ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Вера Резник

Регистры

С утра Анна Ивановна оживленно хлопотала по дому: вечером она собиралась в концерт и, предчувствуя нечто исключительное, хотела, воротившись домой, ничего не делать, а только сидеть в кресле и вспоминать музыку. Анна Ивановна предвкушала впечатляющее жизненное событие. Для точного воспроизведения переживания в памяти она решила создать в доме подобающую обстановку: сначала перемыла наново всю посуду, опустила на десять минут в раствор с содой и аммиаком серебряные ложки и шесть стопок для водки вкупе с шотницей, вынула их, тщательно вытерла, а затем вместе с особенно красивыми и памятными чашечками, блюдцами и тарелочками поставила за стекло в старинный поставец, после чего, отойдя от него на несколько шагов, взглядом оценила содеянное и осталась довольна. «Вот так, — пробормотала Анна Ивановна, непонятно добавив: — Вещи пока еще мне подвластны». Особенно порадовали ее блестящие стопочки в шотнице из серебра: на памяти Анны Ивановны из стопок никто никогда ничего не пил, это был неведомо чему посвящавшийся мемориал, принадлежавший когда-то бог знает кому. Вокруг испускавшего лучезарный блеск столового прибора стояло радужное марево, внушавшее одним домочадцам и посетителям праздничное воодушевление, другим — осознание бренности. Анне Ивановне он напоминал о тех, кто некогда привычно проходил или сидел возле старого дубового буфета. В те далекие времена ее подбородок приходился вровень буфетной столешнице, и от излучавшего радость столового серебра она не могла отвести глаз. Никаких других ослепительных богатств в доме не было, ко времени получения ежемесячной зарплаты у всех домочадцев, за исключением доктора, карманы были пусты. Вечером после работы старики обедали и ужинали одновременно. Она хорошо помнила бабку, всегда садившуюся спиной к выступавшей из стены, крытой крашеным гофрированным железом круглой высокой печи, побочно обогревающей соседствующие комнаты, в то время как доктор неизменно усаживался возле буфета, чтобы видеть настенные с римскими цифрами часы: он вставал очень рано и отходил ко сну строго в урочный час. Иногда в конце месяца к старику подходила дочь и говорила: «Папа, Нюре завтра на рынок идти», — и тогда старик вынимал купюру из кармана. Но иногда старика в комнате не было, тогда дочь подходила к висящему на спинке кресла пиджаку и вынимала из кармана деньги. Впрочем, больше двух бумажек, как правило, у доктора в кармане не водилось.

«Вот и я пою над печною золой, как домашний сверчок», — подумала Анна Ивановна, смутно припоминая чьи-то строчки, но чьи они и как звучат в точности, ей вспомнить не удалось, поэтому она вздохнула и покачала головой. Впрочем, удовлетворение и усталость ее не остановили. Сместив взор немного вправо, Анна Ивановна удержала его на висевшем на стене портрете: масляная краска не вполне просматривалась сквозь стекло, часть лица и фрукты на блюде выглядели затушеванными. Анна Ивановна сразу поняла, что слагать взятые на себя обязанности преждевременно, к тому же ей и ранее случалось выказывать в делах дотошную тщательность. И она незамедлительно ее выказала: согрев воду, она добавила в нее какую-то невероятную смесь, сулящую прозрачность слезы и позволяющую, как говорилось в аннотации к суспензии, надолго забыть о стеклянной преграде. Приготавливая суспензию, Анна Ивановна думала о том, что во время музыки в голове должна быть последовательность звуков, а не былое и картины природы.

