ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

СЕРГЕЙ КАЛАШНИКОВ

ХАРАНОР^[1]

Так по диким степям, неделимо, как ртуть

или злой мерзлозем Забайкалья,

от Витима с Олёкмой пускается в путь

многоточие азбуки Брайля.

Твой лиловый багульник в подкорку проник

и ландшафты очерчивал резче —

чтобы кончики пальцев на ощупь, впритык

проницали кромешные вещи.

Голубики оскомина выпукла. Рот —

солоделая смоль древостоя:

словно к нёбу вслепую и липнет и льнет,

пресмыкается хриплая хвоя.

Керосиновый хлеб. На чугунной плите

перочинного Нерчинска чайник.

Халцедоны мерцают в дремучей Чите,

чароиты чаруют, начальник!

Иногда Ингода промерзает до дна

вместе с хордой опешившей рыбы

лупоглазой, и лезет на гребень луна

шевелить леденящие глыбы.

А едва гладкоствольную наперевес

ночь берешь, выпирает порода

из разломов таких, что примерить разрез

и лицо коренного народа

впору. Черное озеро: детский ли всхлип,

словородья припухлые губы ль —

но сигналит и лязгает сиплый Транссиб

и лелеет свой маленький уголь.

* * *

Указующий перст его руководящ,

будто выпад рапиры под занавес спора.

Наступает Дзержинский на собственный плащ

донжуанский — с лицом Командора.

Пусть не плащ, но шинель, иногда — воротник.

Он бородкой царапает мнительный город:

семь км поперек, два часа напрямик

от плотины до шлюзов топорщится ворот

грановитый. И монументально тверды

орудийные башни, но плавится камень

под ногой — мы еще оставляем следы

от сандалий вокруг краеведческих ямин,

рвов и выбоин! Бюст флотоводца Петра.

Если в полдень, то лучше подземным трамваем.

Из достопримечательностей — икра

и арбузы навырез. Рты не разеваем:

мошкары барражирует веером рой —

не китайским, конечно, но все же... Но все же —

опереточный город, в котором собой

мы газон изувечили в День молодежи.

«Не толпимся! Сейчас мы на самой высо…» —

и присвистнет пространство, и дрогнет на время:

отскрипело в ЦПКиО колесо

обозрения — пялишься вместе со всеми

на кипящие крыши, на хлипкую тень

под ногами — а как же иначе?! — свою же.

Насекомый смычок, стрекочи дребедень,

щекочи, поучай прокаженные уши!

У кирпичной руины не дрогнет рука,

но когда, пучеокое чучело птицы, 

ты оглянешься — хлынет под веки Река,

размывая собой берега и границы.

* * *

…ибо жил иждивенцем

за пазухой русских провинций,

пробной жизнью дыша

да грядущим прозрением впрок,

и вынашивал в сердце

картавую речь разночинца,

и тобой прикрывался

от кровного неба как мог.

Заслонялся тобой,

словно прячась от свечки церковной.

Эту ночь пополам

разрубили на воду и хлеб,

серебра начеканив.

Но вышел фальшивый целковый —

и за ломаный грош

я от встречного света ослеп.

Словно липкий июль

раскаленный, почти что по-свойски,

этот свет истонченный

и встречный — он тоже погас.

Но из дряхлой Норвегии

новое хриплое войско

через душную Данию

в Польшу ведет Фортинбрас.

Тиражи моих книг —

по шкале старины Фаренгейта

(не такой уж старик!) —

приближались отважно к нулю,

опускались всё ниже

и ниже. И требовал чей-то

равнобедренный голос:

«Ты любишь?» — «Конечно, люблю!»

И уже про себя:

«Во-вторых, не тебя, а Петрарку

в переводах лазурных О. М. —

извини!» Но сперва

мой готический труд

отправлялся на верную смарку

и не смел предъявить

на худое дыханье права.

* * *

Цыганскому зуду покорны,

отвальную тризну цари

справляют — трубите, валторны! —

в бельгийской одной брассери.

У «Красных Ворот», генацвале,

на грифельных досках, камрад,

такие князья гарцевали

и лауреаты наград,

такие бароны, что, боже,

фонетике всей вопреки,

из титулов их невозможных

могли бы составить стихи

посмертные. В кои-то веки

не лезешь в бутылку, а пьешь

из кружки, как все человеки, —

и пива колышется рожь.

На дне, в этом крафтовом Брюгге

с витриной на Орликов пер.,

элегию чувствуешь, други,

в себе на пятнадцать ампер.

О пасмурной, что ли, отчизне

нам что-нибудь и о кино

на шосткинской ленте, о Жиздре,

Семене, естественно. Но

сейчас не об этом. У русской

просодии свой оверлок:

бывают проблемы с закуской,

но с выпивкой все-таки ОК!

Очухаешься, протрезвеешь —

и слепнешь внезапно от слов

своих же, с петлей же, на шее ж

запутанных лимфоузлов;

от этих горючих и адских

донецких припухлых желез.

Поди ж ты: бренчанье на цацках

китайских, а вышло — всерьез.

Невнятного возраста, прочерк

в графе для особых примет.

Холопами собственных строчек

мы были и будем. Сюжет

свои покидает «Пределы»,

засохла на кухне герань —

но снова берется за дело

поэзии Тмутаракань,

ее тарабарщина, шалость,

мычанья несметный авось:

полвека оно собиралось

исполниться — вот и сбылось!

* * *

Так мерзлая хрустит листва —

и забывается Кондратий

Рылеев ложью мастерства

литературного в квадрате

каре: у бронзовых копыт

отечественный снег дешевый.

Заступник Пушкина убит —

не говорите Телешовой!

Всё — ересь, черновик, запой,

казенных должностей бумага.

И ходят только по прямой

товарняки Стерлитамака.

Декабрьская кровь густа

и с повиликой перевита

венозной, чтоб отверз уста

последний всадник алфавита —

и выдоха стеклянный шар

плывет во мрак стихосложенья.

Наверное, Россия — пар

морозный, головокруженье

на високосном склоне дней.

Тьму Тотьмы, фитилек Тобола

глотает и летит за ней

вельветовая альвеола.

1. Хара-Нур (бурят.) — Черное озеро.