БЫЛОЕ И КНИГИ

Александр Мелихов

Уроки восхищения

«Австралийские этюды» Бернгарда Гржимека (пер. с нем. Е. А. Геевской) и «Полет бумеранга» Николая Дроздова — эта книга (а точнее, две в одной; М., 1998) способна подарить некое отдохновение. Ибо в мире животных при всей его внеэтической жестокости нет самого мерзкого — ненасытной человеческой алчности и неутолимого человеческого апломба с их достойной дочуркой подлостью. Московское издательство «Армада» объединило под одной обложкой сочинения двух известных ученых и популяризаторов той части биологической науки, которая открывается невооруженному взгляду. Точнее, взгляду, вооруженному энциклопедическими познаниями, острейшей любознательностью и любовью ко всему живому.

Судя по «Википедии», жизненные бури Гржимека не обошли, хотя родился он в семье адвоката в городе Нейсе, в ту идиллическую пору еще входившем в Германскую империю, и своевременно получил диплом доктора по мирной ветеринарной медицине. Правда, уже в роковом 1933-м. После роспуска в 1938-м официальной организации крестьянства «Имперское земельное сословие», в котором Гржимек работал экспертом, он перешел на службу в Министерство продовольствия и сельского хозяйства, где занимался эпидемиологией домашнего скота и птицы. Попутно уделяя время этологическим исследованиям, прежде всего человекообразных и волков (актуальное сочетание на пороге Второй мировой).

Во время войны Гржимек служил ветеринаром в вермахте, даже там изучая проблемы цветного зрения и ориентировки подопечных лошадей да еще и ухитряясь что-то разузнавать о слонах. На пороге германского поражения, заподозренный в причастности к укрывательству евреев, Гржимек сумел перебраться из Берлина во Франкфурт-на-Майне, уже оккупированный американскими войсками. После войны получил пост директора разгромленного Франкфуртского зоопарка и сумел превратить его в один из крупнейших зоопарков Германии. Параллельно Гржимек в течение сорока лет возглавлял Франкфуртское зоологическое общество, занимающееся охраной окружающей среды в Германии и за рубежом, но особенно прославился он своей работой в местности Серенгети в Танзании.

В течение нескольких лет Гржимек вместе с сыном Михаэлем с самолета наблюдали за миграциями диких животных, производя при этом подсчеты их численности. Во время одного из полетов самолет столкнулся с грифом, и молодой Гржимек погиб. Тем не менее Гржимек-старший снял документальный фильм и написал книгу «Серенгети не должен умереть!». Оба произведения имели большой успех и поспособствовали созданию национального парка и заповедника Серенгети.

Его книги, должности и награды можно перечислять бесконечно, но самый пикантный факт его героической биографии таков: почти через двадцать лет после гибели сына он женился на его вдове и усыновил их детей, своих внуков. Не знаю подробностей, но надеюсь, все были счастливы. Гржимек это заслужил.

Эпиграфом к книге служат слова самого Гржимека:

«Мы, борцы за охрану природы, должны постараться доказать людям, что дикие животные — это бесценное богатство и украшение нашей планеты, что это идеальный пример общественной собственности всего человечества…»

И как же можно доказать это рационально недоказуемое утверждение?

Гржимек пересказывает свой диалог с австралийским журналистом, добивавшимся от него слов восторга о сиднейских небоскребах, мостах и сверхмодерновом оперном театре:

«Молодые государства — всегда особенно гордятся своими городами, своей техникой и индустриальным размахом. А живую природу родной страны со всеми ее особенностями считают малоинтересной и недостойной внимания».

Поэтому, стараясь не обидеть на редкость приветливых и любезных австралийцев, ему пришлось со всякими оговорками объяснить репортеру, что мало отличимые друг от друга небоскребы, автострады, гигантские мосты, промышленные предприятия, красивые современные театры, стадионы, аэродромы и море крыш сегодня можно найти везде. Сегодня жители заштатной деревни, равно как жители Лондона, Лос-Анджелеса или Токио, одеваются, едят, обставляют дома и смотрят по телевидению почти одно и то же. И турист, избалованный видами Скалистых гор и Швейцарии, налюбовавшийся слонами и львами в национальных парках Восточной Африки, поедет в Австралию разве лишь затем, чтобы поглядеть… на кенгуру.