«Конечно, — размышляла она, — сочинитель вправе соотносить сочинение с облаками, грозой, луной и даже давать ему название, направляющее мысли в определенное русло, но много важнее следить за музыкальными изобретательностью и логикой, которые, напрягая ум, разворачивают в слушающем веер прихотливых и необъяснимых состояний, ни с чем конкретно не связанных». Подумав такую сложную мысль и утвердительно покивав самой себе головой, Анна Ивановна выжала в тазик из тряпки излишки чудодейственной смеси и прикоснулась ею к стеклу, желая поскорее удалить загрязнения и забыть о стеклянной преграде. Когда спустя несколько секунд она опустила руку, из протертой дольки стекла в окружающий мир ринулся пронзительный свет лежащего на блюде лимона. «Желтый цвет всегда в картине главный, — подумала Анна Ивановна. — А ведь он, когда видел лимон, делал ужасную гримасу. И от еды, бывало, вообще отворачивался, а накануне выговорил, увидав перед собой паровую котлетку, что, когда ее доест, тогда-то старуха и появится, и указал пальцем на дверь. И почти не ошибся, потому что есть ему больше не довелось… — Анна Ивановна засмотрелась на лимон, но спустя миг спохватилась: — О чем я? Так ведь и в концерт можно опоздать. Нет уж, сделал дело — гуляй смело!» Однако это здравое соображение не имело успеха, поскольку в последующее мгновение Анна Ивановна поступила совершенно ему вопреки: не оставляя тряпки, она отошла от стены и села в кресло напротив портрета, не заметив, что капли из набухшей влагой ткани, постепенно удлиняя интервалы между падениями, образуют на полу задумчивую лужу. Возможно, именно в такт незамеченной капели ей на ум пришло соображение о влажных атмосферных флюидах, которые, совокупно влияя на общество, побуждают население — словно все одним миром мазаны! — внезапно заболеть чем-то сходным, всех уравнивающей, притом что не инфекционной болезнью; и кто бы знал, что за напасть сваливается на совершенно разных и непохожих людей, претерпевающих такое неслыханное посягательство на собственную уникальность. Он морщился, когда ему говорили про то, какой у него особый дар, но, правда, ни на кого похож не был, а она тогда сразу поняла — сородич… Это ее так поразило, что потом она сидела, держась руками за голову, и приговаривала: «Боже, избавь меня от этого морока». И вот спустя время Он ее избавил…

Анна Ивановна снова посмотрела на ослепительный лимон и припомнила период, когда друзья, их у заболевшего было много, думали, что больного не следует оставлять наедине с собственными мыслями, поэтому всякий день приходили и, приветственно взмахнув руками, рассаживались за круглым столом, который сдвигали в другой конец комнаты, чтобы свободнее себя чувствовать, а заодно, не мешая больному хворать, оставаться у него в поле зрения и слуха. В комнате плыл привычный терпкий и раздражающий носоглотку задушевный запах «Беломора». В нем сплетался аромат эпохи надежд с вонью уходящего времени. Она попыталась вспомнить и ощутить этот запах, но беспамятное обоняние не сумело его воспроизвести, да и сама капризная память с большим трудом подобрала ему словесные определения. Над столом клубилось синеватое облако: все курили, пили и, хохоча и перебивая друг друга, вспоминали смешные эпизоды из жизни уже покинувших этот мир друзей и врагов, безотчетно избирая именно почивших главенствующей темой веселых бестолковых высказываний. Это были люди, понимавшие друг друга с полуслова, но мало-помалу расстояние между ними и занемогшим расширялось: сначала больной улыбался глазами, но постепенно взгляд у него тускнел, потом стал далеким — его уносило медленным течением, как щепку по черной воде. Казалось, забывшие причину прихода в дом гости этого не замечали — им было тепло друг с другом, они упивались взаимопониманием и совпадениями впечатлений, а когда кто-то изредка с испугом оглядывался на больного, то сразу отворачивался, а то и на несколько минут покидал комнату. Хозяйка была хлебосольна, ей тоже хотелось забыться. Только кот с самого начала оставался безразличен к гостям и неподвижно лежал в ногах умирающего.

Позже больной стал реже и тише дышать…

Анна Ивановна машинально простерла руку к стоявшему около кресла письменному столу и положила мокрую тряпку на какие-то важные бумаги — она думала о тех двоих, кто непременно должен был бы в это время у них бывать, но не приходил. Она знала, оба давно хотели от него избавиться, и, может быть, поэтому его не стало: подспудным желаниям случается исполняться, если ими движет сильная воля. У одного из них от вечного пребывания на вторых ролях развились мстительный комплекс и необоримая жа­жда превосходства; он безмолвно пренебрегал всеми пожеланиями бывшего друга, а вот понять, что после ухода в небытие тот превратится в неодолимое препятствие навсегда, ему ума не достало. А тогда, в конце февраля, за окном пораньше светало, и, проснувшись — больной много спал — он как-то сказал, что, кажется, для всех, кроме него, настает весна. Но после этой фразы, созерцая светлую весеннюю погоду за окном, ткнул пальцем в солнечный луч и обронил: «А впрочем, дело темное…» Анна Ивановна в минуты, когда он забывался сном, тоже присаживалась у окна и сосредоточиваясь взглядом на облаках, думала о том, кто из них сейчас спит и видит сон, он или она. Ей хотелось угадать, что будет потом, но, как она ни старалась, ничего более или менее очевидного ей в голову не приходило, и тогда она переводила взгляд с облаков на прискучившую картину за окном, представленную двумя предназначенными к вырубке слишком разросшимися тополями. На месте тополей должны были посадить липы. Вот только озеленители никак не приезжали, наверное, не было саженцев.

