ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Кирилл Родионов

 

 

 

Неотложка

 

Скорая помощь — не место работы. Это характер, образ жизни, это диагноз, если хотите. Она — наша каторга и тяжкий крест, но она же и радость, и высшая награда за всё. Скорая помощь — это наркотик. Сладок ее приманчивый яд, и отведавший его вновь и вновь будет к нему тянуться. Незавидна участь бедолаги, который уволится со скорой в поисках заработка, не будучи в силах прокормить семью на те жалкие гроши, что платят медикам за их нелегкий труд. Снова и снова обречен он провожать взглядом несущуюся по улицам белую машину с красным крестом на борту, гадая, что за вызов получили бывшие коллеги, и всем сердцем желая оказаться сейчас там, вместе с ними. Александр Карпенко. Гребцы галеры

 

Я врач неотложки, и зовут меня Кирилл Владимирович. Бритая голова, узкие очки в тонкой оправе, небольшие усы и бородка.

В Петербурге есть две совершенно несвязанные друг с другом службы скорой помощи. Это скорая-03 и так называемая неотложка. Неотложка так часто меняла название, что многие и по сей день не знают точного.^[1]

Скорая, в которой мне тоже довелось поработать еще в должности фельдшера, занимается травмами, криминалом, проблемами, возникающими на улице или в общественных местах, всеми кровотечениями и акушерством. Все, что не входит в вышеперечисленное, — наша работа. Чаще всего это повышение давления, ну, естественно, всевозможные боли — в животе, в ногах, в спине, головные и прочие. Не меньше вызовов и по поводу «плохо с сердцем».

 

 

* * *

Мы разъезжаем по квартирам в Адмиралтейском районе; это старый фонд, то есть очень высокие потолки, а следовательно, и этажи. Чаще всего дома без лифтов, и тащиться, например, на пятый этаж с тяжелым чемоданом — удовольствие ниже среднего.

До того как начал работать в этом районе, я не предполагал, сколько в Петербурге коммуналок. К счастью, мне не пришлось в них жить, но рассказов о «дружных коммунах» (так большевики объясняли создание коммунальных квартир и знаменитое «уплотнение») слышал предостаточно. За несколько лет работы я побывал в сотнях коммунальных квартир с огромными кухнями с полудюжиной (или больше) плит, с бесконечными извилистыми коридорами, по которым действительно можно кататься на велосипедах (раньше я считал эти рассказы выдумкой; в современных квартирах по коридорам не покатаешься). Потолки с лепниной, по которым можно догадаться, какие большие и просторные были комнаты до тех пор, пока их не разделили перегородками на маленькие клетушки. Иногда в коридоре можно увидеть доисторический телефон, который теперь (по причине антикварности) сто`ит больше, чем современный аппарат. Порой в квартирах или подъездах сохранились голландские изразцовые печи, большей частью, к сожалению, в нерабочем состоянии.

Однако интереснее всего — люди, с которыми встречаешься на вызовах. Так называемого среднего класса в центре немного: таким людям не по карману квартиры в центре, а из комнат в коммунальных квартирах они выбираются. Чаще всего встречаются старенькие бабушки, доживающие свой век в комнатах, которые они получили много лет назад, и реже нувориши, которые эти коммуналки выкупили или расселили и, отремонтировав по «евростандарту», сейчас живут на этих сотнях квадратных метров в буквальним смысле золотой площади. Цены на квартиры в центре астрономические.

Впрочем, с такими людьми я встечаюсь нечасто. Богатеи предпочитают вызывать платную скорую, благо считают, что там и врачи лучше, и помощь качественнее. Врачи там те же (некоторые мои коллеги совмещают работу с платной скорой), а что до того, что там приходится «стелиться» перед пациентами, то это личное дело каждого. Я, например, отказался, когда мне предложили перейти в «Корис» (одна из таких частных фирм).

 

 

* * *

Утром в метро малолюдно. Надо сказать, что еду я на работу около семи утра, и большинство пассажиров еще доедают свои завтраки или собираются уходить, а я уже в пути к подстанции. Наконец я выхожу из метро «Сенная площадь». Смотрю на часы: время в пределах расчетного — 7:40. Выхожу из вестибюля и сразу бросаю взгляд на стоянку — машины еще нет.

Поскольку наша подстанция находится очень неудобно и добраться до нее проблематично, утром на Сенную площадь подъезжает наша станционная машина, которая отвозит к метро сменяющихся врачей и встречает выходящих на смену.

Направляюсь к ларьку — надо купить минералки. Полуторалитровая бутылка «Ессентуков» отправляется в сумку, а я иду к стоянке.

Там уже ждут водители — Володя и Валера.

Рукопожатия, краткие приветствия, и вот у дальнего светофора показывается проблесковый маячок — наши едут. Приглушенно урча, на стоянку въезжает «соболь»; я бросаю взгляд на бортовой номер — 163, сегодня я работаю на нем. Из машины вылезают врачи, отработавшие смену. Пожимаю руку доктору Александрову — высокий, худощавый, короткие черные волосы ежиком, обаятельная улыбка.

— Как дежурство?

— Ничего, ночь простояли.

— Завидую, нам бы так.

— Спокойного дежурства.

— Хорошо бы. Ладно, пока, отдыхай.

Коллега отправляется к метро, водители обсуждают технические проблемы с каретами скорой помощи^[2], я забрасываю сумку в салон, и мы садимся в машину.

На приборной доске лежит рация; включаю:

— Зайчик, ответь кролику!

Рация долго молчит, потом сквозь треск и хрип доносится гнусавый
голос:

— Чего?

Я просто расцветаю — вот повезло! Если сейчас отвечает Жанна по прозвищу Жоржетта, она же Жаконя, то она должна через два часа уйти, принимать вызовы будут другие диспетчеры, которые могут, например, дать рекомендации по телефону и к больному не придется ехать. Жанна не утруждает себя этим: есть звонок — есть вызов. Это проносится в голове очень быстро, и я задаю традиционный вопрос:

— Кого ждем?

После паузы называют две фамилии; я уже здесь, а один из докторов не приезжает на метро — ему удобнее добираться до подстанции другим путем.

В кабину с другой стороны садится Володя, регулирует кресло по своему росту, спрашивает, можно ли ехать, и, получив ответ, что все здесь, включает зажигание.