В естественной природной среде, а не в клетке.

Но вот автор проехал на микроавтобусе 1300 километров от Сиднея до Аделаиды и из окна машины увидел только двадцать двух кенгуру, причем пятнадцать из них далеко от дороги; заметив машину, они со всех ног кинулись прочь. Остальные семь были задавлены автомобилями.

А на тропическом севере Австралии по пути к одной заброшенной ферме в ночной темноте вдоль всей дороги то и дело светились глаза каких-то загадочных животных — это были то разбитые пивные бутылки, то пустые консервные банки. Их были тысячи, десятки тысяч…

Такая вот «естественная природная среда».

Дело было лет шестьдесят назад, можно надеяться, что сегодня ситуация улучшилась.

Тем более что, по словам Гржимека, все больше городских жителей стремятся погрузиться в «незапятнанную» природу и для этого сотнями тысяч отправляются в американские или африканские национальные парки. Австралийцы, правда, возражают, что и у них есть целых восемь или двенадцать огромных, на много тысяч акров, национальных парков.

«Но я-то знаю, что если заповедная территория занимает даже тысячи акров, то ее нельзя считать настоящим национальным парком: она слишком мала. Национальный парк должен измеряться тысячами квадратных километров, вот тогда это будет отвечать требованиям настоящей, действительной охраны природы. Потому что только на обширной нетронутой площади может сохраниться биологическое равновесие в природе, только на такой территории животные в состоянии прокормиться. Резерваты, в которых животных содержат в вольерах, словно в зоопарке, — это не национальные парки, даже если они носят такое название.

Собственно говоря, я не очень-то имею право критиковать. На моей родине вообще нет ни одного национального парка. Да и что в них охранять? Лучшие виды животных давно уже истреблены. Медведь, лось, зубр, рысь и волк ушли в область преданий. А другие — куропатка, филин, орел, речная выдра — постепенно исчезают. Не лучше обстоит дело и в других европейских странах.

Но я уже многие годы работаю в Африке и стараюсь, как могу, помочь сохранить там тех диких животных, которых не встретишь больше нигде в мире. Мне хочется сделать все возможное, для того чтобы наши внуки и правнуки еще смогли их застать живыми».

А зачем? Какая от этого польза? Ведь именно польза истребила почти всех животных, занесенных в Красную, а то и в Черную книгу, а сохранять-то их ради чего?

Довольно неожиданно для профана и то, что природа таких тропических материков, как Австралия и Африка, особенно уязвима по отношению к разнузданному человеческому хозяйничанью.

«Грехи, совершенные нами по отношению к природе в Европе, скажутся только через сотни лет (благодаря умеренному климату и частым дождям), в тропических же странах наши ошибки дадут о себе знать гораздо скорей — спустя десятки лет, а то и меньше. В мире уже полно пустынь, созданных руками человека, и с каждым годом к ним прибавляются всё новые квадратные километры».

Пустыни — это звучит убедительно и для рационального сознания — это сужение кормовой базы, уменьшение воспроизводства кислорода и т. п., хотя истинные, последовательные рационалисты должны жить по принципу «После нас хоть потоп» или «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить?».

Давнишним первопроходцам тогдашние девственные земли казались бездонными.

«Так думали, например, американцы до конца прошлого столетия. Они тоже поздно „пробудились“, а для многих обширных районов и ценных животных — слишком поздно. Там, где прежде мирно паслись миллионные стада бизонов, теперь из-за хваленой человеческой „предприимчивости“ образовались бескрайние dust bowls — знаменитые „пыльные пустыни“.

В тех частях света, которые позже были освоены первооткрывателями, ничем не омраченный „дух рационализации“ продержался дольше. Но и в Австралии перевыпас довел многие луга до ужасного состояния. Здесь то и дело встречаются кусты, растущие на высоких земляных буграх: ветер просто сдул всю сухую, сыпучую почву там, где она не была укреплена корнями растений. Из машины я мог ежедневно снимать лесные пожары. Нигде больше мне столь часто не приходилось видеть это печальное зрелище».

