ЛЮДИ И СУДЬБЫ

ДМИТРИЙ ПРИЛЕЖАЕВ

Церковная, 27

История одной петербургской квартиры

Ранее в «Звезде» были напечатаны воспоминания моего отца о блокаде Ленинграда и эвакуации. Публикуемые здесь мемуары посвящены квартире на Петроградской стороне, в которой жили еще мои прадедушка и прабабушка, Сергей Васильевич и Александра Ивановна.

Сергей Васильевич родился в Париже в 1874 году, в семье Василия Александровича Прилежаева, настоятеля собора Александра Невского на улице Дарю. Отец Василия Александровича также был настоятелем храма, но в городе Олонце, как впоследствии и брат Василия Александровича Михаил, а дед со стороны матери служил священником в Шлиссельбурге.

По окончании Олонецкой духовной семинарии Василий Александрович попытался прервать семейную традицию и стать врачом. В 1853 году он приехал в Петербург, чтобы поступать в Императорскую медико-хирургическую академию. Однако, по семейному преданию, затянувшийся в тот год ледоход на Неве помешал ему добраться до академии. Решив, что нет особой разницы в том, что лечить — тело человеческое или душу, он, чтобы не тратить времени, поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию, которую блестяще окончил в 1857 году. В том же году он сделал предложение дочери настоятеля Смольного собора Николая Федоровича Раевского Александре. К Александре Николаевне до того сватался Константин Петрович Победоносцев, впоследствии обер-прокурор Святейшего синода, но Николай Федорович тому отказал, прокомментировав свое решение словами: «Весьма несерьезный молодой человек».

Окончившего Санкт-Петербургскую духовную академию лучше всех на курсе Василия Александровича направили диаконом в церковь при российском посольстве в Париже. Затем он служил несколько лет в Ницце, где в 1865 году причащал умирающего наследника престола Николая Александровича и стал духовником императрицы Марии Александровны, супруги Александра II. После двух лет в Ницце Василий Александрович вернулся в Париж, где оставался настоятелем собора Александра Невского до своей смерти от чахотки в 1887 году. Василий Александрович был знаком, наверное, со всеми известными русскими, бывавшими в те годы в Париже, состоял в переписке с И. С. Тургеневым и навещал его в Буживале. Письма Тургенева к Василию Александровичу, касающиеся теологических вопросов, связанных с его работой над «Кларой Милич», хранились у сына Василия Александровича — Сергея Васильевича Прилежаева и в годы революции были отданы им на сохранение в некий банк, больше о них ничего не известно.

Семья жила в одном из двух домов для причта, и поныне располагающихся на территории собора. Здесь у Василия Александровича родилось четверо сыновей. Все они окончили Императорское училище правоведения в Петербурге.

Старший, Александр Васильевич, служил чиновником особых поручений VII класса при министре финансов. Надворный советник. Увлекался марксизмом. Был участником Второго социалистического интернационала, автор работы о рабочем движении во Франции. В 28 лет он умер от чахотки, не оставив потомства. Погребен на Волковом кладбище в Петербурге, рядом с ним впоследствии похоронили и родителей.

Второй сын, Николай Васильевич, работал в чине статского советника в Главном тюремном ведомстве, в дальнейшем вынужден был уйти со службы и до революции издавал в Петербурге какую-то газету на французском языке. По свидетельству нашей родственницы Екатерины Осиповны Преображенской, это был исключительно общительный, компанейский и жизнерадостный человек. Моя прабабушка Александра Ивановна Прилежаева вспоминала, что «когда приходил к обеду Коля, то ему на стол всегда ставили графинчик водки». У него была дочь Александра, к которой мы еще вернемся по совершенно неожиданному поводу.

Наиболее успешную карьеру сделал третий сын, Василий Васильевич Прилежаев. Он был действительным тайным советником, товарищем министра торговли. А вот жизнь его сына сложилась драматически. Здесь я приведу цитату из неопубликованных записок моего отца:

«О его сыне Васе я знаю мало и, в основном, от Е. О. Преображенской. Вместе с нею он учился в Зубовском институте (1920—1924 — Российский институт истории искусств. — И. П.). В 1923 году было сфабриковано дело против преподавателей и студентов института (так называемое дело „Контрреволюционной организации католиков“. — И. П.). Среди преподавателей, проходивших по тому делу, была профессор истории западного искусства Юлия Николаевна Данзас, внучка пушкинского соученика. Это была широко образованная женщина весьма разносторонних интересов. До революции она была фрейлиной императрицы (Александры Федоровны. — И. П.), во время (Первой. — И. П.) Мировой войны воевала в составе казачьего корпуса. Лекции по западному искусству она читала только на языке того народа, об искусстве которого говорила. В ответ на замечания, что студенты ее не могут понять, отвечала, что нет смысла профессионально изучать искусство народа, не зная его языка. Данзас не смогла понять морали новой власти и в последнем слове на суде заявила, что если ее можно убить, то нельзя убить те знания, которые она передала студентам. Начато было дело против студентов. Кузены, Е. О. Преображенская и В. В. Прилежаев (младший. — И. П.), оказались в кружке, углубленно изучавшем историю религии. Екатерине было 18 лет, Василию больше. Она на многие годы была отправлена в тюрьмы и лагеря…»