Почему не приходил второй бывший друг, Анна Ивановна тоже знала.

А потом Анне Ивановне сказали, что ей обязательно нужно куда-нибудь поехать, и настоятельно посоветовали принять сказанное к исполнению. Ей было все равно куда ехать, и она поехала туда, куда ее повезли разнообразные транспортные средства. Из того, что она в путешествии видела, она ничего не запомнила. Она смотрела на шевелящиеся губы гидов, но внимала только жестам руки, покорно переводя взгляд с указующего перста на описываемый объект и все равно ничего не понимая. Между ней и любым памятником неизменно воздвигалась стеклянная преграда. Она смотрела на достопримечательности в точности так, как в приемной у врача смотрят на рыбок в аквариуме или в нетерпении свидания невидяще глазеют на монотонные облака в небе. Таким белым облаком перед ней медленно проплыл Парфенон — она его едва заметила.

Но как-то раз, уже незадолго до возвращения, стоя среди людей, обуреваемых желанием побывать в какой-то пагоде у изножия огромного объекта традиционного культа, Анна Ивановна вдруг почувствовала на себе взгляд; она осмотрелась, но, ничего не увидав, потерялась в обильном орнаменте декоративной мозаичной плитки с драконами и тогда, прикоснувшись к рукаву стоявшего рядом мужчины, спросила: «А где мы?» — «Степь да степь кругом…» — хихикнув, сказал незнакомец и отвернулся — в нем совсем не было благоговения. «А зачем мы в степи?» — недоуменно спросила Анна Ивановна. — «Для продления личной жизни», — теперь уже ворчливо сказал незнакомец, попросил людей расступиться и ушел, потому что Анна Ивановна своими вопросами ему надоела. Проем в толпе после его ухода сомкнулся не сразу, и, когда Анна Ивановна снова почувствовала на себе чей-то взгляд, она повернулась вослед ушедшему и заметила в открывшемся пространстве у стены небольшую фигурку сидящего в позе лотоса на невысоком троне будды, на которую никто не обращал внимания из-за ее малой величины. Взгляд у будды был немного удивленный и рассеянный, но Анне Ивановне показалось, что ее, Анну Ивановну, пребывающий в истине сразу приметил, только не подал вида. Между тем людской поток, соблазненный грандиозностью располагавшегося по соседству божества, тек мимо малютки, его не замечая. Безупречных пропорций, хотя и с короткой шеей, духовно совершенный сидел на невысоком троне, обнимая длинными пальчиками калашу. У этого будды без возраста была снисходительная и в то же время сочувственная, блуждающая полуулыбка на китайском личике. Казалось, он еще не всё разглядел и не вполне разобрался в том, что происходит в этом не вполне понятном ему мире. До Анны Ивановны долетел обрывок сказанной гидом фразы «будда бесконечной жизни Ами». Полного имени Анна Ивановна не услышала. «Этого мне еще не хватало! Вот попала… — подумала Анна Ивановна. — Теперь понятно, откуда у бедняжки эта „полуулыбка-полуплач“, бесконечная жизнь так утомительна». Анна Ивановна снова сочувственно посмотрела на будду и вдруг ощутила, что душевное состояние в ней поменялось и обстановка вокруг тоже преобразилась: нет, как не бывало, никаких стеклянных преград, дышится просторно и беспрепятственно, в уме и сердце безграничная доброжелательность, и такая солнечная стоит погода… «А ведь у него в калаше напиток бессмертия; девушка, кажется, что-то такое говорила, — мелькнуло в уме у Анны Ивановны, — не даст ли отхлебнуть?.. красавчик, как он мне улыбается…»

Анна Ивановна очнулась как раз к тому времени, когда нужно было выходить из дома, чтобы не опоздать к началу концерта. В транспорте нужды не было, музыку собирались играть в зале неподалеку. Моросящий дождь унялся, и, хотя влага еще стояла в воздухе, можно было обойтись без зонтика, но торопливо идущей Анне Ивановне не хотелось прерывать разгоняющее привычные мысли физическое движение: она боялась, что ее снова обступят тени.

