагой. Это было письмо? От кого оно? Да не стой надо мной, присядь…

Каспар передвинул стул с высокой спинкой и сел возле Андрея.

— Это было письмо от моей сестры. Старое письмо… Оно попалось мне на глаза, и я никак не мог выпустить его из рук. Чувствовал, будто вернув его обратно в шкатулку, где лежат бумаги, останусь совсем один.

Андрей улыбнулся этим непривычно сентиментальным словам друга.

— И что же там было написано?

— Ничего особенного. Это письмо от Кристин, старшей сестры. Она пишет о доме, о детях. Есть такие дома — где звучит детский смех, где мир и уют. Она с такой любовью пишет о животных, о хозяйстве, о саде, где растут груши и яблоки… Когда я был маленьким, это она учила меня читать — находила время после всех домашних забот…

Андрей прикрыл глаза и откинулся на подушку. Каспар подумал, что он плохо себя почувствовал, но не успел проговорить и сло`ва, как князь снова приподнялся и со смущенной улыбкой попросил помочь ему выйти на улицу. Князь ступал так, словно ноги стали ему чужими. Каспар вывел его на крыльцо. Андрей попросил его отпустить и тут же ухватился за дверную ручку, боясь упасть.

«Что с тобой случилось?» — подумал Каспар и произнес:

— Оттого, что ты лежишь, сил у тебя не прибавится. Поплыли завтра же, вдвоем, на моем корабле! Твой корабль пусть доведет до Выборга кто-то из офицеров. Я уверен — в море ты окрепнешь.

Андрей задумался на мгновение, но затем покачал головой.

— Сорваться, оставить своих — что подумают люди? Мою «Красу Севера» надо подготовить к плаванию. Не переживай, дружище, я не буду залеживаться. Скоро поплыву за тобой вслед… Хотя бы меня понадобилось занести на корабль прямо на этом одре.

Каспар кивнул. Спорить было не о чем. На следующий день он покинул Ригу.

 

 

* * *

С отплытием Каспара Андрей остался в съемном доме один, не считая слуги. Рижский гарнизон был невелик — примерно столько же человек, сколько составляло команду «Красы Севера». Такой сброд, который привел с собой Йорг фон Хайнце, в старое время не пустили бы в черту города, но с легкой руки Андрея они считались наемниками на царской службе.

Йорг решил, что настало время воплотить свой предательский замысел. Ему, конечно, не хотелось, чтобы с исчезновением князя сразу начался его розыск. Надо было сделать так, чтобы его хватились нескоро. Хайнце придумал гениальное, как ему казалось, решение: выйти в море с Андреем на его же корабле, взяв на борт свою шайку и не более пяти-десяти людей князя. Тогда их можно будет просто выкинуть на корм рыбам, а Андрея связать. Когда его отсутствие сочтут наконец подозрительным, «Краса Севера» будет уже далеко. Йоргу оставалось придумать для этого повод, благо князь доверял ему.

Хайнце сказал Андрею, что в рыбацкой деревне неподалеку у него спрятан некий товар, который ему хотелось бы переправить в Выборг для продажи в Петербурге. Товар достался ему не совсем законно, поэтому перевозить его лучше в секрете. Андрей, недолго думая, предложил взять груз на «Красу Севера» — Йорг в нужный момент еще и не забыл сказать, что небольшой морской вояж зарядит князя силой и окончательно поставит на ноги, что необходимо для предстоящего плавания в Выборг. Так как дело надо было держать в секрете, Андрей взял на борт всего двух человек из команды, а Йорг — всех своих людей. В море вышли утром, Андрей накануне предупредил своих офицеров, что его не будет несколько дней. Все складывалось для Йорга наилучшим образом.

Кроме одного. Каспар вскоре после отплытия из Риги подумал, что зря оставил Андрея. Он, разумеется, не мог знать, что Хайнце именно в это время предаст князя, но его беспокоило нездоровье друга. По размышлении ему показалось, что торопиться в Выборг не было никакого прока. Если промедление вызовет недовольство — что ж, флотилию и так собираются расформировывать, и нельзя быть уверенным, что он останется капитаном корабля. Он велел повернуть назад.