А Василий Прилежаев был приговорен к трем годам тюремного заключения со строгой изоляцией и отправлен в Костромской исправительный дом. В 1927 году освобожден с ограничением мест проживания (так называемые «минус шесть»). Был пострижен в мантию, то есть стал монахом, с именем Сергий, в 1928 году лишен избирательных прав. В 1931 году последовал новый арест, на этот раз как «члена контрреволюционной монархической организации». Дважды пытался бежать из тюрьмы. 9 июля 1931 года приговорен к высшей мере наказания и через два дня расстрелян. Юлия Николаевна Данзас была приговорена к 10 годам лагерей, отбывала наказание, в частности, в Соловецком лагере особого назначения, была досрочно освобождена по ходатайству Максима Горького и выкуплена у СССР братом за 20 тысяч франков. Жила в Германии, во Франции, умерла в Риме. Между прочим, отсидевшая свой срок Е. О. Преображенская об этом так и не узнала и была уверена, что ее преподавательница погибла в лагерях.

И несколько слов о судьбе младшего сына, Сергея Васильевича Прилежаева, моего прадеда. До 13 лет жил в Париже. В 1887 году, после смерти отца, вместе с матерью приехал в Санкт-Петербург, где, как и братья, окончил Училище правоведения. С 1906 по 1917 год работал в Государственных думах всех созывов, перед Октябрьской революцией — старшим делопроизводителем в чине действительного статского советника. Ему пришлось поработать и в аппарате Временного правительства. При советской власти был старшим экономистом в организации «Гипробум». После убийства Кирова, 8 марта 1935 года его арестовали и вместе со всей семьей приговорили к ссылке. В «Анкете арестованного» социальное положение указано так: «Из дворян, служитель культа».

В мемуарах отца упоминается донос, послуживший поводом к высылке Сергея Васильевича и, как следствие, трагической кончине Сергея Васильевича в Калининской (ныне Тверской) области во время войны. Историю с доносом, приведенную в воспоминаниях, проверить не удалось — первые страницы уголовного дела Сергея Васильевича, хранящегося в архиве Федеральной службы безопасности по Санкт-Петербургу, которое мне выдали для ознакомления, оказались закрыты конвертом. Из материалов уголовного дела Сергея Васильевича удалось узнать, что его племянница, дочь его брата Николая, бежала от революции со своим мужем Григорием Миткевичем в Югославию и в 1930-х годах жила в Белграде. По просьбе ее матери Анны Николаевны Сергей Васильевич написал племяннице письмо и передал просьбу матери прислать ей денег, которые та отправила через Торгсин (Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами, то есть вполне официальная организация; никто этого денежного перевода не скрывал). Это послужило поводом для того, чтобы признать Сергея Васильевича и совместно проживавших с ним родственников «социально-опасным элементом» и присудить их к пятилетней ссылке с дальнейшим запретом проживания в крупных городах.

Супруга Сергея Васильевича Александра Ивановна (в девичестве Петрова) происходила из большой петергофской купеческой семьи. До совершеннолетия дожили 11 детей — девять сестер и два брата. Познакомил Сергея Васильевича с семьей Петровых сын петергофского уездного исправника, однокурсник и друг Сергея Васильевича по Училищу правоведения Николай Константинович Калмаков (также писался в разных документах как Колмаков и Калмыков), впоследствии известный художник. Он был женат на сестре Александры Ивановны Серафиме Ивановне. Рассказывали, что, когда Сергей Васильевич приехал свататься, мать невесты Александра Федоровна воскликнула: «Лучше Катю возьмите, а то на Шуре все хозяйство!» Но Сергей Васильевич не согласился.

У Сергея Васильевича с Александрой Ивановной было двое детей, Сергей и Татьяна. Именно с рождением старшего, Сергея, семья переехала в описанную в мемуарах квартиру на Церковной улице, в 1923 году переименованной в улицу Блохина. Зиму проводили в Петербурге, а на лето ездили к родственникам в Старый Петергоф — дом Петровых располагался рядом с Нижним парком, напротив несохранившейся Знаменской церкви, — или в Гунгербург (ныне Усть-Нарва), или снимали дачу в Финляндии, на Карельском перешейке, в Райволе (ныне Рощино). С родственниками поддерживались самые тесные отношения, дети сестер и братьев Сергея Васильевича и Александры Ивановны, судя по письмам и дневниковым записям, до революции крепко дружили, часто встречались и помогали друг другу. Но после революции родственные связи зачастую приходилось скрывать. Так, только несколько лет назад мы случайно узнали, что брат Александры Ивановны Федор Иванович, известный адвокат, вовсе не уехал за границу, как считали в семье, а жил на Фонтанке и в 1930-х умер от рака. Арестовывать его пришли на следующий день после смерти, так что не успели…