Едва Анна Ивановна успела отыскать свое место в зале и занять его, как началась музыка. Повторяющаяся тема первой части фа-минорного квинтета была неумолимо требовательной: «Очнись и слушай меня!» — повелевал деспотический лейтмотив. Повинуясь, Анна Ивановна выпрямила спину, напряглась и вскинула голову — вернулась к тому, что принято называть действительностью.

Уже ночью добравшись до дома, Анна Ивановна раскрыла и поставила в угол сушиться надоевший ей зонтик, зажгла настольную лампу и села в кресло. Лужа испарилась, от нее на полу осталось темное сырое пятно. Вода на портрете высохла, на мутном стекле нарисовался серый узор из разбегающихся тропинок — стеклянная преграда сделалась непроглядной. Анна Ивановна не выказала никакого интереса ни к портрету, ни к сияющей в стеклянном шкафчике посуде. Она пребывала в другом жизненном регистре.

В двенадцать ночи позвонил телефон. Мужской голос сказал:

— Ну, как Франк?

— Да, — медленно сказала Анна Ивановна, — не беспокойся, сейчас всё как до`лжно.

Картина

Старуху похоронили. На поминках за круглым столом сидели пять человек — семья старухи, включавшая дочь, зятя и подростка внука, а также две привычные к поминальному ритуалу стародавние подружки усопшей. Все шло, не предвещая неожиданностей, по заведенному. Водку выпили не чокаясь, молча, как полагается. Внук тянул через соломинку яблочный сок. Потом выпили еще по одной, теперь поминая добрым словом покойницу, отлично готовившую селедку под шубой, которой в этот раз на столе не было, и все по ней скучали. Подросток попросил вторую порцию салата оливье и, не озаботившись вилкой, принялся поглощать месиво взятой из салатницы ложкой. Зять запил водку пивом. Дочь смотрела в пустую тарелку и теребила салфетку. На третьей рюмке одетые в черное приятельницы обмякли, раскраснелись, откинулись на спинки стульев, и сидевшая слева от дочери подружка покойной по имени Алевтина, одетая в жилетку с деревянными пуговицами, посмотрев на внука, сказала: «Оголодал, деточка! Гляди, исхудаешь без бабушки!» — и покачала головой. А сидевшая от дочери справа подружка в плисовой кофте, по имени Анфиса, рассудительно заметила: «Дело молодое, всё в рост уходит». — «Мы Анастасию Ивановну никогда не забудем!» — весомо сказал зять, намеревавшийся жить вечно, и, наклонившись к дочери, добавил: «Я говорил, что одной мало. Я сейчас за пивом… мигом вернусь!» Не дождавшись ответа, зять исчез за дверью. Старухи оживились; та, которая с деревянными пуговицами, по имени Алевтина, сказала, вздохнув: «Как смолоду мы втроем пели „Ой, мороз, мороз“… очень душевно было!» Тогда одетая в плисовую кофту Анфиса сказала: «А как Георгий Иваныч тарантеллу играл… Какой мужчина был! Помню, плясали мы до упаду».

«Картина эта Таське от него досталась», — сказала Алевтина и ткнула пальцем в висящий на стене расписанный масляными красками холст в увесистой раме, после чего, возвысив голос, добавила: «Анастасия, как заболела, так сразу мне ее пообещала». В это самое время дочь покойной, машинально в третий раз добавляя сыну в тарелку салата оливье, думала о своем бессмысленном существовании в роли учительницы начальной школы. То, что оно бессмысленно, дочь поняла только что и внезапно, когда ненароком воспроизвела в памяти собственный громкий голос, которым вчера адресовала второкласснику замечание по поводу отсутствия дневника. Вчера она была совершенно уверена в правильности произнесенных ею укоризненных слов и всю душу вложила в порицание нерадивости, а сейчас ошеломленно думала, какой это вздор, ведь прекрасно известно, что она много больше, шире и умнее той части ее личности, которая поместилась в упреке ребенку.