В Ригу Каспар прибыл на второй день после того, как ее покинула «Краса Севера». Он сразу же догадался, что на самом деле произошло. По его расчетам, захватив корабль, Хайнце не станет отдаляться от береговой линии — на корабле нет запасов провизии. Хайнце придется закупить провиант в одной из приморских деревень, после чего он, вероятно, продолжит путь по морю, а не по суше, где легче отследить его передвижения.

Каспар, не теряя времени, поплыл туда, где, по его прикидке, Хайнце мог остановить «Красу Севера». В одной деревне ему действительно подтвердили, что накануне к берегу подошел корабль, капитан которого — очень высокий немец — купил у местных всю еду, которую те могли ему продать. В бухте, отгороженной лесистым мысом, люди Каспара обнаружили и саму «Красу Севера», но на ней оставалось всего два человека. Каспар припугнул их пыткой, и они всё ему рассказали. Хайнце, думая, что времени у него предостаточно, направился с большей частью команды забрать награбленные трофеи из схрона неподалеку. О существовании этого схрона он Андрею не солгал. К несчастью, самого Андрея Хайнце тоже повел с собой, а не оставил на корабле.

— Что теперь? — спросил у Каспара шкипер «Каролины» Ландерс. — Дождемся их здесь?

— Забрав свой груз, они пойдут обратно, но в пути будут соблюдать осторожность, — сказал Каспар. — Да и вполне возможно, что в этой деревне люди не в первый раз получают от Хайнце серебро. Может, кто-то из местных уже сейчас спешит к нему поделиться недобрыми вестями… Ждать нельзя. Ведь и князь подвергается риску каждую минуту, пока остается в руках негодяя. Разделим команду на две части — одна останется тут, а вторую я сам поведу туда, где расположен схрон. Разбойничье отребье не будет торопиться. Я застану их врасплох, и они не обрадуются нашей встрече.

Ландерс кивнул и бросил взгляд на море. Погода была мирная — в контраст с предвещавшими пролитие крови словами капитана. Небо прояснилось. На светло-голубом полотне воды, повинуясь внутреннему ритму, поднимались невысокие гребешки волн — подобно тому, как поднимается грудь спящей молодой девушки, которую во сне охраняет Бог.

 

 

* * *

Андрей побывал в разных передрягах. Не раз он сам навлекал на себя беду, не умея считаться с обстоятельствами, сдерживать свою широкую натуру. Но человек, которого он давно знал, которому он искренне доверился, предавал его впервые. Это была худшая боль — от нее Андрей чувствовал, что лишается веры в себя. Что будет с ним дальше, стало ему неинтересно. Когда человек из шайки Хайнце спустился в трюм, где князь был заперт среди мешков и ящиков, и, заткнув ему рот тряпкой, повел его наверх, он не испытал ни гнева, ни страха. Так же безропотно, не пытаясь сопротивляться, он сошел с людьми Хайнце на берег и шагал с ними туда, куда его вели.

Схрон банды Хайнце располагался в холмах, в неприметной пещере, которая внутри была куда просторней, чем казалась снаружи. Добрались до нее затемно, там же расположились на ночлег. Андрею дали еды, как и всем (руки у него были связаны, но спереди, а не за спиной, так что есть он кое-как мог самостоятельно). Он машинально поел. Хайнце подсел к нему, смеялся, что-то говорил. Андрей, впавший в ступор, его не понимал.

Йорг был в хорошем настроении. Андрея он собирался сбыть шведам, после чего у него наберется солидная сумма — можно начать жить, как помещик, важный человек. Если бы только это не было так скучно!

Под утро сладко спавшего Йорга разбудил часовой. С ним стоял незнакомец, бедно одетый мужичок. Хайнце, едва продравший глаза, резко вскочил на ноги. Часовой был парень выше среднего роста, но Йорг возвышался над ним на полторы головы.

— Это что за олух? — прошипел Хайнце, схватив бедняка за плечо так, что тот побледнел от боли и страха. — Зачем сюда привел?

— Он тут ходил, высматривал, — пролепетал часовой, сам испугавшийся грозного вожака. — Я навел на него ружье. Он сказал, Михаэль и Фриц объяснили ему, где искать наш схрон.

Михаэль и Фриц были теми двумя, кого оставили на «Красе Севера».

— Я из деревни… — сказал мужичонка. Йорг убрал руку с его плеча, но продолжал сверлить недобрым взглядом. — Меня послал к вам староста. Появился вооруженный отряд, искали вас. Возвращаться к кораблям опасно…

— Ясно, — кивнул Хайнце. — Ну спасибо, что примчал. Позавтракай с нами, потом расспрошу подробней, что за отряд такой.