Иван Прилежаев

Сергей Васильевич Прилежаев и Александра Ивановна Петрова, мои дед и бабушка, поженились 28 апреля 1902 года (по старому стилю) и вначале снимали квартиру на Можайской улице.^[1] Вскоре обнаружилось, что расположенный рядом газовый завод сильно загрязняет воздух, что вредно для только что родившегося сына — Сергея Сергеевича Прилежаева, моего отца, поэтому переехали на Петербургскую сторону, где сняли квартиру в первом этаже дома 1 по Церковной улице. Окна квартиры выходили на Кронверкский проспект, на противоположной стороне которого Александровский сад, за ним зоосад, казалось бы, прекрасное место. Но не тут-то было. По ночам из зоосада раздавался львиный рык, будивший ребенка. Бабушка не выдержала и велела деду срочно искать другую квартиру. Как вспоминала она впоследствии, в тот год (1905) очень трудно было с квартирами, так что деду пришлось, наняв извозчика, целый день на нем ездить в поисках подходящей квартиры. Вообще говоря, он почти сразу обнаружил объявление о сдаче квартиры совсем недалеко от их жилища — в доме 27 на той же Церковной улице, напротив Князь-Владимирского собора, однако запрашиваемая в объявлении цена показалась ему чрезмерно высокой. Проездив весь день и не найдя ничего подходящего, он вернулся на Церковную, 27, нашел хозяина, который сказал, что объявление писали сыновья и запрашиваемую ими цену можно снизить. Таким вот образом семья Прилежаевых оказалась в квартире 6 дома 27 по улице Церковной. Случилось это зимой, в начале 1905 года, в июне того же года родилась дочь Таня. И жили четыре поколения Прилежаевых в этой квартире до 13 августа 1997 года, т<о> е<сть> 92 с половиной года.

Дом 27 по Церковной, расположенный напротив Князь-Владимирского собора, был построен в конце XVIII века. Еще до 70-х годов XX века на доме и на некоторых квартирах сохранялись, в дальнейшем украденные коллекционерами, овальные металлические таблички Российского страхового общества с датой: «1824». Во время одного из ремонтов квартиры в 70-е годы XX века при сдирании обоев в кабинете (отца. — И. П.) обнаружился слой очень интересных газет за 1840 год. Из них мне запомнились громадная статья помещика Афанасьева о выращивании и хранении картофеля, занимавшая по большому «подвалу» в нескольких номерах, и карикатура на Дядю Сэма, в общем-то ничем не отличавшаяся от печатавшихся в советских газетах соответствующих карикатур Кукрыниксов и Б. Ефимова.

После революции улицу переименовали в Блохину, в шестидесятые годы поменяли нумерацию домов, и дом приобрел номер 29.

Коротко об основных событиях в семье, связанных с квартирой.

В 1929 году в семье появилась невестка, моя мама Александра Яковлевна, в 1935 году выслали деда, бабушку и Таню, в том же году родился я, в 1939 году родился (брат. — И. П.) Андрей. В 1940 году кончился срок ссылки, но деда не прописывали в Ленинграде, и ему с бабушкой пришлось жить зиму <19>40/<19>41 года в Каннельярви, летом на даче в деревне Рапти, под Лугой, на Череменецком озере, затем пришлось уехать в Калининскую область, где дед и погиб зимой <19>42 года, сбившись с дороги и замерзнув в лесу вблизи деревни, где они с бабушкой жили. Он возвращался домой после безрезультатных поисков работы. Так что в квартиру из ссылки вернулась только Таня, погибшая в блокадную зиму 1942 года. 19 марта 1942 <года> мои родители, я и Андрей эвакуировались в Кисловодск. Летом <19>45 года домой вернулись мама с Андреем, в июне <19>46 года я, а годом позже и отец с бабушкой. В апреле 1962 года в квартире появилась невестка следующего поколения Татьяна Аполлоновна, а годом позже родился Иван, доводилось бывать там и (внуку. — И. П.) Федору, т<о> е<сть> побывало в этом доме пять поколений Прилежаевых.

Семья занимала составлявшие анфиладу четыре комнаты по фасаду дома, три из которых — детская, будуар А<лександры> И<вановны> и столовая-гостиная — имели, кроме того, выходы в коридор. Одна комната, в которую можно было попасть только через гостиную, являлась дедовским кабинетом. Кроме того, в квартире имелись две комнаты для прислуги. В одной из них жила горничная, в другой кухарка. Кухня не имела окна, но прекрасно освещалась через потолочный фонарь, который был ликвидирован только при ремонте кровли дома примерно в 1948 году. В ванной комнате стояла большая медная ванна, которую сняли при одном из послевоенных капитальных ремонтов водопроводной системы.

Заработная плата деда, по воспоминаниям бабушки, а он в последние годы перед революцией служил делопроизводителем Государственной думы в чине действительного статского советника, составляла 300 рублей, за квартиру он платил 100 рублей. После революции и до ареста и высылки в Куйбышев в 1935 году дед вначале работал школьным учителем, преподавая географию, немецкий и французский языки, позже работал бухгалтером, экономистом.