Едем до станции минут пятнадцать. Заходим; в застекленное окошко диспетчерской — «Доброе утро, девочки!» Девочки, все лет по сорок, сонно отвечают. Я захожу, возвращаю рацию на окно и расписываюсь в специальном «Журнале дежурного наряда» — это значит, что я на работу пришел. Отправляюсь на второй этаж — переодеваться. По пути захожу в буфет и сую в холодильник свой обед, взятый из дома. У нас в комнате шесть коек, я занимаю ближайшую к двери: во-первых, она достаточно жесткая, а во-вторых, на ней высокая подушка, к какой я привык. Сумка на койку, из шкафа вытаскиваю плечики и с них снимаю комбинезон и куртку ярко-синего цвета с красным крестом и надписью «Скорая помощь» на спине. Моя отличается тем, что на груди приколота эмблема медицинской службы ЦАХАЛа^[3], притащенная мной из Израиля. Достаю теплую зимнюю форменную куртку. Одеваюсь, беру основное орудие производства — авторучку и спускаюсь вниз — принимать чемодан с препаратами, электрокардиограф и прочее имущество. Еще трижды расписываюсь, открываю чемодан и залезаю в коробки с ампулами: хуже нет, если на вызове чего-то не окажется. Особо тщательно проверяю наркотики и препараты «группы А»; остальное можно списать без проблем, а с этими надо быть осторожным — пустые ампулы сдавать надо, все под строжайшим контролем. Милиция, вместо того чтобы ловить наркоторговцев, шерстит нас, что и понятно, мы всегда под рукой и искать нас не надо. Отлично, всё в порядке.

Я достаю из своей ячейки в шкафу личную кожаную папку и захожу в диспетчерскую — узнать, нет ли вызова. В дверях сталкиваюсь с коллегой — доктором по имени Володя Высоцкий. Всклокоченная шевелюра и борода, очки в тонкой оправе. Кстати, большой любитель крепких напитков, предпочитает коньяк. Он работает на нашей подстанции по совместительству, основная работа у него в больнице № 4. Он патологоанатом и шутит, что на неотложке он нарабатывает себе клиентуру. Здороваемся; он уже поехал, значит — и мне скоро собираться. Пока вызовов нет, но это ненадолго, — больные нас без работы не оставят. Проверяю наличие бланков «исторических болезней» и направлений в больницу. На сутки, надеюсь, хватит.

В диспетчерской утром всегда суета, но не бестолковая, а упорядоченная: сначала меняются две смены врачей и водителей, восьми- и девятичасовых. В десять сменяются диспетчеры, и, как всегда, оказывается куча неоконченных дел. Наконец приходит новая смена диспетчеров, и я вздыхаю: нет в мире совершенства. Жоржетта ушла, но ей на смену появилась Света Кострова, красивая молодая женщина, работающая для собственного удовольствия — муж у нее бизнесмен, и в деньгах она не нуждается. Вызовы принимает не хуже Жанны. Ее напарница меня радует: это Дина Михайловна, полная спокойная улыбчивая женщина, одна из немногих, с кем можно поговорить, не опасаясь, что через несколько часов о разговоре будет знать вся станция.

 

 

* * *

Звонит телефон. Вызов. Стандартные вопросы диспетчеров, не менее стандартные ответы. Ехать мне.

— Позовите водителя, — прошу я Дину Михайловну и беру сигнальный талон со стола — «22 года, t 40°С». Может, действительно высокая температура, но, скорее всего, преувеличили, чтобы приняли вызов, а не отправили в поликлинику к участковому. По селектору — «Сто шестьдесят третья, вы поехали!» Через несколько минут спускается недовольный Володя — чаю выпить не дали!

Беру чемодан, садимся в холодную машину. На вопросительный взгляд водителя называю адрес, и мы выезжаем из двора на улицу. Я смотрю из окна на знакомый маршрут. Когда работаешь в одном районе несколько лет, знаешь не только улицы, но и отдельные дома. Приезжаем. Выпрыгиваю из машины (именно выпрыгиваю: у «соболя», как и у «газели», такое высокое сиденье, что спокойно выйти, как из «форда» или «мерседеса», невозможно), беру из салона чемодан и, сверившись с сигнальным талоном, направляюсь во двор.

Взобравшись на третий этаж и немного запыхавшись, звоню в дверь. На сакраментальный вопрос «Кто там?» не менее традиционный ответ — «Скорая!» Дверь открывается, и я оказываюсь в прихожей, сделанной, как сейчас это называется, по «евростандарту». Белые стены, пол из ламината, вешалка из тех, что нам не по карману, — словом, «навороченная» квартира. Я вытираю ноги и спрашиваю у невысокой женщины с холеным и немного сонным лицом (мама пациента?): «Куда проходить?» Она показывает, и я попадаю в небольшую светлую комнату, где стоят шкаф с книгами, компьютер и кровать, на которой лежит некое существо мужского пола, если верить сигнальному талону, двадцати двух лет и заливается слезами. Я в некотором изумлении смотрю на маму, а она отвечает мне невозмутимым взглядом и садится в стороне, собираясь наблюдать за моей работой. Я прошу освободить мне прикроватную тумбочку, и мама оттуда убирает два массивных перстня желтого металла и какой-то запредельно роскошный и дорогой мобильный телефон. Я раскрываю чемодан, достаю стетоскоп и тонометр:

— Что ты сырость разводишь, что такого случилось?

— Доктор, — говорит он мне сквозь рыдания, — у меня температура тридцать восемь и пять…

— Ну и?..

— Доктор, вы не поняли?! У меня температура тридцать восемь и пять!..

— Ладно. Закатайте рукав.

— Зачем?!

— Я вам измерю давление.

— А колоть не будете?

— Пока не буду.

Измерение давления оказывается непростым делом: рыдания пациента мешают слушать пульс, однако мне удается уловить начало и конец пульсовой волны. Давление немного понижено, что и соответствует клинике острого респираторного заболевания, которое мы имеем в данном случае.

— Разденьтесь до пояса.

— Зачем?!

— Послушаю вас.

— А колоть не будете?

— Пока не буду, — цежу я сквозь зубы.

Пытаюсь выслушать дыхание и понимаю, что хныканье и всхлипы забивают все шумы, и объясняю молодому человеку и его маме, что при таком подходе, например, пневмонию мне не услышать. Это вызывает новый водопад слез, и немного успокаивает пациента только угроза мамы, что она «всё расскажет Наташе». Очевидно, Наташей зовут возлюбленную плаксивого молодого человека.

Я собираюсь сделать стандартный укол для снятия температуры — анальгин с димедролом и папаверин. Несколько устав от истерики в общем-то взрослого человека, позволяю себе маленькую месть: ломаю ампулы и набираю шприц у него на глазах.

— Ну-с?

Он переворачивается на спину и покрепче вцепляется в матрас, чтобы его, не дай бог, не перевернули и не сделали укол насильно. Я в некотором замешательстве смотрю на маму пациента — такое в моей практике впервые. Были случаи, когда восточные женщины отказывались от уколов: нельзя же мужчине (даже если он врач, хотя врач — существо бесполое по определению, или, как говаривала моя бабушка, врач с пятидесятилетним стажем: «Среди врачей нет ни мужчин, ни женщин») позволить лицезреть свою филейную часть! Однако мама убеждает своего отпрыска позволить врачу сделать укол, и он скрепя сердце переворачивается на живот и просит:

— Мама, можно я буду держать тебя за руку?

Я впадаю в некоторую оторопь, но привычно ввожу препараты под аккомпанемент рыданий. Сквозь всхлипы и стоны отрок задает маме замечательный вопрос:

— Мама, а что мне за это будет?

