ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

ЕЛЕНА БЕРДНИКОВА

* * *   

Мальчик-кальянщик и старый чайханщик

В марте дождливом у берега моря

Ждут «сезон рюсс» — ждут меня, точно ханши,

С ханом-тобой — ждут: традиции вторя,

Мы возвратимся, привычно челноча,

В рай оттоманский, где воры так редки,
Что оставляем на дни и на ночи

Белую виллу, калитки, секретки,

Не запирая. Пески просыхают,

Море, дымясь, после ливней очнулось.

Старый чайханщик все курит, вздыхает,

Мальчик-кальянщик все злей: не вернулась

Та светлоокая дама кяфира,

В руку вложил чью мундштук он с улыбкой.

В благоуханье шафрана и мирра

Даже не-взгляд пребывает уликой.

Тщетно. Напрасно.

                                    — Приедут другие!

Умерли, что ли, вы? Поиздержались?

Или бежали куда-то, нагие,

Взяв в чемоданы вселенскую жалость?

Жаль. Все синее вечернее море.

Месяц нисан — как по гальке ступает,

Движет предметы, и Турции флоре

Пай изобильный без мер отсыпает.

— Путь наш заткали листы мандрагоры,

Глубже врастают глазастые клубни

И не пускают нас в Таврские горы

Нам незнакомые мертвые люди.

Вам ли не знать, как бывает такое —

Край, где герои и боги погибли?

Аттис, Патрокл… Где вахканки «эвое»

Лесу кричали?

                           Приедут другие.

* * *

Так детство отодвинулось, как будто

Оно прошло не позже, чем в Египте

Эпохи фараонов. Я ведь помню

Жрецов надменных белые одежды

И праздники весны, разлива Нила.

В гербе колосья — символ тайной ложи

Ну или просто символ справедливых,

И алую простую пентаграмму

Увидеть можно ожидать везде.

Цивилизация приречная, ночная

(В воде прозрачной — хлопок, рис и рощи)

И темная — при солнцепочитанье,

И озаренная природой вопреки

Ее любому «вопреки природе».

Прощай! И стой в душе как монумент

Великой затерявшейся попытке.

Песок, песок тебя заносит

Сквозь порнотрэш позднейших подражаний.

Но уж никто не наплоит так хлопок

Набедренника светлый и тончайший,

Есть много житниц мерных, но беседу

Жрец об Амоне, нет, не поведет.

НА ВОЛОГДУ  

Лес поваленный, непроходимый,

Наваждения тонких берез

Высоки. Этот сумрак родимый,

Эти чащи без птиц и стрекоз.

Понедельник. Сентябрь. Через трассу 

Протянулась неровная тень.

Солнца свет красоту и прикрасу

Уделяет лесной черноте.

У опушки прозрачный кустарник

Содрогается, желт и дрожлив.

Облака многоярусны. Сталь в них

Созерцает безмолвие нив.

Чей здесь разум, в вещах заточенный,

Чей язык так со мной говорит?

Кто стоит меж стволов, не прощенный?

Я пойму. Повтори, повтори…

* * *

Ходить в спортзал, пить антидепрессанты

И раф лавандовый в ночном бистро хлестать

В пустынном Камергерском, где все Санты,

Все Клаусы — давно уж релоканты

И начинают с чистого листа.

А ты в молчании среди иллюминаций

В морозной нереальности скорбишь

За мраморным столом в театре наций —

В родной Москве — твоей с пометкой «бывш.».

Нет, боли нет. Но, точно от ушиба,

Кровь отлила: так бледен ты, бледна.

Как строг твой город. Снег — танцовщик Шива,

Прыжок балетный над аркадой дня.

Холодные соборные мечети,

Небритость модных пафосных парней:

Они — не ты — эпохи этой дети,

Ты — стебель — мытарь, мученик корней.

Твой чеховский полифоничный город,

Где вечен отзвук лопнувшей струны,

Давно плывет по компасу Негоро,

Но помнит все пророчества, все сны.

Какая мощь, как ораториально

Звучала здесь недавно; был ты юн,

Юна. Это вчера было, реально,

Но не вошло ни в эпос, ни в статью.

Не размотав кашне, не отнимая

Рук от огромной чашки с флэт уайт,

Потупив голову, ты здесь звезда немая;

Так расскажи, что вещи здесь таят.

История, война, «Луи Виттона»

Уход и ночи лед и чернота.

Закрытые витрины. Призрак тона…

Что родина? Упорный поиск тона,

Впитавшегося в твой гомеостаз.

Друзья уехали. Ты остаешься дома.

Бог весть, что приведется пережить.

Москва стоит, строга, едва знакома.

Мосты, кариатиды, этажи…