О дореволюционном быте в квартире можно судить по многочисленным сохранившимся фотографиям, от которых веет спокойствием и уютом. За большим обеденным столом в гостиной собирались многочисленные родственники. Бабушка рассказывала, что никаких проблем с ремонтом квартиры не было, просто, уезжая летом на дачу, ключи отдавали хозяину, и к возвращению с дачи квартира бывала отремонтирована.

После революции, когда съемщикам квартир предлагалось самоуплотняться, в комнаты для прислуги поселили бабушкиных родственников, которые в дальнейшем, улучшая свои жилищные условия, меняли их. Таким путем в квартире, ставшей коммунальной, появилась сначала семья Барсуковых, а значительно позже, незадолго до войны, Н. Ф. Вальдман, сыгравший важную роль в сохранении квартиры. Наша жилплощадь в квартире была забронирована на все время эвакуации отца. Однако многие ленинградские управдомы, зная, что эвакуированные далеко, не считаясь с броней, вскрывали квартиры, грабили, поселяли за взятки новых жильцов, из-за чего после войны у многих вернувшихся в Ленинград возникали очень тяжелые проблемы.
Не брезговала этим и наша управдомша Франя Николаевна. Скульптор и морской офицер Н. Ф. Вальдман зимой 1942 года был капитаном канонерской лодки «Амгунь», вмерзшей в невский лед напротив Академии художеств. Изредка он приходил в свою комнату. Однажды, зайдя в квартиру, он обнаружил в ней Франю Николаевну с какими-то людьми. Эта компания пыталась вскрыть наши комнаты. После заявления Николая Федоровича, что если с комнатами что-нибудь случится, то управдому придется иметь дело с командованием Лен<инградского> в<оенного> о<круга>, больше попыток проникновения не было.

Упоминавшаяся выше анфилада комнат оставалась во владении семьи вплоть до первой половины 1935 года, когда, попавший в «кировскую волну», был арестован и выслан дед С. В. Прилежаев. С ним в срок 48 часов должны были покинуть Ленинград и все его домочадцы, квартира же должна была быть в этот срок освобождена. Однако заступничество директора Физико-технического института А. Ф. Иоффе позволило отцу и его жене (мне до рождения оставался небольшой срок) остаться в квартире, сохранив две комнаты. Дед, бабушка, их дочь Татьяна Сергеевна Прилежаева должны были уехать. Для Т<атьяны> С<ергеевны> это был конец карьеры. С детства она мечтала стать врачом. Быть может, причиной этого было перенесенное ею в юности заболевание, сделавшее ее в результате врачебной ошибки инвалидом, но родители считали, что это не дело для женщины. Она поступила в Герценовский институт на факультет иностранных языков (ее сокурсницей и подругой была М. Н. Фигнер^[2], двоюродная сестра А. Я. Прилежаевой (Радиной), что и послужило причиной возникновения семьи, в которой родился я), но карьера филолога ее не привлекала. Путем самообразования она стала профессиональным физиологом, ее считали очень талантливым и перспективным ученым, она написала диссертацию, очень высоко оценивавшуюся специалистами, но из-за ссылки все это оказалось перечеркнутым.^[3] Видимо, ее шеф, академик Г. М. Франк, очень ее ценивший, не обладал возможностями А. Ф. Иоффе. Вернувшись в 1940 году в Ленинград после ссылки, она погибла во время блокады.

После высылки деда, бабушки и тети Тани в двух комнатах квартиры — бывшей столовой-гостиной и дедовском кабинете — осталась семья отца, в которой вскоре родился я. Мои первые осмысленные воспоминания <о> жизни в квартире связаны уже с началом блокады <…>.^[4]

Известно, что арест и высылка деда были следствием доноса на него соседей по дому Маркина и Стуколкина, рассчитывавших получить освобождавшуюся жилую площадь. Испытывая угрызения совести, Маркин сознался в этом на смертном одре, о чем сообщили его родственники. Донос заключал-ся в том, что никакой-де С. В. Прилежаев не Прилежаев, а Полежаев, Полежаевы же были до революции крупные судовладельцы. Никто в сути доноса не разбирался, задача большевистских «органов» в то время была очистка Ленинграда от интеллигенции и захват освобождающейся жилплощади быстрорастущими полчищами сотрудников НКВД. Освободившиеся комнаты (детская и будуар) получили не Маркин и не Стуколкин, а полковник НКВД Зяма Канторович. По-видимому, в то время в «органах» полковников было так много, что для них вполне сходили и комнаты в коммунальных квартирах. Семья Канторовичей жила в нашей квартире недолго, я их не помню. Мама говорила, что это были очень милые люди. После войны она как-то встретила Зяму на улице и говорила, что во время встречи он был весьма любезен.