— А что ты хочешь?

— Хочу третий золотой перстень…

Тут я просто «выпадаю в осадок».

— Хорошо, мой сладкий, мой хороший, завтра мы с тобой пойдем в ювелирный магазин и ты выберешь себе самый лучший перстень! А доктору — медаль! — делает неосторожное замечание мама.

— Лучше деньгами, — реагирую незамедлительно я.

Закончив лечение, я, чтобы избавиться от утомивших меня звуков рыданий, выхожу в коридор и даю маме пациента рекомендации по дальнейшему лечению. Молодой человек тотчас же увеличивает громкость своего плача чтобы мы, не дай бог, не забыли о том, как ему плохо. Я не спешу брать протянутые мне две сотенные бумажки и говорю, наученный горьким опытом: «Вы понимаете, что вы мне ничего не должны?» Следует успокаивающий жест рукой, и я кладу деньги в карман.

 

 

* * *

Сажусь в машину, по рации — «Сто шестьдесят третий, мы свободны». Через несколько минут сквозь шум и треск помех долгожданное «На станцию!».

В «Должностных обязанностях», о которых нам прожужжали все уши и которые мы подписывали, отдельной строкой идет запрет врачам и фельдшерам задерживаться где-либо с «личными целями». В настоящее время мы совместно с водителем решаем нарушить это правило и отправляемся в «Пятерочку» купить чего-нибудь к чаю.

Пользуюсь тем, что я в форме, пробиваюсь к кассе, восклицая «Скорая! Пропустите скорую!». Очередь неохотно пропускает; следом за мной к кассе подходит и Володя, на нем тоже форменная куртка, и вопросов не возникает. Садимся в машину и отправляемся на станцию.

Вешаю куртку на вешалку, захожу в диспетчерскую и сажусь писать историю болезни — дело скучное и мной весьма нелюбимое. Закончив, иду наверх и делаю то, что отличает давно работающего человека от новичка. Опытный врач скорой использует любой момент, чтобы принять горизонтальное положение и «придавить ухо»; кто знает, что будет ночью, и стоит выспаться впрок.

 

 

* * *

Но полежать всласть мне не дают: «Кирилл! Вы поехали!» Чертыхаясь, поднимаюсь и отправляюсь вниз. Там очередной вызов и повод — «боль в животе». Скорее всего, придется везти в больницу. Впрочем, с болями в животе можно передать и на транспортную машину, фельдшеру.

Приезжаем. Открывает некая субтильная дама неопределенного возраста (все что угодно от сорока до шестидесяти). Снова «навороченная» квартира — закон парности случаев относительно уровня благосостояния пациентов. Просто везение какое-то, хотя доказано, что, чем богаче квартира, тем больше проблем. Квартира сделана из коммуналки, и немаленькой. Евроремонт, домашний кинотеатр, компьютер с большущим плазменным дисплеем и все, что служит показателями богатства в глазах обывателей.

Как выясняется, открыла мне домработница, а вызван я к хозяйке. Вешаю куртку в коридоре и захожу в комнату. Лежит в постели дама тридцати одного года от роду и весом так кило на сто двадцать. Сообщает, что хозяйка фирмы, и вообще хочет произвести впечатление чуть ли не олигарха, как сейчас называют наших верховных воров.

— Раздевайтесь, посмотрю вас.

Одеяло летит в сторону, и я удостаиваюсь лицезреть необъятные и совершенно голые телеса. Я всякого повидал, но удивляет выражение горького разочарования на лице пациентки. Очевидно, она ожидала, что я, задыхаясь от внезапно охватившей меня страсти, начну срывать с себя одежду.

— Как ваше имя, доктор? Просто «доктором» мне вас звать неудобно.

— Кирилл Владимирович, если угодно.

Через пять минут она попыталась назвать меня «Кирюшей», но я решительно пресек эти попытки.

Я решаю от греха подальше отвезти эту даму в больницу. Она многозначительно говорит: «Доктор, я вас отблагодарю», и я договариваюсь о Покровской больнице, которая считается хорошей. Домработница причесывает свою хозяйку, пока я пишу направление.

Тут внезапно передо мной оказывается ложка с вареньем, и дама просит меня отведать варенья из инжира. Отдать ложку мне в руки она отказывается, как не принимает и возражений. Делать нечего: чтобы спасти форму от капель варенья, пришлось съесть. Ничего, вкусно, хотя сладкого не люблю.

Далее пациентка решает, что ей не с руки оказаться в больнице без денег. Выдвигает ящик комода, под завязку набитый десятирублевыми, пятидесятирублевыми и сотенными купюрами, и начинает в нем рыться, выискивая что-то. Я понимаю, что в этот ящик она складывает «мелочь», как я складываю пяти- и десятикопеечные монеты. Наконец, она хлопает себя ладонью по лбу, что, по-видимому, означает некоторое прояснение мыслей, и достает туго набитое портмоне. Вдруг вспоминает, что она меня обещала отблагодарить. Сует мне две пятидесятирублевые бумажки так, будто они ей жгут руку. Я, закаленный и подготовленный коллегами к таким случаям, смотрю на них и говорю:

— Это что, мне на спички?

— Вам что, мало? — изумляется она.

Я пожимаю плечами, предоставляя ей самой решать, почему я недоволен.

— Доктор, — говорит она, решительно задвигая ящик комода, — у меня для вас денег больше нет, но я хочу сделать вам подарок, чтобы вы меня не забыли.

Памятный подарок, стало быть. Сует мне в карман нечто твердое, плоское, прямоугольное. Я не стал разбираться, что это, и отправился с ней в больницу.

В приемном покое я сдал коллегам с рук на руки пациентку. Первое, о чем меня спросили врачи приемного покоя:

— Почему вы не написали, что она пьяная?

— Она не пьяная. Она по жизни такая, — отвечаю я.

Сажусь в машину, и мы с Володей отправляемся на станцию. По пути я решил посмотреть, что же мне подарили. Компакт-диск, на обложке изображена голая тетка, вызывающая своими формами ассоциацию с дойной коровой, и название — «Erotic collection № 8». Самое смешное, что диска в коробке нет. Подивившись, кладу подарок в карман — дисков, в том числе и без коробок, у меня хватает, так что пригодится.

 

 

* * *

На станции я провожу минут двадцать. На этот раз еду на констатацию смерти. Вызов очень короткий: посмотреть тело, убедиться, что умер, и в зависимости от ситуации вызвать милицию (если непонятно, от чего помер) или, если это исход хронического заболевания, оставить направление в морг родственникам, пусть сами звонят, вызывают спецтранспорт, в просторечье «труповозку».

Бросив взгляд на сигнальный талон, я радуюсь: первый этаж, не придется лезть по лестнице, да и чемодан на констатацию мы не берем — достаточно одной папки.