«Сказки эти, Алевтина, расскажи своим кошкам, — сказала плисовая кофта по имени Анфиса. — Картину Анастасия оставила мне».

Подросток устал есть и тяжело дышал. Дочь, потрясенная духовными открытиями, теребила салфетку.

Алевтина в жилетке с деревянными пуговицами перепутала бокалы, хлебнула вместо минеральной воды водки, поперхнулась и сказала: «Я как знала, что так будет! И все-таки, Анфиса, этого я не ожидала!»

На это Анфиса в плисовой кофте торжественно сказала: «А к Георгию Иванычу кто приставал? Думаешь, я ничего не знаю? Совести у тебя нет, а с картиной будет по-моему!»

«Сейчас мужчина вернется, — закричала Алевтина, — мы у него спросим!»

«Ну ты без мужиков ни шагу, дело известное, но не рассчитывай — не выйдет!» — закричала Анфиса и, встав из-за стола, подошла поближе к тому, что считала своей собственностью.

Внук с плотоядной ухмылкой смотрел в мобильник. Дочь в это время думала, что мысль — это что-то строго определенное, но она у себя никакой определенности ни в чем не видела, а замечала только вечные наплывы беспричинных состояний, из-за которых с ней то и дело случались неприятные происшествия. Вот и сейчас она не знает, куда он в самом деле ушел… и вообще…

Громкие голоса старух возвратили дочь в пространство застолья. Когда спустя минуту она поняла, чтó происходит, лицо у нее покраснело, пальцы перестали теребить салфетку и сжались: привычно войдя в роль учительницы в младших классах, единственную, которую она с уверенностью исполняла, дочь поискала глазами указку, но, не обнаружив ее, вдруг с восторгом поняла, что указка не нужна, потому что сейчас она не связана школьным этикетом. Выпрямившись и окончательно позабыв про обязанности хозяйки поминальной трапезы, дочь оглядела подружек и произнесла страшным шепотом то, что ей давно хотелось выговорить по другому адресу: «Наконец я от вас избавлюсь, старые ведьмы, вон отсюда! — и, взглянув на причину раздора, приказала подростку сыну: — Сними ее со стены».

Старухи схватили в прихожей верхнюю одежду и выбежали на лестницу. В тот миг, когда они, прыгая вниз по ступеням, спотыкаясь и хватаясь за перила, добрались с пятого до второго этажа, дверь наверху распахнулась, и в лестничный пролет им на головы полетела под злорадный хохот подростка, задевая поручни, отталкиваясь от них и переворачиваясь, тяжелая картина. Подружки сначала отскочили к стене, а потом с визгом ринулись к выходу. Картина свалилась на нижние ступени лестницы; рама треснула и раскололась, масляная краска в двух местах отслоилась.

Между тем в это самое время некто, чье полное имя в точности не известно, по имени Михаил Иванович, а по фамилии то ли Медведев, то ли Волков, погруженный в глубокие размышления, шел к дому со стороны улицы Марата, названной так в честь кровожадного героя Французской революции, память о котором хранится нетленной. Приблизившись к фасаду, Михаил Иванович взялся за ручку массивной парадной двери с намерением открыть ее и войти, но дверь сама распахнулась — и из темного проема как ветром вынесло двух старушонок, разлетевшихся по воздуху божьих одуванчиков; одна побежала направо, другая — налево.

Пыль в подъезде еще не улеглась, когда отпрянувший было от дверей Михаил Иванович в него вошел. Чтобы подняться по лестнице к себе на второй этаж, нужно было перешагнуть через картину. Остановившийся у нижней ступени Михаил Иванович не сразу толком понял, почему ему пришлось прервать восхождение. Мысли у Михаила Ивановича, как у многих людей, тащились волоком вослед физическому движению, не предугадывая его и не планируя грядущее действие; вдобавок нашего персонажа тяготили предшествующие столкновению с картиной соображения о том, где бы раздобыть денег на оплату квартирной задолженности. Будучи человеком рассудительным, Михаил Иванович всегда додумывал мысли до конца, приходя к тем или иным окончательным выводам. Но поскольку обойти картину стороной не представлялось возможным, пришлось оставить вопрос о квартплате нерешенным. Не зная, что и думать, Михаил Иванович стоял около изувеченной картины. Спустя несколько минут он пришел к нехитрому решению поставить картину на подоконник у выхода на улицу и забыть навсегда о странном препятствии при подъеме по лестнице. Однако, как только он наклонился, ему в голову вослед физическому движению, как уже говорилось, пришла мысль о несоответствии такого поступка собственным неколебимым жизненным установкам. Поэтому, подумав, Михаил Иванович вздохнул и, взяв раму и холст, понес картину к себе в квартиру — он был хозяйственным мужчиной: для начала вещь следовало привести в порядок.