Канторовичей сменила семья полковника НКВД Пономарева. Самого Пономарева я не помню, после войны он служил где-то в другом месте, кажется, в Баку, и сведения о нем только из рассказов мамы. Семью же его я помню, они жили в квартире и в первые послевоенные годы. Блокадной зимой их не было, по-видимому, они достаточно рано эвакуировались. Семья состояла из тещи Марии Константиновны, работавшей после войны завучем соседней женской школы (№ 78), полковничихи и двух дочерей, одна из которых была моего возраста, вторая года на четыре моложе. Главным членом семьи была пономаревская теща. Более омерзительной и скандальной бабы я больше никогда в своей жизни не встречал. Пользуясь положением своего зятя, которого она, судя по всему, глубочайшим образом презирала, она терроризировала всю квартиру. Пономарев, как полковник НКВД, работал исключительно по ночам, домой возвращался утром, но теща не пускала его спать в комнаты, поэтому отсыпаться ему приходилось днем на полу коммунальной кухни, а народу к тому времени в квартире жило уже много — четыре семьи. Пономаревы принципиально не проветривали свои комнаты, поэтому проходить мимо их дверей было очень неприятно из-за постоянного мерзкого запаха, исходившего из<-за> неплотно закрытой двери.

Запомнился такой эпизод. Учился я тогда в пятом классе. Утром тороплюсь в школу, ванная комната занята, ждать некогда, иду умываться к кухонной раковине. Вплотную к раковине запертая дверь в уборную, заперта она Пономаревыми — там они хранят свое барахло, а пользоваться по нужде следует унитазом в ванной комнате, которая вечно занята. Около запертой двери натянута веревочка, но вешать на нее полотенце нельзя, так как она принадлежит Пономаревым. Больше повесить полотенце негде, но в кухне никого нет, и я иду на страшное преступление. В этот момент появляется Мария Константиновна и видит, что собственность ее экспроприирована. Далее следует монолог, передать который я не в состоянии. Это был такой многоэтажный, изощренный российский сленг, какой я в течение всей моей жизни, бывая в самых разнообразных ситуациях, никогда более не слышал. Я был возмущен, взбешен и разъярен. Я заявил родителям, что в школу не иду, а срочно иду в учительскую 78<-й> школы и в присутствии всех случившихся там учителей объясняю, что собой представляет их завуч. Естественно, родители велели мне успокоиться, не придавать значения таким пустякам и поторапливаться в свою школу. Я отлично помню то великое облегчение, которое наступило в квартире, когда Пономаревы наконец съехали. Появилось много свободного места, уборную очистили от пономаревского барахла, которое им так и не понадобилось, очереди в отхожие места уменьшились вдвое. В дальнейшем еще раз пришлось пережить облегчение при съезде очередных жильцов, но это совсем другая история.

После отъезда Пономаревых их комнаты заняло семейство полковника Яскова, прокурора Лен<инградского> в<оенного> о<круга>. Вернее, это были два семейства — сам Ясков с женой и дочерью и сестра его жены Е. И. Зильберман со взрослым сыном и дочерью. Ясков с женой и падчерицей прибыл в Ленинград из Германии, привезя с собой громадные ящики с трофейным имуществом, которыми в очередной раз (о первом ниже) оказались забиты все места общего пользования в квартире. С этими соседями были нормальные отношения, насколько нормальными они могут быть в коммунальной квартире. Каждое утро за Ясковым приезжала служебная «Победа» с неизменным шофером, чтобы отвезти его за две троллейбусные остановки на Дворцовую площадь на службу, вечером он на ней же возвращался домой. Шофер, пожилой, флегматичный человек, вынужденный целыми днями неподвижно сидеть в машине, в конце концов так растолстел, что с очень большим трудом мог занимать и покидать свое рабочее место. Но наступили другие времена, и полковник Ясков со своими домочадцами съехал, получив более соответствующую своему положению квартиру, а освободившиеся комнаты заняли семьи двух капитанов из Военно-топографического училища — Д. Г. Звягина и Н. Ф. Шаранова. В семьях было по четыре человека. Кроме жен, у капитанов было еще по теще и по ребенку. Так что в каждой из двадцатиметровых комнат жило по три поколения одновременно. Звягинская теща тяжело болела и вскоре умерла. В дальнейшем в их семье родился еще один сын. Сказывалась перенаселенность квартиры (о жильцах остальных комнат, бывших комнат прислуги, я еще не писал), и отношения со Звягиными и Шарановыми бывали сложными.