Захожу в квартиру — коммуналка. Покойный был натуральным «гоблином» (так сейчас величают тех, кого раньше называли «алконавтами» или «алкашами»); в комнате у него такой развал, что по сравнению с этим городская свалка — образец порядка и благолепия, причем видно, что это перманентное состояние данного жилья. Впрочем, такие квартиры я видел и раньше. Тут не только сесть, тут и стоять брезгуешь. Тело лежит на полу, а рядом с ним, в двух шагах, тут же, раковина из тех, что ставят на кладбище, и стела — всё как надо, даже серебряной краской покрашены. Я вызвал милицию и вышел, качая в изумлении головой, — в коммуналках чего только не насмотришься!

 

 

* * *

После краткого отдыха на станции, отмеченного чашкой душистого чая, я выезжаю к очередному больному. Смотрю на сигнальный талон: двадцать девять лет. Я представляю себе грязную берлогу с толпой татар или таджиков (в последние годы в центре появилось много подобных жилищ нелегальных или полулегальных иммигрантов) и, мысленно застонав, называю водителю адрес. Как выяснилось, я крупно ошибся.

Небольшая ухоженная квартира с претензией на эпатаж: деревянная фигурка повешенного на люстре, картина, изображающая кроваво-красный закат и какое-то мрачное поле с висящими на кольях человеческими фигурами. Квадрофоническая система, книги, нунчаки. Несколько ваз, стилизованных под китайские, и увлажнитель воздуха, наполняющий комнату серым туманом.

Вызвавший представляется солистом Мариинского театра. Тенор. Поет мистера Икса и Носа (опера по повести Гоголя).           

К тому времени, как я к нему приехал, он был уверен, что умирает, и наглотался феназепама^[4].

— Доктор, я умираю! — кричит он с порога. — У меня инсульт, у меня инфаркт! Я сейчас отдам концы, спасите!

Перемежая свой рассказ воплями, он сообщил, что психически болен (психоз с паническими атаками). Как выяснилось при дальнейшем разговоре, этот деятель культуры оказался еще и кокаинистом.

Я про себя чертыхнулся: что за сутки, сплошные сумасшедшие! Сначала плакса, теперь вообще псих…

Раздается звонок в дверь. Больной, не прерывая криков, открывает, и входит еще один молодой человек с внешностью романтического героя: длинные темные волосы, в художественном беспорядке падающие на плечи, мечтательное выражение лица, порывистая походка. Этим красавцем оказался его коллега по певческой деятельности.

«Очевидно, поет Ленского, — думаю я, вспоминая пушкинское „Всегда восторженная речь и кудри черные до плеч“».

Не утруждаясь длительными расспросами и не особенно прислушиваясь к воплям своего приятеля, он избрал самый эффективный способ лечения и дал ему пощечину. Это больному так понравилось, что он стал просить:

— Еще! Сильнее! По другой щеке!

— Заткнись, гребаный мазохист! Извините, доктор. Может, вы этого придурка отвезете в больницу?

— Подождите секунду. На Пряжку^[5] или в «Скворечник»^[6] я его отвезти не могу. Для этого есть психиатрические бригады. Надо посоветоваться.

Я набираю номер станции, и отвечает мне женский голос с легким грузинским акцентом. Удачно. Это Марина Ясоновна, заведующая нашей станцией. Между собой мы ее называем «Хозяйкой». Я описываю ситуацию и получаю совет везти этого деятеля в обычную больницу с каким угодно диагнозом, а там уж пусть с ним разбираются.

Перед тем как везти непрекращающего истерику больного в стационар, я решаю сделать попытку психотерапии. Набрав в шприц физиологического раствора, говорю, что это замечательный препарат «Вазотроп» и ему станет гораздо легче после внутривенной инъекции. Он закатывает рукав рубашки, и я вижу на внутренней стороне предплечья рубец от ожога, который я видел только в кинофильмах.

Существует легенда, что, когда монахи Шаолиня оканчивали свое обучение, они должны были получить род клейма на внутренней поверхности предплечья: на одной руке — дракон, на другой — тигр.

Я не сакцентировал внимание, что там за узор, но это след размером сантиметров пять-семь, и видно, что это действительно «тавро» на всю жизнь.

Впрочем, эффекта мое лечение не имеет, и я ставлю диагноз «гипертонический криз», хотя тут им и не пахнет, и везу в ближайшую больницу, на Декабристов, 3^[7].

В больнице я отвел моего клиента в смотровую и в момент смотался, пока в приемном покое не сообразили, что за подарочек они получили. Уже направляясь быстрым шагом к машине, я слышу до боли знакомое: «Я умираю, у меня инсульт, у меня инфаркт!» Я пускаюсь чуть ли не бегом и «рыбкой» впрыгиваю в машину. Водителю — «Быстро, быстро!». Сотрудники больницы мне вряд ли скажут спасибо.

 

 

* * *

Снова на станцию.

Я отправляюсь наверх и, попивая крепкий чай в буфете, предаюсь размышлениям. Сначала о чисто бытовых и практических вещах, а потом меня что-то настроило на философский лад. Приходит в голову, что работа на скорой — дело бесконечное. Работали до твоего прихода, тебя не станет — будут работать дальше. Вспоминается легенда о данаидах, наполняющих водой бездонную бочку…^[8]

Я думаю, что мое отношение к больным в последнее время несколько изменилось.

На нашей станции многие врачи порой говорят, что не любят больных (что понятно, когда приезжаешь в четыре часа ночи к бабушке, которая сообщает, что у нее бессонница и ей не с кем поговорить). Заведующая так вообще их чаще всего называет «вонючками». Иногда это соответствует действительности, хотя совсем не всегда. У меня несколько другое отношение. Видимо, это связано с тем, что я еще не работаю на скорой десять и более лет, как многие мои коллеги.

Ловлю себя на том, что я стал мягче и внимательнее. Раньше я выбирал образ (на каждом вызове ты должен «сыграть» тот или иной типаж врача, что не менее важно, чем само лечение) жесткого и грубоватого профессионала без сантиментов. То есть да, не «добрый доктор Айболит», но видно, что дело свое знает. Сейчас кое-что изменилось.

 

 

* * *

Вновь оживает селектор. На этот раз я еду к женщине пятидесяти трех лет, повод к вызову — «повышение АД». На вопрос Володи, куда едем, я шучу: «Не твое дело!» Сквозь смех говорю, что мы едем на Театральную площадь. Опять третий этаж. «Спасибо, что не пятый…» — бормочу я, с пыхтением взбираясь по крутой лестнице.

Пожилая женщина, последствия инсульта и повышение АД. В принципе вполне тривиальный вызов. Вызывал ее муж.

Открыл мне старик с военной выправкой и острой бородкой, просто хрестоматийный «седой боевой капитан» из советских кинофильмов.

Вхожу в квартиру. На книжной полке кортик и несколько моделей подводных лодок явно заводского производства. На стенах фотографии и картины на тему опять-таки подлодок. А на стене висит военно-морской флаг Советского Союза.