Впрочем, было понятно, что деревенщина ничего толкового больше сказать не может.

Хайнце умылся и не спеша подкрепился хлебом с мясом, обдумывая, как поступить, раз путь назад к кораблям заказан. Йорг поискал посланца взглядом, но того в пещере уже не было. Оказалось, мужичок, перекусив, сказал, что ему надо выйти по нужде, и до сих пор не вернулся.

— Почему отпустили его? — рассвирепев, процедил Хайнце. — Идиоты!

Один из его людей метнулся было к выходу из пещеры, но, едва он из нее высунулся, как раздался ружейный выстрел, и он шарахнулся обратно. Люди Хайнце схватились за оружие, не понимая, откуда нагрянул враг. Послышался громкий голос:

— Сдавайтесь, и вам сохранят жизнь. Нас намного больше. Многих жертв можно избежать.

Андрей с удивлением понял, что узнает этот голос… «Каспар! Откуда он взялся, как узнал, что нужно прийти на выручку? Друг снова меня спасет?» Андрей улыбнулся, живо вспомнив случай на «Белой лилии».

Йорг бросил на него взгляд, затем подошел к выходу из пещеры и проревел:

— Я тебя узнал! Не знаю, чего тебе надо и откуда ты взялся, но советую вам всем уходить с миром. Иначе твой русский приятель останется без головы.

Каспар ответил:

— Князь — твоя единственная защита. Если его не будет у тебя в заложниках, мои люди выкурят вас огнем, как крыс, и перебьют всех до единого.

Йорг нахмурился, но тут же подмигнул Андрею и прокричал:

— Для начала отрублю ногу, а не голову, если предпочитаешь!

Каспар до крови прикусил губу. Догнать Хайнце и окружить его логово только для того, чтобы отпустить предателя безнаказанным? Голос рассудка подсказывал, что для Андрея так будет безопаснее. Как всегда, фамильное богатство окажется залогом его спасения. Хайнце хочет получить выкуп, и потому оставит Андрея в живых. Если же Каспар прикажет атаковать, Йорг из одной только злобы убьет князя.

Так что, отступиться?.. Но позволить Хайнце уйти победителем он не мог, да и чувствовал, что этот подлец, чтобы потешить свое самолюбие, найдет способ поиздеваться, унизить Андрея.

Разум подсказал решение.

— Я вызываю тебя на рукопашный бой, один на один! — прокричал Каспар. — Если одолеешь меня, моя команда вас не тронет. Если моя возьмет, я заберу Андрея.

Йорг задумался лишь на мгновение. Расчет Каспара, успевшего кое-что о нем узнать, оправдался. От вызова на поединок ему стало весело. Ради такого веселья он и жил.

— Пусть будет так, как ты сказал! — выкрикнул он и вышел из укрытия.

 

 

* * *

Вход в пещеру располагался на высоте примерно тридцати футов на каменистом, скудно поросшем чахлой травой склоне холма. Склон был довольно крутой, но по нему от подножия холма вела тропа, удобная для подъема. Внизу, у начала этой тропы, стоял со шпагой в руке Каспар.

Йорг вышел, держа обеими руками свое знаменитое оружие «Божий гром» — страшную булаву с массивным набалдашником. Он не боялся, что в него выстрелят, ведь Андрей оставался среди его людей. Йорг сделал несколько шагов и остановился.

— Так и будешь стоять?! — крикнул он Каспару. — Я жду!

Каспар, невольно задержав взгляд на оружии Йорга, отозвался:

— Андрей жив? Откуда мне знать, что он вообще там?

— Не такой же я безумец, чтобы выйти к тебе, если его там нет, — заметил Йорг с шальной улыбкой на устах.

Пожав плечами, Каспар, не торопясь, пошел вверх по тропе, держа шпагу на уровне бедра. Когда Каспар стал приближаться к нему, Хайнце для острастки махнул булавой перед собой — так двигает косой жнец в поле.

Опустив взгляд, Каспар изучил тропу и, посчитав ее надежной, рванул вперед, однако не успел подобраться достаточно близко для выпада — Йорг снова рассек булавой воздух перед собой, и Каспар, спасаясь от страшного набалдашника, спешно подался назад. То, что бой проходил на узкой тропе, давало менее подвижному Йоргу огромное преимущество.