Как я уже писал, квартира сделалась коммунальной после того, как прописанная в бывшей комнате горничной бабушкина сестра поменяла ее на какое-то другое жилище. О дальнейшей истории этой невзрачной 16-метровой темной комнаты с одним окном в углу, выходящим во двор вплотную к стене флигеля, с вечно протекающим потолком можно написать роман с продолжением. Во всей остальной квартире не перебывало столько семей и жильцов, постоянных и временных, как в ней. Первой в квартиру въехала семья Барсуковых. Семья состояла из матери (Александра Петровна Барсукова) и трех сыновей — старший Петька (прокурор), средний Мишка (рабочий) и младший Колька. Эту семью я помню исключительно по послевоенному времени, хотя появились они еще до моего рождения. Во время блокады старшие были в армии, Кольке тогда было 17 лет, и он жил со своей матерью, а затем, уже после нашего отъезда в эвакуацию, был призван в армию. Когда я вернулся из эвакуации, из Барсуковых в квартире жили только Александра Петровна и Мишка с женой (работавшей завучем в школе на Вознесенском проспекте) и дочерью. Мишка вернулся с войны тяжело раненным, это чувствовалось, имел пристрастие к спиртному, хотя и заметно меньшее, чем старший брат, отношения с ним были вполне добрососедскими, в отличие от своих братьев человек он был вполне порядочный. Позже вернулись остальные братья, сначала Петька (в армии военный прокурор), затем и Колька с женой. Петька, высокий, красивый, представительный, даже, может быть, внешне не лишенный аристократизма, всегда был гол как сокол, незамедлительно пропивал все, что попадало ему в карман. Он пробыл у нас в квартире сравнительно недолго. Получив назначение по службе прокурором в Новосибирск и соответствующие подъемные, он исчез и через какое-то время был найден в Крыму, где, пропив подъемные, влачил нищенское существование. Дальнейшая его судьба покрыта мраком неизвестности.

Последним вернулся из армии Колька. Из Германии он привез жену, молодую, весьма разбитную и склочную девицу, и огромное количество трофейного барахла в громадных добротных ящиках, загромождавших кухню и коридор (в дальнейшем эта картина повторилась при вселении полковника Яскова). В армии он служил в Смерше, чем очень гордился. Собравшаяся после войны семья, насчитывавшая тогда 7 человек и ютившаяся в 16-метровой темной комнате, начала выяснять отношения. Эти выяснения выливались в постоянные драки с криком, мордобоем и кровопусканием. Когда становилось совсем невыносимо, кто-нибудь из соседей вызывал милицию, но приезжавшие наряды, узнав, что разборка идет между родными братьями, сразу же уезжали. Часто поводами для драк бывали выдвигаемые Колькиной женой обвинения против старших братьев в краже привезенного трофейного имущества. Закончилось все это тем, что юридически подкованные братья умудрились засадить Мишку в тюрьму. А дальше умерла Александра Петровна, исчез в неизвестном направлении Петька, поступил на службу в угрозыск и получил отдельную квартиру Колька, в квартире осталась только Мишкина жена с дочкой, а отбывший срок и вернувшийся Мишка вскоре умер. Спустя много лет, когда Барсуковых уже не было в квартире, появился Колька. Ему для получения медали «За оборону Ленинграда» нужна была свидетельская справка от моей мамы о том, что во время блокады он дежурил на крыше и тушил немецкие зажигалки. Справку он получил — мама многим давала такие справки, естественно, себе она ничего не оформила. Колька интересовался мной. Узнав, что я кончил университет и получаю 120 рублей, очень изумился — зачем было в таком случае кончать университет, и предлагал устроить меня в угрозыск на более доходную работу.

Когда и при каких обстоятельствах последние Барсуковы покинули Блохину, я не помню. Появились Шарановы. Сразу они появились после Барсуковых или еще кто-то был, не помню, но точно могу сказать, что с этого времени и для обсуждаемой комнаты, и для всей квартиры наступили смутные времена. Это была молодая пара с двумя малолетними детьми. Приехали они из Новгородчины, характерен был для них новгородский говорок. Как и почему получили они жилье и прописку в Ленинграде, не знаю. Были они, хотя и имели жилье, типичные бомжи, нищета такая, что больше и быть не может. Единственным имуществом и обстановкой Шарановых была большая грязная тряпка, расстеленная на полу посредине комнаты, на которой круглые сутки копошились всегда больные дегенеративного вида дети. Родителей обычно не было, и детей кормили и как-то обихаживали сердобольные соседи. Родители подрабатывали разными способами, в частности малярными работами. Если удавалось подработать, деньги тут же пропивались. Соседи рассказывали такой эпизод: к детям вызвали участкового врача, врач прописывает лекарства, но как редкость присутствующая при этом мамаша заявляет, что лекарств покупать она не будет, т<ак> к<ак> нет денег. Врач отвечает весьма достойно — вы ведь живы, значит, вы едите, а это означает, что у вас деньги есть! Иногда появлялись какие-то грязные пьяные люди, происходили
шумные попойки, вероятно, комната сдавалась под притон. К счастью для соседей, иногда Шарановы сдавали комнату жильцам. Обычно это бывало летом, когда Шарановы уезжали в свою Новгородчину, иногда затягивалось на более долгий срок. За счет этого в квартире перебывало много различных людей и семей, из которых запомнилось только семейство Куранов, состоявшее из сравнительно молодой четы, Саши (воевал, дошел до Берлина, вспоминая войну, с горечью говорил, что все, что официально говорят о войне, — вранье, все не так было, а на насилие и мародерство в Германии никто внимания не обращал) и Бэлы, их дочери, и тещи Марии Юделевны. Бэла работала кассиршей в продуктовом магазине, чем занимался Саша, не помню. Запомнился эпизод с М. Ю. Приходит М. Ю. домой с громадной сеткой, которую еле тащит, страшно довольная — на улице продавали говяжью тушенку, дефицит в то время редкостный, и вот купила целую сетку. Через некоторое время выходит из комнаты в страшном гневе — вскрыла банку, а там вместо тушенки — кукуруза! Гнев был направлен на себя — это меня-то, старого торгового работника, так облапошить!