Разглядывать картину Михаил Иванович не стал, живопись его не интересовала. Нужно было раздобыть подходящий клей, кусок холста и маленькие гвозди. С приведением картины в порядок Михаил Иванович провозился два дня, к тому же он выяснил у жильцов, чьей собственностью является произведение искусства, и при попытке его возвратить владельцам получил решительный отказ. Прежде Михаил Иванович жил ординарной заученной жизнью, основанной на повторяемости привычных действий, — история с картиной его озадачила и немного утомила. Завершив реставрацию и повесив картину на недавно выбеленную пустую стену, Михаил Иванович прилег на стоявший у противоположной стены продавленный его грузным телом диван и задремал. Когда спустя время он проснулся и открыл глаза, первым, что он увидел, была картина, и он принялся ее рассматривать. Именно тогда в Михаиле Ивановиче начала зарождаться духовная жизнь.

На картине не было ни людей, ни деревьев, это был натюрморт. Такого слова Михаил Иванович не знал, но тот факт, что люди на картине не присутствовали, принес ему некоторое душевное облегчение: Михаил Иванович служил заместителем существующего исключительно в штатном расписании начальника районного почтового отделения, и на прошлой неделе его уволили, потому что неведомо где и по чьей вине была потеряна важная посылка. Под шумок ему, правда, сказали, чтобы выждал немного, а там возьмут упаковщиком либо кладовщиком, но на душе у него все равно остался неприятный осадок. До того, как с Михаилом Ивановичем произошла эта незадача, он плохо думал только о редких индивидах, которые почему-либо доставляли ему неудовольствие, но на абстрактные обобщающие высоты мысль у него никогда не воспаряла. Сейчас Михаил Иванович начал в целом плохо думать о человечестве: ведь до этого случая, получая вознаграждение, между прочим, меньше положенного, он служил истово и беспорочно.

Взглянув на картину, Михаил Иванович сразу вспомнил, что с утра ничего не ел, ему захотелось отварной картошки, но подняться с дивана он в себе сил не нашел и продолжил разглядывать живопись. Михаил Иванович бессознательно полагал, что всякая хорошая картина должна изобильно представлять узнаваемые вещи в выгодном для этих вещей свете, так, чтобы зрителю непременно желалось заполучить их в собственность; а если, допустим, это пейзаж, то чтобы хотелось пойти в него погулять; если же буря на море, то такая, чтобы обязательно сильно испугаться и вскрикнуть. Вместо этого ему предстала торчащая углом вверх вопреки правилам прямой перспективы голая и грубо сколоченная деревянная столешница, на которой лежали, отчего-то не скатываясь на пол по наклонной тесине, несколько картофелин и стояла, тоже почему-то не падая, кривая черного стекла бутылка, в какие прежде на фабрике Моссельпрома разливали растительное масло. Михаил Иванович был ошеломлен. Мать Михаила Ивановича ставила такую бутылку на стол возле мисок с картофелинами и квашеной капустой. От картошек шел пар. Главным было выхватить из миски сразу несколько картошек и, набив ими рот и карманы, незаметно, не опрокинув табуретки, сбежать на улицу.

Изображенные на картине несколько разрозненных предметов на дощатой столешнице выглядели убого. Михаил Иванович даже сначала подумал, что владельцы правильно сделали, что выбросили такую жалкую картину, но потом эту неуважительную мысль отклонил.

У Михаила Ивановича не было привычки вспоминать детство, но не оттого, что ему не нравилась собственная жизнь и поэтому он враждовал с памятью, — ему попросту, как многим, ничто не запоминалось из-за присущей сосредоточенному на своих заботах рабочему люду невнимательности к окружающему миру, поэтому, когда у него что-то спрашивали, помимо названия места, где он родился, и наличия в той местности реки, он простодушно ссылался на плохую память, оставившую прошлое пустым. И, только увидав на картине черную бутылку, он вдруг узнал ее — мать ставила такую на стол. Узнавание было неожиданным ощущением, которого Михаил Иванович прежде не испытывал.