Оказав необходимую помощь, я обратился к хозяину с вопросом: «Вы, наверное, военно-морской офицер?» На что он с усмешкой ответил: «Полный адмирал» и указал мне на фуражку, лежащую на шкафу, на которой столько золотых накладок, что самого козырька практически не видно.

Я осмотрел модели, картины, он мне дал пояснения; выяснилось, что он тридцать лет прослужил на подводном флоте Крайнего Севера. Не менее как главнокомандующий всего подводного Северного флота. Окончательно меня добило то, что он обратил мое внимание на фотографию двух мужчин в форме («кап раз» и «кап три») и пояснил, что это двое его сыновей. Сказал и о том, что каждое утро, встав, отдает честь советскому военно-морскому флагу, который висит на самом почетном месте на стене.

Я, невольно использовав известный штамп, сказал ему «Низкий вам поклон!», и в этот момент слова «Есть такая профессия — Родину защищать» совсем не казались мне избитыми или банальными.

«На таких людях и держится страна, — думаю я, спускаясь по лестнице, — видя таких людей, испытываешь гордость».

 

 

* * *

Мне вспоминается еще один подобный вызов, котрый был несколько дежурств назад. Вызвал мужчина девяноста семи лет, старик с совершенно ясным разумом, который прежде всего извинился за беспокойство (большая редкость), да и вызывал по делу, а не от скуки, как некоторые наши пациенты. Мы с ним разговорились, и выяснилось, что он во время войны был механиком-водителем тридцатьчетверки^[9]. Прошел почти всю войну, от битвы под Москвой до Берлина. Рассказал, что закончил войну на пятом танке, четыре предыдущих были подбиты или сожжены. Был он и на Курской дуге. Тут он мне сказал фразу, которую я очень хорошо запомнил: «Если есть ад, то я там отдохну с комфортом после Курска». Я спросил, записал ли он свои воспоминания (таких людей сейчас остались единицы, любое их свидетельство приобретает особенную ценность). Он ответил: «Мои внуки знают, а остальные… Остальным все равно». Я не стал его разубеждать, видимо, у него есть основания так говорить, к сожалению. На прощание он мне показал китель, который больше похож на панцирь от обилия наград; там неколько десятков медалей, в том числе номерные^[10] («За отвагу», «За боевые заслуги» и другие), и дюжина орденов.

 

 

* * *

Спускаюсь, залезаю в машину. По рации — «Мы освободились».

— Пишите!

Быстро достаю ручку и записываю адрес.

Впрочем, понятно, мы в двух шагах, вызов на улицу Глинки. Вызывает младший брат Александра Розенбаума — Владимир. Вообще-то я слышал, что Володя гораздо талантливее Саши, но он поет под гитару не только свои песни, поэтому и известен меньше. Не знаю, возможно, это просто слухи, но говорят, что часть песен, которые поет Александр, на самом деле написал Володя.

Оказывается, его на нашей станции многие знают, они начинали работать вместе с братьями Розенбаумами на первой подстанции скорой помощи (она на Петроградской).

Кстати, те фамилии, которые упоминает Александр Розенбаум в своей песне «Светофоры, дайте визу…», принадлежат совершенно реальным людям, я знаком и с Регельманом, и с Коганом, и с Альперовичем.

— Здавствуйте, Владимир.

— Привет. Слушайте, коллега, я тут вчера… Употребил…

— Злоупотребили?

— Нет, — рассмеялся он, — скорее доброупотребил. Но тут у меня недавно появилась такая пакость, как мерцательная аритмия^[11]. Вот если бы вы мне пленочку сняли^[12]…

— Какие проблемы? Раздевайтесь.

Быстро наложив электроды, снимаю ЭКГ. Радует то, что аритмии нет.

— О, класс! Сейчас мы по этому поводу…

— Нет, Володя! — вступает в разговор его жена, тоже врач, только гинеколог. — Тебе что, вчерашнего мало?

— Ну мы только по кампари.

— Я сказала «нет»!

— Ладно, дракон в юбке. Но вам, доктор, я кое-что презентую.

Он подошел к бару и достал очень красивый пакет.

— Это вам, коллега.

— Зачем, не сто`ит…

— Загляните внутрь.

Заглядываю. Литровая бутылка мартини с надписью на обороте «For duty free sale only».

— Слишком дорогой подарок…

— Вы думаете, я ее покупал?!

Ясно, подарок от благодарных пациентов. Тут я ломаться не стал.

Уговорили бутылек вчетвером с двумя врачами и фельдшером. Я предоставил мартини, они — двухлитровую бутылку «Швепса» и нехитрую закуску — шоколад и фрукты. Ах, не ругайте нас, мы тоже люди, и ничто человеческое нам не чуждо!

Вызов, причем едут сразу все. Так, быстро выпили кто что держит и поехали. «Снова туда, где море огней…» — бормочу я, спускаясь по лестнице.

 

 

* * *

Повод к вызову — «боли в животе». С тоской смотрю в сигнальный талон: четвертый этаж, конечно же, без лифта. Несколько упыхавшись, влезаю и по укоренившейся привычке нажимаю сразу на все звонки, которых на косяке двери добрых полдюжины. Гадать, какой из них принадлежит пациенту, недосуг.

Открывает некое существо, всё в наколках: на левой руке — «УК СССР», на груди — Сикстинская мадонна, а вот на правом плече по типу шеврона — фашистский орел на свастике, весьма реалистично и со знанием дела изображен.

Я когда-то читал книжонку, в которой помимо всего прочего были изображены воровские татуировки, по которым знающий человек может проследить весь криминальный путь владельца наколок, но о фашистской символике там нет ни слова.

Памятуя о танкисте, ветеране войны, об адмирале, у которого я был несколько часов назад, и о том, что скоро годовщина Победы, я, не сдержавшись, ткнул пальцем в сего представителя мира пернатых и спросил с плохо скрываемым отвращением, что сие означает.

— Это не твое дело, док! Делай свое дело, а то, что на мне наколото, не трожь!

— Извольте называть меня «доктор», и, по-моему, мы с вами на «ты» не переходили и на брудершафт не пили.

Он с оскорбленным видом заткнулся. Хорошо. Молчит, и ладно.

Быстро и кривя губы от омерзения, я написал направление в больницу и повез его в стационар. Личное отношение не должно мешать выполнять профессиональные обязанности. То, что я должен, я выполню, а вот сверх этого — извини, подвинься…

Прибываем в Мариинскую больницу (бывшая им. Куйбышева), открываю дверь машины.

— Выходите, пожалуйста. Проходите в приемный покой.

Сдав его медицинскому регистратору и получив вожделенную печать на историю болезни (привозя пациента в больницу, мы должны получить специальную печать, говорящую о том, что больной действительно доставлен, не потерян по дороге и сдан с рук на руки врачам стационара), выхожу подышать воздухом. На крыльце приемного покоя стоит мой знакомый, молодой парень в халате — хирург.

— Что привез?

— Острый живот.

— Мой клиент. Слушай, а что у тебя такое лицо, будто ты только что лимон с кожурой съел?