В конце концов Шарановы, ко всеобщему облегчению, поменяли свою комнату, и в ней появилась мадам Загуляева с дочерью. Впрочем, чувство облегчения тут же улетучилось. Во время обмена в квартире пошли разговоры, что новая соседка решила обменять свою комнату, т<ак> к<ак> незадолго до этого была убита ее (Загуляевой. — И. П.) младшая дочь. Убита она была молодым мужем в первую брачную ночь, и Загуляевой было неприятно жить в комнате, где произошло такое ужасное убийство. Всегда интересующаяся жизнью соседей Мария Алексеевна Звягина узнала, когда будет суд над убийцей, побывала на нем и с большим удивлением рассказывала, что суд признал молодого человека виновным и присудил ему за убийство три года условно. Это было довольно занятно. Надо сказать, что мадам Загуляева довольно быстро покончила с трауром и стала вести такую развеселую жизнь, что дурная слава шарановских времен поблекла. Это были непрерывные круглосуточные пьянки. Ночью, идя по коридору, можно было споткнуться об обнимающуюся на полу парочку. Все это вносило в жизнь квартиры нервозность и истеричность. Скандалы между женщинами на кухне стали непрерывными. Жизнь «Вороньей слободки» становилась невыносимой. Значительное умиротворение внесли Шарановы. Оказалось, что Наталия Ивановна, шарановская теща, имеет где-то на стороне комнату, а у нас живет непрописанной, чтобы жить с<о своей> семьей. Ей удалось поменяться с мадам Загуляевой, и в квартире наступил относительный мир. Через несколько лет Шаранов, к тому времени уже майор, парторг и начальник спецчасти, получил от <Военно->топографического училища отдельную квартиру, а освободившиеся комнаты училище предоставило семьям двух молодых офицеров, капитанов Военно-топографического училища — Купцова и Дубовского. Купцовы оказались в знаменитой по «смутным временам» квартиры комнате около кухни, Дубовские — в бывшей бабушкиной комнате. Это были молодые и симпатичные люди, отношения с ними были самые добрососедские. Через некоторое время капитан Купцов поступил в Академию Генерального штаба и отправился с семьей по новому месту службы, комната освободилась, и за нее началась борьба между нами, жильцами квартиры, и училищем, желавшим заселить ее новыми офицерскими семьями. На нашей стороне было постановление Ленгорисполкома о том, что в коммунальных квартирах, не имеющих светлой кухни, под кухню по требованию жильцов может быть выделена освобождающаяся комната. Была долгая и упорная борьба, во время которой было получено постановление Ленгорисполкома об удовлетворении нашей просьбы. С этим не было согласно командование Ленинградского военного округа, которое несколько раз присылало в квартиру претендентов на комнату. Жильцы старались не пускать их в квартиру, это не всегда удавалось. Один из претендентов, проникнув в квартиру, запер комнату на замок, в результате жильцами были приняты меры — замок на двери сломали, а стену, отделявшую вожделенную комнату от кухни, разобрали. Претенденты еще несколько раз поскандалили, но в конце концов угомонились, и кухня была наконец перенесена в относительно светлое и проветриваемое помещение, а главное, была ликвидирована сама возможность появления в квартире новых жильцов. Это была крупная победа для нашей многострадальной коммуналки.

Жильцы в бывшей бабушкиной комнате менялись еще два раза. После Дубовских появились Алексеевы, затем семейство Муравицких и Ковалевых.