— Будешь пятиться до самого низа? — Йорг усмехнулся. — Ну-ка, поживей!

И он, шагнув к Каспару, ударил булавой сверху вниз. Каспар опять отпрянул, при этом едва не поскользнулся, но удержался на ногах.

Мгновение оба поединщика медлили, оценивая ситуацию. Булава Хайнце была опущена, ее набалдашник уперся в каменистую почву. Каспар вновь рванул вперед. Хайнце вскинул булаву ему навстречу, но Каспар внезапно прыгнул в сторону, оттолкнулся от неприметного уступа сбоку от Йорга и в рывке продолжил движение по тропе позади противника, одновременно не глядя ткнув в него шпагой.

Если бы Йорг двигался с такой же скоростью, как раньше, его неизбежно достало бы лезвие, но он неожиданно быстро подался вперед, левой рукой — немыслимое для человека усилие! — резко наклонив навершие оружия так, чтобы его задняя часть пошла вверх и, ударив по шпаге Каспара, выбила ее из рук. С торжествующей улыбкой Йорг обернулся к стоявшему теперь позади него Каспару, ожидая увидеть на его лице ужас от такого проявления силы. Но Каспар сделал молниеносное движение рукой, в которую выпал спрятанный в рукаве стилет, и с размаху вогнал его Йоргу под ребра. Нелепая улыбка застыла на лице Хайнце; Каспар ударил великана сапогом по коленям, тот с грохотом рухнул с отвесного склона и больше не поднялся.

Пораженные гибелью своего вожака, державшего их в повиновении страхом, люди Хайнце сдались без сопротивления. Каспар велел им сдать оружие и отпустил на все четыре стороны, предварительно конфисковав золото и серебро, которые хранились в пещере. Каспар разделил куш между членами своей команды согласно условиям контракта.

Андрея Каспар приветствовал тепло, отмахнувшись от слов благодарности, и спросил, как его здоровье. Андрей ответил, что поправился вполне.

По возвращении на корабль Каспар огорошил князя, сказав ему, что не собирается плыть вместе с ним. Он наотрез отказался даже сопроводить Андрея в Ригу.

— Мне надо побыть одному, — сказал Каспар. — Если обо мне спросят в Выборге, скажи, что мне пришлось задержаться из-за болезни. Но не думаю, что меня там сильно хватятся. Все же нашей флотилии приходит конец.

— Я не буду тебя уговаривать, ибо знаю, что это бесполезно, — проговорил Андрей. — Но ты сможешь найти меня в Выборге, а нет — так разузнаешь там, где меня искать. Что бы тебе ни понадобилось — служба, дружеская помощь, просто кров над головой, я всегда к твоим услугам.

Каспар кивнул.

Вечерело. Путь до Риги, где оставалась бóльшая часть команды «Красы Севера», был недолгий; поднялся благоприятный ветер. Медлить причин не было.

— Значит, всё? — спросил Андрей у Каспара, перед тем как подняться на корабль. — Даже не верится, что мы простимся именно сейчас… Куда ты пойдешь?

Каспар на мгновение задумался.

— Хочу побыть там, где прежде не был. Тех ответов, которые прежде поддерживали меня в жизни, стало недостаточно.

— Главное, не будь мрачен, старина, — улыбнулся Андрей. — Наш мир — хорошее место.

Каспар хотел на это что-то заметить, но не стал. Друзья крепко пожали друг другу руки. Вскоре «Каролина» и «Краса Севера» подняли паруса и снялись с якоря. На берегу осталась одинокая фигурка. Андрей, стоя на верхней палубе, поднял в прощальном жесте руку. Он чувствовал, что с этим немногословным человеком, не раз спасавшим его жизнь, ему больше не суждено встретиться.

Несмотря на сгущавшиеся сумерки, он увидел, что Каспар тоже машет ему рукой.

Часть команды «Каролины» перешла на «Красу Севера»; исполняющим обязанности капитана на «Каролине» остался Ландерс. Андрей повел оба корабля в Ригу, откуда им предстояло отправиться в Выборг.

Каспар хотел купить себе в деревне коня, но староста — видимо, опасаясь, что за сотрудничество с Йоргом жителей могут наказать, — отказался принять деньги и просто так дал ему хорошего вороного коня со сбруей. Тогда Каспар, не стесняясь, попросил еще одного коня — под поклажу. Староста помрачнел, но выполнил его пожелание. Каспар уехал из деревни до наступления темноты.