Однако повсюду автору встречались небольшие группы и союзы ученых-энтузиастов, самоотверженно сражающихся за то, «чтобы к 2000 году австралийских животных можно было увидеть не только на почтовых марках, как это уже случилось со знаменитым тасманским сумчатым волком».

Знаменитым… Вы когда-нибудь про него слышали? Я нет. Тем более никто из нас, «нормальных людей», не переживал по поводу его исчезновения. Это означает, что миром должны править «ненормальные». Культ большинства заведомо обрекает на гибель все утонченное, ценимое лишь электорально и финансово незначительным романтическим меньшинством.

Гржимек неустанно рисует экзотических животных, часто неизвестных «нормальному читателю» даже по имени. Про коалу мы, правда, что-то слышали, но после описания Гржимека его невозможно забыть и трудно не полюбить.

«Сидели они в кронах мощных эвкалиптов, чаще всего на самых верхушках, каждый — на своем дереве.

Их нисколько не трогала наша суетня с треножниками для кинокамеры и тяжелого длинного объектива фотоаппарата. Коалы к этому привыкли. Да к тому же они еще ленивы от природы. Время от времени кто-нибудь из них пристально и серьезно разглядывал нас скучающим взглядом. Им здесь хорошо: листва местного вида эвкалипта — их самая любимая еда. А в водопое они не нуждаются. Недаром „коала“ на языке туземцев означает „не пьет“.

Раньше на острове не было коал, их ввезли сюда в 1924 году. В течение семи лет животных содержали в больших сетчатых вольерах; здесь они постепенно обглодали все деревья, но размножались очень слабо. Только когда животных выпустили на волю, их стало заметно больше. Сейчас на острове сотни коал, и это несмотря на то, что многие из них трагически погибли во время страшного лесного пожара в 1958 году. Об этом бедствии, когда сгорела большая часть парка, широко сообщалось в мировой печати.

Люди, которые приезжают сюда летом и неделями живут в палатках прямо в лесу, часто заводят с коалами довольно близкую дружбу. Если надолго поставить машину под дерево, случается, что один из этих ленивых толстяков спрыгнет на крышу автомобиля и оттуда вперевалочку переберется на другое дерево. Иногда можно наблюдать, как самцы преследуют своих пушистых самок. Им явно трудно распознать, на какое именно дерево залезла их избранница. Они суетятся, нюхают кору и, найдя наконец нужный след, торопливо (насколько позволяет им их медлительность) карабкаются вслед за предметом своих вожделений на самые верхние тонкие ветки. Там они повисают друг против друга на одних „руках“, но чаще всего начинают ссориться, потому что самки этих животных чрезвычайно строптивы и отличаются скверным характером. На зрителей скандалисты, как правило, не обращают никакого внимания. Часто преследуемой самке удается пробраться мимо своего обожателя, и тогда она поспешно ногами вперед спускается с дерева и перебирается на другое. Самец после этого подолгу ищет избранницу своего сердца, но часто в изнеможении прерывает поиски и впадает в глубокий сон».

Цитировать можно бесконечно, но нужно что-то оставить и для другого автора.

Николай Николаевич Дроздов — не только всем известный ведущий телепередачи «В мире животных», но еще и ученый-зоолог, биогеограф, профессор географического факультета МГУ, доктор биологических наук. Если перечислить все его награды, титулы и должности, то снова не останется места вымирающему зверью, а пафос сдвоенной книги как раз и направлен против спесивой этики человекоцентризма.

Ведь мы разыскиваем и сохраняем — и правильно делаем! — древние наивные рисунки и примитивные механизмы, подобия храмов и произведений искусства, созданных людьми, и остаемся совершенно безразличными к исчезновению неизмеримо более совершенных творений природы.

Читая «Полет бумеранга», с первых же страниц начинаешь понимать, что ты не видишь и не слышишь, живешь в сем мире как впотьмах. А орнитолог купается в роскоши.

