ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

АЛЕКСАНДР ВЕРГЕЛИС

 

 

* * *

Даже если бессмертна душа,

ты уже никогда, никогда,

прошлогодней листвою шурша,

налегке не вернешься сюда.

 

Даже если позволят тебе,

в мотыльковую плоть облачась,

от куста к водосточной трубе

пролететь — разве прежняя связь

 

с этим воздухом будет тобой

восстановлена? Разве своим

станешь ты тишине голубой,

этим яблоням полуживым,

 

облакам, что плывут не спеша

над проснувшимся садом пустым,

где ребячески грезит душа

невозможным свиданием с ним?

 

 

 

* * *

Скажи, бывает ли в раю

сухая солнечная осень

и лес — такой же, где стою

и этим задаюсь вопросом?

 

На храм похожий, светел он.

И кажется, душа проснется

в смолистом янтаре колонн

под лаской северного солнца,

 

окинет взором мощный неф,

где витражи и позолота,

в секунду смерть перелетев

и не заметив перелета.

 

 

 

* * *

Мускулистые сосны, бодаться привыкшие с ветром,

как у вас научиться стоической этой науке

на границе песка и воды, где к пустым километрам

равнодушного неба вы тянете медные руки?

 

Я скорей перейму эту робость волны или даже

недеяние дюн, валунов немоту и безволье,

чем пополню отряд неусыпно стоящих на страже

великанов костистых… И все-таки что-то живое

 

есть во мне, что роднит нас, — какая-то тайная жила

наши корни питает одною таинственной влагой,

наделяя меня, безнадежной земли старожила,

вашим бычьим упорством, сизифовой вашей отвагой.

 

 

 

* * *

Научи меня, милый Боженька,

не врага, так хотя бы бомжика

вон того возлюбить, пожалуйста.

Дай хоть что-нибудь, кроме жалости

и вины к этой твари меченой,

человечине изувеченной.

 

Научи меня, милый Боженька,

(как художник прошу художника)

видеть замысел Твой закрученный

вот за этою рваной брючиной,

вот за этой заплывшей рожею,

так на образ Твой непохожею.

 

Впрочем, я не готов, наверное, —

ни умом, ни тем паче нервами —

и устал… Ну его к апостолу!

Душу мордой возите по столу,

по асфальту, шоссе булыжному —

не добьетесь любови к ближнему.

 

А исторгнете только жалобы —

заскулит она: для начала бы

дал бы мне милосердный Божечка

полюбить ну хотя б немножечко

не разбойника и не мытаря —

а себя, себя, неумытую…

 

 

 

ПЯТНИЦА

И вот опять конец недели,

державшей душу в черном теле.

Летели дни, да не задели.

Бессмертие — не в суете ли?

 

Не в ней ли подлинный покой наш,

не в ней ли утолишь печаль лишь,

когда и сам себя не помнишь

и времени не замечаешь?

 

Корпишь, не распуская нюни,

шальной от чертовой работы…

Но вот очнешься накануне

внезапно выпавшей субботы —

 

и по обилию отметин

на коже в зеркале, в прихожей,

ты вдруг поймешь опять, что смертен

и жизнь уже почти что прожил.

 

И прожил как-то бестолково,

без божества, без вдохновенья.

Не слышно шуму городского

в глухую ночь на воскресенье…

 

А в понедельник честным утром,

проснувшись и вочеловечась,

войдешь опять — безмозгло-мудрым —

в свою нечаянную вечность.

 

 

 

В ТРОЛЛЕЙБУСЕ

Хам троллейбусный, жирный тупица,

Матерящийся злобный урод…

Не могу на него рассердиться,

потому что он тоже умрет.

 

И (спасибо расшатанным нервам)

может статься, в провал бытия

он из нас упадет самым первым.

Или этот? А может быть, я?

 

Что роднит нас, так это, ребята,

то, что в смерти мы все заодно,

и для каждого выбрана дата,

и для каждого отведено

 

там, где надо, местечко без света.

Дело времени — кто и когда.

И хотя бы за это, за это…

Впрочем, нет — чепуха, ерунда.

 

 

 

* * *

Зевать у теплой батареи,

смотреть на грязный снег в окне…

Да, и такой, Гиперборея,

ты всех краев дороже мне.

 

Я здесь, пленен оконной рамой,

уж скоро сорок девять лет

терплю твой замысел упрямый

и не спешу сдавать билет.

 

Но страшно мне: настанет вечер

багровый, точно Страшный суд,

подымут тихо гроб на плечи

и мимо окон понесут.

 

 

 

ЖЕРТВЕЦ

Я жертвец — недвижим,

безымянен и тих.

Я лежу, мы лежим,

и нас много таких.

 

Кто присыпан слегка,

кто поглубже зарыт,

обитатель мирка

деревянных корыт.

 

Он счастливец: отплакан, отпет и отпит.

Ну а я… только ветер со мной говорит.

Он под утро мне песню тихонько поет:

что без крови моей новый день не придет,

что египетский ночи не будет конца,

не родится пыльца без меня, жертвеца.

 

И теперь я спокоен:

я принят, учтен.

Нет бессмысленных боен,

есть вечный закон:

 

чтобы солнце светило

над этой землей,

в шесть утра без пяти

были брошены в бой

нашей роты остатки второй…

 

Так бросает, упорен

в потливом труде,

в землю пригоршню зерен

седой земледел

 

среди жаркого дня

в старой книжке одной,

что была у меня,

когда был я живой.

 

 

 

* * *

Как будто и не разевало пасть

прожорливое время: ты мне снова

той девочкой приснилась, и опять

на Невском, утром, после выпускного.

 

Как если бы вчерашний выпускной

еще шумел под невскими ветрами,

и прожитая жизнь еще стеной

шершавой не стояла между нами.

 

Открыв глаза и глядя в потолок,

я думал, что в чужом проснулся теле.

Я встать хотел, но двинуться не мог,

как труп в долине, я лежал в постели.

 

Да так оно и было, если смерть

нас по частям предпочитает шамать,

и наша юность — это тоже снедь

привычная ее, и даже память

 

о юности обглодана уже...

А память сердца? Тоже в этой яме?

Не спрашивай. Ты помнишь бланманже,

тем летним утром съеденное нами?

 

Спасибо за него. За школьный бал.

За все, чем смерть подавится едва ли...

Ей только сны пока не по зубам,

сокровища во фрейдовом подвале.