 

 

* * *

Выборгский комендант удивился отсутствию Каспара, но никаких действий против него не предпринял: Каспар не был офицером регулярной службы, и в данном случае важнее была сохранность доверенного ему кораб­ля. Каперская флотилия действительно была расформирована. Офицерам были предложены различные должности на царской службе.

Комендант устроил для них праздничный ужин; для простых матросов также были выставлены прямо под открытым небом столы, ломившиеся от питья и съестного. Андрей был весел и, как всегда, обходителен.

Меньше чем через месяц он обручился с дочкой коменданта. Молодожены переехали в имение князя. Перед отъездом Андрей, примерно знавший от Каспара, где живет его сестра Кристин, отправил ей дружеское письмо и подарок.

Андрей погрузился в новые заботы и, казалось, почти не вспоминал о прежней жизни. Но иногда ему снились море и занимавшийся рассвет на краю неба, и дрожь палубы под ногами.

30 ноября 1718 года при штурме норвежской крепости Фредрикстен погиб шведский король Карл XII. Швеция и Россия заключили Ништадтский мир 30 августа 1721 года; договор закрепил российский выход к Балтике. 22 октября того же года Петр I принял титул императора.

 

 

 

Эпилог

Неожиданно позвонил отец Кеши — сказал, у моего друга случился сердечный приступ и он лежит в больнице, в интенсивной терапии. Неизвестно, когда его можно будет посетить. На мой вопрос, насколько все серьезно, он лишь горько вздохнул.

Еще он сказал, что Кеша оставил письмо для меня. Бумажное письмо, в конверте. Удивленный, я сразу же спросил, когда удобно его забрать.

Написать письмо — литературная идея, вполне в духе Кеши.

Оказывается, у Кеши порок сердца. Он никогда не говорил мне об этом. Впрочем, я никогда не спрашивал, как не интересовался и тем, что за таблетки он принимает. Кеша, видимо, не хотел меня беспокоить — может, боялся жалости. Его трудно понять.

Я представил, что скоро приду навестить Кешу в больнице — может, вместе с Линой. Мы принесем его любимые вредные вкусности. Он будет улыбаться, я почитаю ему свои стихи, а он — свою любимую классику, по памяти… Будем стараться жить иначе, быть внимательнее друг к другу, не раздражаться, лучше друг друга слышать.

Усевшись на скамейке во дворе, я раскрыл конверт и достал письмо. Кеша его напечатал, потому что у него ужасный почерк; он наверняка подумал: если написать от руки, то я половину не разберу.

Письмо кроме прочего содержало мысли и совет по поводу моего романа. Он предложил изменить концовку, вернее, дополнить ее. Я последовал его совету.

 

Письмо от Иннокентия

Привет!

Если ты получил это письмо, значит, мне поплохело. Надеюсь только, что успею дописать мой роман. Я не говорил тебе, что хотел назвать его «Сакура в море»? Сентиментальное название, но для меня это образ мечты.

Не переставай писать — даже если твою книгу не издадут, даже если никто не будет ее читать. Пусть твои тексты будут письмом мне, твоему другу, а то, что успел написать я, — моим письмом в будущее. Настоящее творчество — это ведь совместное держание времени.

Я хотел бы, чтобы твой роман закончился иначе. Ты же пока не отправил его издателю? Должно быть примирение. Каспар должен быть с Каролиной. Я понимаю твою идею: нужно уметь отпускать, а иногда и удалиться, защитить любимого от самого себя. Да, да. Но кроме этого хочется еще чего-то. Петр позвал немцев, чтобы у них учиться, но и они должны чему-то научиться у нас. Пусть Каспар попросит у Каролины прощения. И чтобы она его простила. Ключом к искуплению должен быть ребенок. Ребенку нужен отец. Введи какой-то намек на это. А потом напиши примерно так: Каролина и ее сын стоят у моря на возвышении. Солнце клонится к закату. Мальчик напряженно вглядывается вдаль, вопросительно смотрит на маму. И тут появляется Каспар, он размеренно работает веслами, подплывая к берегу.

Пиши. Это была наша общая мечта — рассказывать истории в скудное время, и пускай мир движется в другую сторону.