«Хотя ландшафт и освоен, но повсюду встречаются уже местные, сугубо австралийские виды птиц. В кронах деревьев прячутся красные и желтые розеллы, по земле, подобно нашим грачам, бродят около стад певчие вороны и мелкие черно-белые сорочьи жаворонки. На заборах расселись рыжие веерохвостые мухоловки, они кланяются и распускают хвост веером в такт поклонам. Высоко в небе пролетает пара снежно-белых желтохохлых какаду, с обочины мы вспугиваем целую стайку розовых какаду — их головы тоже украшены хохлами. На толстой ветви сидит крупная большеголовая птица плотного телосложения, с мощным прямым клювом. Это знаменитый гигантский зимородок кукабарра, громкий хохочущий голос которого звучит в позывных австралийского радио! Но сейчас кукабарра не в настроении — он молча поворачивает голову вслед проезжающей машине».

У нас в школе были уроки зоологии, из которых в памяти осели только какие-то научные термины — позвоночные, беспозвоночные, клетка, ядро, какие-то вакуоли… А нужны были уроки восхищения и любви, которые могут осуществляться только средствами искусства.

Но и сейчас еще не поздно заняться созданием курса биологии, целью которого были бы не только знания, но и эстетические эмоции, как это задумывалось создательницей курса «Мировая художественная культура» незабвенной Лией Михайловной Предтеченской. Ибо единственный способ доказать недоказуемое — делиться любовью к нему.

Возможно, прошедшим этот курс уже не покажутся чудачеством идеи Альберта Швейцера из его «Благоговения перед жизнью» (М., 1992):

«Особенно странным находят в этике благоговения перед жизнью то, что она не подчеркивает различия между высшей и низшей, более ценной и менее ценной жизнью. У нее есть свои основания поступать таким образом. Попытка установить общезначимые ценностные различия между живыми существами восходит к стремлению судить о них в зависимости от того, кажутся ли они нам стоящими ближе к человеку или дальше, что, конечно, является субъективным критерием. Ибо кто из нас знает, какое значение имеет другое живое существо само по себе и в мировом целом? Если последовательно проводить такое различение, то придется признать, будто имеется лишенная всякой ценности жизнь, которой можно нанести вред и даже уничтожить ее без всяких последствий. А потом к этой категории жизни можно будет причислить в зависимости от обстоятельств те или иные виды насекомых или примитивные народы. Для истинно нравственного человека всякая жизнь священна, даже та, которая с нашей человеческой точки зрения кажется нижестоящей. Различие он проводит только от случая к случаю и в силу необходимости, когда жизнь ставит его в ситуацию выбора, какую жизнь он должен сохранить, а какой — пожертвовать. При этом он должен сознавать, что решение его субъективно и произвольно, и это обязывает его нести ответственность за пожертвованную жизнь. Я радуюсь новому лекарству от сонной болезни, которое дает мне возможность сохранить жизнь там, где прежде я вынужден был наблюдать долгое и мучительное угасание. Но каждый раз, когда я рассматриваю под микроскопом возбудителей сонной болезни, я не могу не думать, что обязан истребить эту жизнь, дабы сохранить другую. Я покупаю у туземцев птенца скопы, которого они поймали на прибрежной отмели, чтобы спасти его от жестоких рук, но теперь я должен решать, оставить ли его умирать с голоду или же убивать ежедневно множество рыбок, чтобы сохранить ему жизнь. Я решаюсь на последнее. Но каждый день я ощущаю тяжесть своей ответственности за принесение в жертву одной жизни ради другой. Находясь вместе со всеми живыми существами под действием закона самораздвоения воли к жизни, человек все чаще оказывается в положении, когда он может сохранить свою жизнь, как и жизнь вообще, только за счет другой жизни. Если он руководствуется этикой благоговения перед жизнью, то он наносит вред жизни и уничтожает ее лишь под давлением необходимости и никогда не делает этого бездумно. Но там, где он свободен выбирать, человек ищет положение, в котором он мог бы помочь жизни и отвести от нее угрозу страдания и уничтожения».

Жизнь трагична, в ней все выживают в какой-то степени за счет друг друга, и наш долг не мечтать о рае, а непрестанно пребывать в поиске наименьшего зла.