Я рассказываю про наколку. Лицо парня принимает такое же кислое выражение, как и у меня.

— Развелось гансолюбов, мать их! Давить их надо, сволочей! — произносит он мрачно. — А у меня дед на войне погиб…

Я киваю. Согласен.

Потом его лицо несколько светлеет, он принимает какое-то решение, пожимает мне руку и скрывается в смотровой, бросив мне на прощание:

— Не беспокойся, он свое получит. Хирурги, знаешь ли, могут по-разному смотреть.

Несмотря на мое отвращение, я не могу полностью заглушить в себе невольное сочувствие к этому человеку, которому в самом ближайшем будущем предстоит пережить немало неприятных минут.

 

 

* * *

Возвращаюсь на станцию. Отмечаю, что я не первый (врачи ездят на вызовы в порядке очереди: кто раньше приехал, тот и едет). Значит, можно прилечь.

— Не хочешь сегодня вечером чертовщиной заняться? — спрашивает меня вполголоса фельдшер.

— Можно, — задумчиво отмечаю я. — Но слегка.

Надо сказать, что таким образом мы договариваемся о покупке пары баночек напитка «Red devil». Я не большой любитель такой отравы, но порой хочется выпить подобную «ядовитую приятность».

Очередной вызов не заставил себя ждать. Переулок Гривцова, пятый этаж (я не сдержал протяжного стона), повод — «плохо».

— А кому сейчас хорошо? — вопрошаю я, спускаясь с крыльца станции и направляясь к машине.

Чудеса начались, как только мы приехали на адрес. Парадной с такой квартирой просто нет. Я сначала ищу вход с улицы (в вызове указано, что вход непосредственно с тротуара), нет ничего, похожего на подъезд; потом начинаю нарезать круги по двору (может быть, имели в виду — войти с улицы во двор; возраст пациентки — восемьдесят семь лет — позволяет сделать такое предположение); здесь парадные есть, но нужной квартиры не наблюдается. Телефон не отвечает, встречные жители не знают. Ко всему прочему в этом доме, как и во многих других в центре, квартиры идут не по порядку, а вразнобой. Несколько раз связываюсь по рации со станцией, там мне тоже не могут ничем помочь. Одним словом, вместо того чтобы заниматься оказанием помощи, я чертову уйму времени ищу подъезд.

Почти отчаявшись, я с досады дергаю дверь, обшитую вагонкой, на которой вообще ничего не написано, и — о чудо! — внутри оказывается дверь с домофоном и там же (идиотизм!) номера квартир. Одним словом, этот подъезд замаскирован так, что и Холмс искал бы его полдня.

Тяжело дыша, я взбираюсь на пятый этаж. Звоню. Никто не открывает. Стучу. Глухо. Очередной раз связываюсь со станцией и выясняю, что я должен зайти в другую квартиру, где мне должны дать ключи от ее квартиры, так как сама она открыть не может.

Так или иначе, спускаюсь в квартиру, где должен взять ключ, и открывают мне две совершенно глухие старухи в маразме, которые на мои дикие крики (иначе они не слышали) о том, что мне нужен ключ от девяносто девятой квартиры, который у них есть, отвечали: «Кто у нас есть? Кого вам нужно?»

Я отчаялся добиться от них чего-либо, снова стал звонить и стучать в искомую квартиру, и, естественно, безрезультатно.

На мой вопрос, что же мне делать, диспетчер дает мне приказ возвращаться на станцию.

Как я потом выяснил, позже позвонил ее сын из другого района (он-то как раз и вызывал) с претензиями. Поскольку на этот раз мы были в своем праве, ему объяснили, что, прежде чем вызывать врача, ему следовало бы либо приехать самому, либо другим способом обеспечить врачу беспрепятственный вход в квартиру.

 

 

* * *

Чертыхаясь, я спускаюсь к машине, и, вот досада, только успели отъехать, оживает рация, и до боли знакомый голос диспетчера произносит ненавидимую всеми врачами скорой фразу «Пишите!».

Я бросаю папку на колени, вытаскиваю из нее сигнальный талон, перевернув его, беру ручку и, неразборчиво из-за зажатого в зубах колпачка ручки, говорю: «Пишем».

Диспетчер оказывается прав — вызов совсем рядом. О счастье! — всего лишь второй этаж. Возраст двадцать лет, повод «плохо», то есть все что угодно — от похмельного синдрома и до смерти в присутствии (тьфу-тьфу-тьфу, боже сохрани!).

Пока мы едем, вспоминаю один замечательный по абсурдности вызов, бывший несколько месяцев назад. Вызов к девятнадцатилетнему пациенту (так и хочется сказать — «больному») по поводу «плохо с сердцем». Девятнадцать лет, сердце? Сомнительно.

Ну конечно, бывает всякое; в медицине, как говаривал один из наших профессоров, может быть все что угодно, но это скорее казуистика.

Что же мы видим? Сидит юноша с ноутбуком на коленях и, даже не скрывая, водит пальцем по строчкам на экране и по слогам, запинаясь, зачитывает нам вслух клиническую картину инфаркта миокарда. Как только компьютер был изъят, все жалобы волшебным образом прекратились. Мы посоветовали ему впредь сначала выучить искомый текст, а уже потом морочить врачам голову.

Прибыли. Улица Союза Печатников. Ну, естественно: как второй этаж — извольте, лифт в наличии.

Звоню в дверь, вылезает молодой парень — и первое слово:

— Поехали!

— Ты что, Гагарин? Куда?

— Куда угодно! Доктор, я вчера пил, курил, мы с подругой отдыхали, понюхали кое-чего, и теперь нам очень плохо, и у меня ужасно болит спина.

Все-таки я прошу его пройти в комнату и осматриваю его. Убеждаюсь в том, что помимо похмелья и остеохондроза ничего серьезного у него нет.

У него такая же подруга (язык не поворачивается назвать ее дамой), которая ходит по коммунальной квартире полуголой и мало что из ее прелестей остается доступно лишь воображению.

Я сделал молодому человеку укол анальгина с димедролом и оставил их наслаждаться обществом друг друга.

 

 

* * *

Вот наступает долгожданный час — семь вечера, и теперь мне полегче — ко мне приходит фельдшер.

На нашей станции есть так называемая транспортная машина, которая работает по перевозке больных (в ней только водитель и фельдшер) до семи. После этого в нее приходит на короткую вечернюю четырнадцатичасовую смену врач, а фельдшер обычно переходит к доктору, который днем ездил «соло».

Мы с коллегой отправляемся на вызов — тут недалеко, на набережной реки Пряжки. Заходим в квартиру, и к нам бросается некая дама лет пятидесяти, которая с порога одаряет нас таким запахом перегара, что хочется закусить. На вопрос «Что вас беспокоит?» последовал великолепный ответ:

— Хотите, я вам голой на столе станцую?

Мы с фельдшером в некотором оторопении смотрим друг на друга, а дама бежит в глубь квартиры, и вскоре оттуда раздаются звуки — какой-то ритмичный грохот, который с трудом можно назвать музыкой.