Сакура в море — нечто настолько хрупкое, что рассыпется, если дотронешься рукой; надо любоваться со стороны.

Закончить хочу стихотворением. Выбрал одного из твоих любимых немцев.

 

Пусть все птицы среди лета

Замолкают каждый год,

Все равно высоко где-то

Жаворонок запоет.

 

Пусть деревья погрустнели

И поблекнул их наряд,

Все равно не гнутся ели

И зеленые стоят.

 

Это верность крепче стала,

Мир дряхлеет в наши дни…

Так начни весну сначала

И как чудо зазвени!^[3]

 

Концовка романа Евгения, дописанная после прочтения письма

Мой отец, капитан корабля, — человек подлинной культуры. Не один из тех, кто по поводу и без украшают речь выдержками из новомодных авторов либо фразами на латыни, как сорока свое гнездо — украденными стекляшками. Он человек порядка и книг. От своей команды во время плавания отец ждет безукоризненного выполнения приказов, и точно так же он подчинил собственную жизнь некогда избранным идеалам.

В плавании он никогда не расстается с Библией, а дома у него прекрасная библиотека.

Вспоминаю один из вечеров. В комнате тепло, но я укрыл ножки одеялом. Рядом сидит отец, на его коленях — раскрытый фолиант, иллюстрированное издание. Это Камоэнс, «Лузиады». С улыбкой отец рассказывает, как Афродита обещала смелым морякам в награду любовь своих дочерей. Он, по-моему, не читает, а цитирует по памяти. Вытянув шею, я стараюсь получше рассмотреть картинку в книге — лицо прекрасной морской девы.

— Она красивая, как мама! — слова сами срываются с моих губ.

Отец замолкает на минуту, наверное, вспоминает о чем-то.

Перед тем как я засну, в комнату входит мама; у нее и правда рыжие волосы, как на картинке в книге. Она крестит меня и целует в щеку.

Когда я был маленький, она всегда радовалась мне. Даже утомленная заботами дня, она хранила для меня в сердце частичку тепла.

Однажды мы с ней гуляли по берегу моря. Мама держала меня за руку, погруженная в раздумья. Волны размеренно накатывали на берег. Миновав зенит, солнце дарило лучи той сдержанной мерой, которая сообщает нашему краю, так сильно отличающемуся от веселых гаваней юга (если судить по рассказам отца), его суровую красоту. Глядя на горизонт, где сходились вода и небо, я уверенно сказал:

— Хочу плавать по морю, как папа. Но, даже находясь вдали, я все равно буду помнить и любить тебя. Папа тоже никогда не расстается с тобой в сердце и может дотянуться до тебя с другого края света.

— Мужчины всегда так говорят, — сказала мама.

Но ходить по морям мне не пришлось: я не крепок здоровьем. Знакомый отца устроил меня на должность в торговом доме — работать с бумагами и счетами. Тут не до приключений, о которых я мечтал в детстве; мне не достались ни море, ни дочери Афродиты.

Я нередко провожу свои вечера, прохаживаясь в одиночестве вдоль черты прибоя. Где-то там, вдалеке, волны несут корабль, а на нем — не только груз товаров, но и истории. Одну из них может рассказать какой-нибудь матрос, не ученый грамоте. Может, скоро его приберут волна или болезнь, или пуля морских разбойников. Но пока этого не случилось; плавучая крепость сопротивляется непогоде, и теплится, как огонек, надежда. Радушная гавань притягивает эти огоньки, они еще будут приходить к ней издалека.

Иногда я слушаю рассказы моряков, их были и небылицы. Дома меня ждут бумага и чернила — я записываю услышанное. Мне не суждено отправиться в плавание, но я могу окинуть дальние берега мысленным взором, сохранить о них память и передать дальше. Для человека, никогда не видевшего моря, мои записки пусть будут вроде раковины — если поднести ее к уху, можно услышать морской прибой. Частично эти записки берут свою силу от людского воображения, частично — от самого моря; в каком соотношении — не знаю, но среди них встречаются и весьма занимательные истории.

Одну из таких историй я и намерен вам рассказать.

 

---

* «Юные» (англ.).

 

1. Александр Бакулин (Бабангида), «Пять».

2. Пер. с японского А. А. Долина.

3. Йозеф фон Эйхендорф (1788—1857), «Верность» (пер. с нем. П. М. Карпа).