ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

 

Татьяна БЕК

ОГРОМНЫЙ ПОДРОСТОК

К портрету Евгения Рейна

На мой взгляд, Рейн наиболее значительный
поэт нашего поколения, то есть поколения, к ко­то­рому я принадлежу…

Иосиф Бродский. 1988

 

А кто есть Рейн для поколения идущих вслед? А чем он отличается от поэтов своего поколения? А что он значит для меня лично?

Попробуем разобраться.

 

Поэт милостью Божьей — бурлящий стихом и в жизни удивительно на свои стихи похожий — Евгений Рейн до середины 1980-х, то бишь до своего почти пятидесятилетия, книги, напечатанной типографским способом в родном отечестве, не увидел. Печатные страницы почти полностью были отданы «лироэпикам» иного толка, о которых с саркастической серьезностью и убийственной иронией сказал Фазиль Искандер: «Идеологизированный писатель старается писать так, чтобы понравиться главному носителю идеологии... Он, писатель идеологизированный, рисует человека на фоне конечной цели идео­логии, этой вечности для бедных».

Евгений Рейн, один из самых славных и любимых читателем лириков современной России, сотворил свою собственную неидеологизированную вечность, и к нему применима ахматовская формула из стихотворения «Поэт»:

 

Он награжден каким-то вечным детством,

Той щедростью и зоркостью светил,

И вся земля была ему наследством,

А он ее со всеми разделил.

 

За последнее десятилетие у Рейна вышло много книг, назовем основные: издание нью-йоркского «Эрмитажа» — избранное «Против часовой стрелки» (1991) с предисловием Иосифа Бродского; сборник «Нежносмо...» (М., 1992) с иллюстрациями Александра Харитонова; книга поэм «Предсказание» (М., 1993); сборник «Балкон» (М., 1998); книга «Арка над водой» (М., 2000), соединившая стихи хрестоматийно отобранные и совсем свежие…

В 1996 году Рейн, как ни странно, получил Государственную премию России. Справедливость восторжествовала — поэт оценен и услышан широко, но сколь позд­но, с какими потерями для читателя прежде всего!

 

Пока соцреалисты пекли многотиражный пирог, Рейн — поэт редчайшей одаренности — испытывал свой сокровенный талант журналистской, сценарной и прочей поденкой, упираясь взглядом и слухом в однообразный пейзаж:

 

От Октября до Мая провис один кумач.

Вставай, страна родная, под пионерский плач.

 

Точно фиксируя горестные и абсурдные приметы той современности, поэт не пылал бунтарской ненавистью к государственной машине, к душным лабиринтам ее местно-кафкианского замка. Он с барственной кротостью и гордым смирением разделял общую участь. Его протест против тоталитарной доктрины выражался в лукаво-юродивой неподчиняемости тому самому идеологизированному сознанию, о котором пишет Искандер (не секрет, что Рейн является прототипом искандеровской, одноименной процитированному стихотворению Ахматовой, повести «Поэт»). Сохранить себя Рейну — помимо дара и интеллекта — помогло вечное спасительное детство, которое и на склоне лет отличает подлинного художника от дошлого приспособленца-имитатора. Причем детство это было неблагостным, сиротским, сразу угодившим во всенародную трагедию, о чем поэт, сочетая первозданную свежесть зрения и горестную зрелость ретроспекции, напишет в пронзительном наброске «Сорок первый» (название, как это часто бывает у Рейна, полемически отсылает нас к кинематографу):

 

...был мой дядя неудачник…

Папа был убит под Псковом,

без ноги вернулся дядя.

Мы стояли на платформе…

В сорок первом… в Ленинграде…

 

Вот откуда родом этот поэт: такова его пожизненная платформа.

 

Внутренне одинокий, ибо остро единственный, автогерой Рейна редко предстает в одиночестве: он всегда в кругу людей, в толпе, на торжище, на площади, в переулке. Он независим и в то же время не отторжим от человеческой общности:

 

Зачем же врать — я шел со всеми,

Безумен, счастлив, неуклюж!

 

Ни один современный российский поэт с такой дерзостью и рьяностью не вводил в лирику повседневный быт; и нищую красоту глухой периферии, ее грязь, сор, ветер; и абсурд городской коммуналки, где «было от пол-литра так близко до ножа»; и грубую доброту с дивной тарабарщиной. Причем, если поэты «лианозовской школы» — от Сапгира до Холина — показывали этот обиход с ерническим отстранением, то Рейн давал его в отображении оголенном, но при сем романтическом, во всей бедственной прелести. Старики и молчуны, инвалиды и безумцы кажут нам в стихах Рейна свою прежде мало кем замеченную стать и грацию… Кстати, тринадцатилетним подростком Рейн играл в футбол на первенстве района и был (мистика судьбы — в любом ее повороте) центральным защитником. Эту собственную участь поэт обдумывает в верлибре «Цветущий май», который я ради экономии места процитирую как ритмическую прозу: «После матчей я шел пешком к себе на Фонтанку полтора часа. Нельзя было подступиться к трамваю, даже на «колбасе» не было места. Вот почему я остался защитником навсегда. В мое время защитники далеко от ворот не отходили, я и теперь не делаю ничего такого — вечно около своих ворот. Что такое защита? В словаре сказано: это значит оберегать, охранять, отстаивать, заступаться, не давать в обиду, закрывать, загораживать, охраняя… (Здесь и далее курсив в цитатах мой.) Защитники — особые люди, свой у них гороскоп, свои привычки, даже язык у них свой». Не о футболе — о поэтической доле сказано.