Остается рассказать о самой невзрачной комнате, в которой до революции помещалась кухарка. В довоенные годы в ней какое-то время жил переехавший в Ленинград из Старого Петергофа бабушкин племянник Лытиков, однако его я совершенно не помню. Незадолго до войны вместо него в комнате поселился Николай Федорович Вальдман, сыгравший, как я уже писал выше, решающую роль в сохранении нашей жилплощади и находящегося на ней имущества. У Н<иколая> Ф<едоровича> был щенок боксера по кличке Петька, от которого сохранился скульптурный портрет^[5], выполненный Вальдманом в гипсе. В начале блокады Н<иколай> Ф<едорович> присылал для пса, оставленного на наше попечение, вываренные кости из камбуза своей канонерской лодки, стоявшей тогда на Большой Неве напротив Академии Художеств. К тому времени Петьки по понятной причине уже не было, а (присылавшиеся ему. — И. П.) кости продолжали вываривать в большой алюминиевой кастрюле, которую засовывали в топившуюся тогда бог весть чем нашу синюю печку в большой комнате. В конце войны Н. Ф. Вальдман по своим семейным причинам освободил занимавшуюся им комнату, и ее предоставили Шуре Дуркиной (тогда Оксане Малышевой, но она почему-то стеснялась своего «простонародного», как она считала, имени), прожившей со своей семьей в нашей квартире многие годы и оставившей заметный вклад в скандальности жизни в квартире. В середине тридцатых годов двенадцатилетняя Оксана со своей теткой сумели убежать из обреченной на голодную смерть станицы на Полтавщине, все остальные ее родственники умерли от голода. Нищенствуя, они пешком добрались до Ленинграда и здесь устроились работать на мясокомбинате, где получили места в общежитии. В первые дни блокады территория вокруг мясокомбината оказалась вблизи линии фронта, и живших там переселяли в освобождавшиеся в результате эвакуации и вымирания от голода центральные и северные районы города. Таким образом Шура в конце концов оказалась в нашей квартире. Она вышла замуж за приехавшего в Ленинград из Нарьян-Мара Федьку Дуркина. Федька был невысокий, плотный, коренастый мужичок, работал стекольщиком, в квартире был вполне сносным соседом, вне квартиры — пьяница и хулиган. Любил рассказывать о громадных бочках с семгой, которые стоят в подвале его родительского дома в Нарьян-Маре. Кончилось тем, что по хулиганскому делу он получил срок, отбыв который вернулся в Нарьян-Мар, где и был убит в пьяной драке. Шура осталась в нашей квартире с дочкой, в дальнейшем вышедшей замуж. Мужем ее был тонкий, длинный, всегда пьяный молодой человек, о котором я больше ничего не помню. После переезда их семейства в новую квартиру он по пьяному делу вывалился или выбросился из окна. Шура отличалась довольно скандальным характером, но скандалы происходили в основном сначала с Барсуковыми, а затем с М. А. Звягиной.

После отъезда Дуркиных комнату заняли Звягины, и в ней первое время до получения новой жилплощади жил их старший сын Сашка.

В восьмидесятые-девяностые годы в квартире постоянно жили нас двое — я с (женой. — И. П.) Таней, двое Звягиных и Галя Ковалева, т<о> е<сть> всего пять человек. В иные, «лучшие», времена бывало и около двадцати человек. Например, во времена Барсуковых: семеро Барсуковых, четверо Пономаревых, трое Дуркиных, нас пятеро. То-то «весело» бывало в то время по утрам у закрытой двери единственного сортира-ванной. Многолюдно бывало и в более поздние времена.

Но настали новые времена. Ушли в большевистское прошлое предельные нормы жилплощади, появились богатые люди, способные купить квартиру из шести комнат. Закончилась коммунальная жизнь в квартире № 6 (дома 29. — И. П.) по улице Блохина 13 сентября 1997 года, за один день до открытия напротив дома станции метро «Спортивная», мы выехали последними. Впервые в жизни я оставался один в пустой квартире, в которой были сломаны построенные в коммунальные времена перегородки, и мог ходить по всем комнатам и пытаться представить себе ту жизнь, когда в квартире жила лишь наша семья, жизнь, завершившуюся, когда я только-только собирался родиться, и всегда (продолжавшуюся. — И. П.) во мне. Щемящие чувства раздирали меня, слезы наворачивались на глаза, я пытался представить себе деда, бабушку, тетю Таню, родителей в то время, когда они жили здесь, обстановку их комнат… Все они и всё это осталось только во мне и уйдет со мной. Закончились 92 года жизни семьи, из них 62 моих, в квартире на Церковной, 27 — Блохина, 29. Здесь провел всю жизнь, за исключением первых двух лет и пяти лет эвакуации, отец, здесь родились в 1905 году тетя Таня, в 1935 году я, в 1939 году Андрей, в 1963 году Иван. Практически здесь зимой 1942 года окончила свои дни погибшая от голода тетя Таня, здесь умерли Андрей в 1962 году, бабушка в 1967 году, отец в 1979 году. Отсюда большевистские власти высылали деда, бабушку и тетю Таню в 1935 году и снова деда и бабушку в 1941 году.

Публикация Ивана Прилежаева

1. Точный адрес — на обратной стороне трюмо, купленного по случаю свадьбы. Примеч. автора.

2. Маргарита Николаевна Фигнер (1906—1983) — режиссер, театровед, одна из двух дочерей известного оперного певца Николая Николаевича Фигнера и оперной певицы Ренэ Ефимовны Фигнер (1872—1944; урожд. Радиной). Здесь и далее примеч. публикатора.

3. Автор, по-видимому, ошибается. Согласно «Выписке из протокола Особого Совещания при Совете Народных Комиссаров внутренних дел СССР» от 2 апреля 1935, содержащейся в уголовном деле С. В. Прилежаева, ссылка Татьяне Сергеевне Прилежаевой была отменена.

4. Блокадные воспоминания автора опубликованы в № 5 журнала «Звезда» за 2025.

5. Автор ошибается. Николай Федорович (Фридрихович) Вальдман был известным заводчиком спаниелей. Сохранившаяся в семье гипсовая статуэтка щенка — это скульптурный портрет жившей у Вальдмана существенно раньше спаниелихи Маб, потомками которой являются все современные русские спаниели.