Больная (на этот раз я могу назвать ее так с полным правом) выскакивает из комнаты и начинает торопливо карабкаться на стол, одновременно стараясь избавиться от одежды. Я, понимая, что подобный стриптиз может сделать из нас с фельдшером импотентов на всю оставшуюся жизнь, торопливо направляюсь к выходу, слыша за спиной разочарованный вопль:

— Ну куда же вы?! Я ведь только начала!

Но мы захлопываем за собой дверь. Рома (так зовут моего сегодняшнего ассистента) говорит мне с усмешкой:

— Адрес верный — Пряжка, а вот с номером дома несколько напутали.

 

 

* * *

— Ну что, в магазин? За «чертями»?

— Можно. Но давай сначала отзвонимся.

— Давай. «Станция, сто шестьдесят третий, свободны».

Рация довольно долго шипит, потом говорит голосом Светы: «Запишите, Фонтанка, сто тридцать пять, квартира сорок три, первый этаж, двор прямо, восемьдесят шесть лет, плохо».

— Постой, постой… Что-то ужасно знакомое… Мы там уже бывали.

— Да она постоянно вызывает, — раздраженно бросает Рома.

Володя согласно кивает.

Вспоминаю — точно! Бабушка по фамилии Оларь. Она одинокая и поэтому считает, что все ей по жизни должны. То, что есть социальные работники, ей, очевидно, по фигу. Ее соседи регулярно вызывают ей врачей, потому что очень хотят быть добренькими за чужой счет, в данном случае за счет неотложки. Бабанька очень хочет в больницу, а о том, что направление должен выписать участковый врач, она слышать не хочет.

Приезжаем. Довольно долго ждем, пока она откроет дверь. Несколько примиряет нас с ситуацией лишь то, что первый этаж и карабкаться никуда не надо.

Открывает. Не говоря ни слова, отправляется в глубину квартиры. Мы за ней.

Заходим в комнату. Бабушка, кряхтя, садится на постель и протягивает нам руку ладонью вверх. Как я понимаю, она так просит нас померить ей давление. Я прошу Рому сделать это, а сам сажусь записывать паспортные данные и номер полиса.

— Давление сто восемьдесят на девяносто, — сообщает мне фельдшер.

— Что вы принимали от давления? — задаю я вопрос, заранее зная ответ.

— Ничего.

— Ничего. Я ведь был у вас неделю назад. Вот на тумбочке коринфар, рекомендованный мной в предыдущий визит. Почему не принимаете препарат?

— Мне будет легче, и вы меня не повезете в больницу.

Нет слов. Я пожимаю плечами, вкладываю ей в руку таблетку и, бросив «Под язык», направляюсь к выходу.

— Я по наивности полагал, что знаю обо всех основных глупостях, которые могут придумать больные. Выяснилось, что это не так, — задумчиво произносит Роман, идя за мной к машине.

— Дети природы, они же простые, как саксаул, они иначе не умеют, дети первобытно-общинного строя и древних, давно забытых рабовладельческих цивилизаций, — философски отвечаю я.

— Красиво говоришь, — констатирует он.

Естественно, в больницу мы ее не повезли. Ходить она то ли не хочет, то ли не может, а доброта соседей не распространяется до пределов поисков «насильников и потаскунов».

И вообще, если мы ее привезем в больницу, может быть (но не факт), ее и госпитализируют, но ко мне возникнут закономерные вопросы, так как ничего экстренного у нее нет, а с гипертонией по скорой в больницу не везут, за исключением гиперкризов. Зачем мне лишние проблемы? Лучше вызову ей на завтра участкового врача, может быть, он все-таки ее госпитализирует — в конце концов, это его работа, ему за это деньги платят (хотя какие это деньги?..).

 

 

* * *

Возвращаемся на станцию. А там дым коромыслом. На вечернюю смену пришел доктор Назаров. Эрудированный, умный и вместе с этим едкий, циничный, жесткий и все-таки очень обаятельный. Дело в том, что моя подруга Вика (кстати, настоящая ведьма, без дураков), которая тоже сегодня на смене, увидела, что он пришел на дежурство, и принесла из дома (она живет в пятидесяти метрах от подстанции) гитару и протянула ему инструмент.

— Ладно, — говорит он, легко проводя рукой по струнам. — Но позже. Вечером. — И, не обращая внимания на диспетчеров, которые все докладывают заведующей, говорит: — С вас, девочки и мальчики, коньяк, а с меня песни. Идет?

Возражений не поступает.

Так как в проекте коньяк, вопрос о «чертовщине» снимается сам собой. В итоге, когда мы прибыли на станцию после очередного бестолкового вызова, часов в одиннадцать, на столе помимо той бутылки «Бестужева», которую привезли мы, стоит едва початая бутылка «Старого Кёнигсберга» и неоткрытый «Кутузов».

— И как мы будем работать? — произносит чей-то неуверенный голос.

— Не хочешь — не пей! — резко обрывает его доктор Назаров. — Разливай.

Выпив и зажевав коньяк долькой лимона, он взял гитару и, бросив перед собой «Гимн Потерянной подстанции!», запел:

 

Нас называют нечистью,

Плюются через плечо,

Но у нас с удовольствием лечатся

И хотят лечиться еще.

 

О нас поминают шепотом,

Желают гореть в аду.

А мы выезжаем безропотно

Ко всем, кто попал в беду.

 

Словно дождавшись конца строфы, ожил селектор, и певец, и бо`льшая часть слушателей разъехались по вызовам. Впрочем, было ясно, что до утра никто спать не будет. Миша Назаров не так часто поет, чтобы пропустить такой случай.

 

 

* * *

Поздняя ночь. Так называемый час дурака (стилизация под японские «час быка… зайца» и прочее), он примерно с двух до пяти утра.

— Что же они вызывают в такое время?! Делать нечего? — спрашиваю я в пространство.

Роман и Володя отвечают мрачным молчанием.

Снова знакомый адрес. Вызывает не впервые, я был там несколько дней назад. Остеохондротические боли в спине, скандальные больные. Два дня назад эту двадцатидвухлетнюю бабу отвезли в больницу, откуда ее отправили домой.

Мы с фельдшером приехали сильно злые. Миша как раз начал петь смешные «скоропомощные» песни, и выезжать со станции, откуда доносились аккорды, порой прерываемые взрывами смеха, не хотелось жутко.

Еще нам неправильно дали номер «хаты»^[13], и в 3:50 ночи было самое время искать нужную квартиру. Мой фельдшер сразу пошел на конфронтацию, вопрошая: «Чего вы хотите от скорой в четыре часа ночи?! Кофе в постель, водки?»

В итоге мы отвезли ее в больницу на Елизарова, 32^[14], и единственное, что нас расстраивало, было то, что до пуска транспорта (а никто ее в больницу не положит, с остеохондрозом-то) осталось всего полтора часа. Впрочем, мокрый снег, холод и достаточно неудобное расположение больницы (относительно транспорта) частично примирили нас с ситуацией.