Память безразлична к достоверности и хронологии, она забавляется тем, что капризным щелчком, когда ей захочется, восстанавливает некогда случившееся и пропавшее состояние. Именно поэтому у Михаила Ивановича засосало под ложечкой, но не от возникшего недавно желания поесть, а от со временем стершегося очень давнего чувства голода, ощущения, изжить которое окончательно ему так и не удалось. Он уставился на картину — изображенные на ней простые вещи: картофелины со следами земли и небольшая бутылка из толстого черного стекла были словно не нарисованы художником — они глядели на него из вечности. Смотревший на картину бессмысленно и непонимающе и вдруг узнавший черную бутылку Михаил Иванович внезапно перешел в необычное для себя состояние осмысленного сосредоточенного внимания. Не отрывая глаз от натюрморта, Михаил Иванович спустил ноги с дивана. Грузный мужчина, он вдруг почувствовал себя маленьким незначительным существом, на которое спокойно смотрит из глубины что-то очень серьезное, и растерялся: у него в голове возникло не какое-то одно соображение, как бывало, но странно переплелись, как будто сбежавшись с разных сторон, сразу несколько мыслей, они роились, и каждая настаивала на особой значимости и хотела себя продлить. При этом разобраться в том, какое чувство главенствовало в душе Михаила Ивановича, было совсем невозможно, потому что, совпав во времени, чувства противоречили друг другу содержательно. Михаилу Ивановичу стало трудно дышать, он закрыл глаза; в нем восстанавливалась утраченная память…

На другое утро Михаил Иванович поступил непривычно: он пошел сначала в посудную лавку, а потом в антикварный магазин. Ни в лавке, ни в магазине он такой черной бутылки не нашел. В антикварном магазине имелась похожая, но Михаил Иванович ее покупать не стал; для реализации его замысла ему нужна была полная идентичность. Что же касается картофеля, то у него в кухне в корзине этого добра хватало.

На третий день Михаил Иванович, притом что случайностей не бывает, совсем случайно купил такую бутылку у бабки, сидевшей на перевернутом ведре у чугунной ограды сада. Бабка продавала яблоки и мелкую ерунду домашнего обихода. Дома Михаил Иванович поставил бутылку в кухне на стол, положил несколько картошек и сел поодаль. Он сидел около получаса, воодушевление в нем постепенно испарялось, потом встал и спрятал бутылку глубоко в кухонный шкаф — она была ему не нужна. То, что возникало в Михаиле Ивановиче, когда он смотрел на картину, при созерцании реального объекта ему не являлось.

Когда спустя несколько дней разочарованный Михаил Иванович, проснувшись, неохотно взглянул на картину, уже рассвело. И снова на него из вечности смотрела стоящая торчком дощатая столешница, с которой падали вниз, источая сияние и не упадая, четыре картошки и кривая черная бутылка.

«Кривых бутылок не бывает», — подумал Михаил Иванович, но у матери на столе стояла именно такая бутылка. А не та, правильная, какую продала ему бабка возле чугунной садовой решетки. Как это вообще может быть? И картошка, лежавшая у матери в погребе, мерцала в зеленоватом свете, как на этой картине. А ведь тогда он действительно соскочил с табуретки и юрк­нул в сени; за изгородью его ждали приятели, чтобы идти за перепелами. В ковылях они бежали вослед плывущему в небе ястребу, выслеживающему перепелов; у них с ястребом совпадали охотничьи цели. А потом в силок попала тусклая хворая ворона, которая вяло затрепыхалась в петле, и он ее выпустил… за это ему врезали по носу. Кровь испачкала рубаху, он побежал домой. Мать ничего не сказала, только велела умыться и сменить рубаху, а потом положила в тарелку оставшуюся печеную картофелину и обильно полила ее маслом из черной бутылки.

Михаил Иванович закрыл глаза. В комнате давно не подметали, возле дивана валялись позавчерашние носки, но Михаил Иванович вдыхал запах степных ковылей.

Через две недели Михаилу Ивановичу сообщили, что если он хочет выйти на службу, то сделать это в отсутствие начальника управления всего удобнее, и тогда он вспомнил о задолженности по оплате квартиры. Но, вспомнив, тотчас забыл. Его стали интересовать другие вещи.