 

 

* * *

Вернувшись на станцию, мы обнаружили довольно-таки пьяную смену, лениво перебирающего струны Мишу и успели на последнюю лирическую песню о нашей работе, где о нас, сотрудниках скорой помощи, поется «Мы бессонные рыцари города…».

Тут Миша залпом допивает последнюю рюмку коньяка, откладывает гитару, к искреннему огорчению всех присутствующих, и совершенно трезвым голосом произносит:

— Всё. Хорошенького понемножку. Всем спать.

 

 

* * *

А вот спать мне совершенно не хочется. Парадокс. Если вызов, так рубит по-страшному, а если есть возможность отдохнуть, так сна ни в одном глазу. Ложусь, достаю данную мне на прочтение книгу, дилогию Карпенко о работе скорой в параллельном мире, и читаю первые строки, столь мне близкие и понятные:

«Я писал эту историю анальгином, аминазином и магнезией на оборотной стороне вызывных карт и нарядов на перевозку, немилосердно пачкая кровью и чернилами полы казенных халатов.

Она рождалась не в тиши писательского кабинета — в стылой кабине машины и закопченной курилке базы, на трудовых вызовах и пред грозными очами старшего врача, от которого я регулярно получал многочисленные нахлобучки».

Как знакомо…

И вот, сменив молочную муть рассвета, холодные лучи питерского весеннего солнца начинают пробиваться сквозь жалюзи. Скоро конец смены.

 

 

* * *

Но, естественно, под утро поступает вызов, «на сладкое». За час до конца смены. Я знаю, что никто нам сверхурочных за переработку не заплатит, и, подавив вздох, спускаюсь вниз за сигнальным талоном. Спорить бесполезно: на любое недовольство диспетчер сразу предлагает обратиться к заведующей, а это чревато.

Вызов на Грибонал^[15], бабушка восьмидесяти девяти лет, повод, как обычно, «плохо»; радует, что первый этаж, даже вход с улицы, что тоже приятно: не придется шариться по дворам с тяжелым чемоданом. Хотя, по совести говоря, чемодан за мной теперь носит фельдшер.

Подходим к адресу.

— Какое «дупло»? — спрашивает Рома.

— Сорок пятое, — отвечаю я, сверяясь с сигнальным талоном, на котором написан номер квартиры.

Открывает дверь девчушка лет четырнадцати, то ли внучка, то ли правнучка пациентки. Мы проходим в комнату, и там сидит совершенно седая величавая женщина, чем-то напоминающая Екатерину Вторую.

Осмотр показывает, что ничего серьезного у бабушки нет, и это очень радует, потому что опыт показывает — утренние вызовы обычно имеют тенденцию оборачиваться большими проблемами.

Разговорившись, я выясняю, что пациентка наша — бывшая коллега и окончила второй курс медицинского института в 1941 году. Потом двухмесячные курсы санинструкторов, и отправили ее не куда-нибудь, а в Севастополь. И там она воевала почти до самого конца его обороны. Рассказывала, как они перед уходом сжигали и взрывали склады оружия и боеприпасов, как ее вывезли на легендарном эсминце «Ташкент» и как она радовалась по прибытии в Новороссийск, думая, что самое страшное позади. Оказалось совсем иначе. Молодая санинструктор попала на Малую землю. Там было вообще пекло. И именно там осколок немецкой мины распорол ей ногу от бедра до лодыжки. Оказавшись в госпитале, она познакомилась с молодым военно-морским офицером, который тоже проходил там лечение. Они расстались. Она знала только имя и фамилию: Дмитрий Петров. И надо же, после войны они нашли друг друга и вместе уже пятьдесят четыре года!

Старушка с любовью посмотрела на бодрого деда, писавшего что-то за столом.

Дежурство на исходе, и я, вежливо попрощавшись, направляюсь к выходу. Оборачиваюсь:

— Спасибо вам.

— За что, доктор? — изумляется она.

— За жизнь, — отвечаю я и выхожу из комнаты.

 

 

* * *

Станция. Меня уже с нетерпением ждут диспетчеры и доктор, который пришел мне на смену.

— Здравствуйте, Елена Петровна.

— Здравствуй, Кирилл. Давай наркотики.

— Держите.

Захожу в сумочную и расписываюсь снова три раза. Как-то раз я забыл это сделать, и мне пришлось возвращаться обратно от метро. Написанные истории в специальную папку, написать отчет (сколько вызовов, сколько госпитализаций, количество диагностических мероприятий (ЭКГ) и прочая лабуда). Папку на место, на свою полку. Ну вроде осталось только переодеться. Убрать одежду в шкафчик и скорее к машине, а то уедет – и придется к метро своим ходом добираться.

Садимся с Ромой в салон, и я говорю:

— Знаешь формулу счастья после дежурства? Прохладный душ, теплая постель, горячая женщина и холодное пиво.

— Главное, не спутать температуру, — глубокомысленно говорит Роман.

— Спасибо за работу.

— Аналогично.

Вот и Сенная площадь, выходим из машины. К нем направляются водители и врач.

— Здравствуйте, Иван Фомич.

— Доброе утро, Кирилл. Как дежурство?

— Ничего. Спокойной смены.

— Спасибо.

Направляюсь к метро. Впереди два восхитительных дня безделья, а потом следующее дежурство…

 

---

1. Сейчас — ОСМП, отделение скорой медицинской помощи.

2. Так и только так называют свой автомобиль сотрудники скорой.

3. ЦАХАЛ — Цава хагана ле Исраэль (ивр.), Армия оброны Израиля.

4. Феназепам — лекарственный препарат, использующийся в качестве мощного успокаивающего, снотворного и противосудорожного средства.

5. Пряжка — Психиатрическая больница св. Николая Чудотворца на набережной реки Пряжки.

6. «Скворечник» (разг.) — Психиатрическая больница им. Скворцова-Степанова.

7. На улице Декабристов, дом 3, находится Максимилиановская больница № 28.

8. Данаиды — в древнегреческой мифологии пятьдесят дочерей царя Даная, сорок девять из которых убили своих мужей в первую брачную ночь. В подземном царстве они наливают воду в пробитую бочку.

9. Тридцатьчетверка — знаменитый советский танк Т-34.

10. Некоторые медали (в том числе упомянутые) имеют, подобно орденам, свой индивидуальный номер. Другие (например, «За оборону…») без номеров. Номерные медали имеют более высокий статут.

11. Мерцательная аритмия — вещь несмертельная, но неприятная, хотя бывает ее постоянная форма, когда люди годами с ней живут и умирают совсем от других вещей.

12. «Снять пленочку» (разг.) — сделать ЭКГ.

13. «Хата», «нора», «дупло» (жарг.) — так многие сотрудники служб, разъезжающие по вызовам, называют квартиры.

14. Елизарова, 32, — по этому адресу располагается городская больница № 23, бывшая Палевская.

15. Грибонал (петербургский жаргон) — канал Грибоедова.