 

Поэзия Рейна персонажна — в этом ее специфика. Он сам о себе говорит так: «Отрезок между прозой и поэзией — это лучшая почва для моей лирики. Мне нельзя сеять на традиционном, то есть на археологическом уровне, не могу разметать чернозем жизни и, погрузившись на метр в чистое искусство, помещать зерна туда. Не прорастут»… Игра меж поэтическим и прозаическим, меж мировой культурой и «низкой» материей повседневности, меж традицией и выбросом в неизвестное причудливо воплощается и в пространстве поэм Рейна, балансирующих меж белым стихом и верлибром… Книгу поэм он задумал написать году в 1974-м. Уже тогда придумал название — «Предсказание» — и сразу понял, что нужна абсолютно новая форма. В то же время Рейна, повторяю, бесконечно занимала прозаизация стиха с сохранением всего внутриэнергетического потенциала поэзии. То есть так, чтобы не переходить границу прозы. Он (знаю это по бесконечным, вот уже четверть века длящимся и драгоценным для меня разговорам с Рейном) погрузился в замечательные белые стихи, выделяющиеся в русской поэзии: «Обезьяна» Ходасевича, шедевры из книги Кузмина «Форель разбивает лед» и до некоторой степени (только до некоторой) поэмы Луговского из книги «Середина века». И Рейн начал пробовать на разные лады свой белый стих, который требует необыкновенной виртуозности (если монотонно чередовать белые строчки, это рискует стать невыразительным). Наш поэт придумал такую «раздвижную строку», чтобы звучал не только пятистопник, но и шестистопник, семистопник, чтобы вводились облегчения и утяжеления (то есть пиррихий и спондей)... Дальше — слово самому Рейну (нашу с ним обширную беседу можно прочесть в моей книге «До свидания, алфавит» (М., 2003)): «Судьба мне благоприятствовала. Я уехал на месяц в Киев, была зима, мягкая, прелестная зима. Мне сняли номер в гостинице «Ленинград», и у меня практически не было знакомых — не с кем было убивать время. Я купил целый ящик сухого молдавского вина (удивительно вкусное красное вино!) — ящик! — и за две недели написал пять или шесть этих самых белых поэм… Прошли годы. Я написал еще поэму «Алмазы навсегда», потом — «Мальтийского сокола», всего, кажется, десять белых поэм. И я понял, что я для себя это исчерпал и форма как бы сносилась. Что необходим новый поворот. И я написал поэму «Вермеер» — может быть, менее удачную, но я через нее вернулся к принципу Маяковского, когда поэма состоит из разных кусков — каждый со своим ритмом и своей строфикой. Главы-мозаика... Всего я написал пятнадцать поэм».

Утверждаю, что Рейн — единственный современный поэт, одолевший границу меж отдельным пространным стихотворением и поэмой-мозаикой. Сотворитель нового ритмо­жанра.

 

Ефим Эткинд в свое время опубликовал статью о рейновских поэмах «Я вырастал в забавнейшее время...» («Литературная газета», 31 мая 1995 г.), дав ей подзаголовок — «О двух «четверках». Исследования Ю. Лотмана как ключ к стихам Е. Рейна». В этой статье автор, в частности, сравнивает пушкинский кружок лицеистов с его идеалами и бытом (он отмечает: важнейшей чертой этого круга был «культ братства, основанного на единстве духовных идеалов», экзальтация дружбы и идущая отсюда праздничность, ибо «праздник всегда связан со свободой») — и, с другой стороны, коллективный портрет круга учеников Ахматовой и адептов неопетербургской поэзии, зафиксированный Рейном. Эткинд напоминает нам: «Сам Евгений Рейн родился в середине 30-х, Иосиф Брод­ский младше на пять лет; другие члены «ахматовской четверки» примерно того же возраста. В жизнь и литературу они вступили вместе, подобно четверке лицеистов 175 лет назад. Ощущение братства связывает родившихся в 30-х годах нашего столетия с их далекими предшественниками. Правда, оно оказалось хрупким…» (Поясним: хрупким, ибо двое — Бродский и Рейн — резко опередили соседей по четверке, чем, как водится, вызвали завистливое отторжение.) Общая черта ахматовцев с пушкинцами — переполненность стиховыми воспоминаниями и реминисценциями. Герои рейновских поэм, молодые люди, пропитаны поэзией предшественников и старших современников: Пастернака, Мандельштама, Ходасевича, Ахматовой, а также стихами друг друга. Причем у Рейна, надо это подчеркнуть, цитаты очень часто — по-разговорному иронические.

Весьма убедительно развернуто Эткиндом сопоставление поэмы Рейна «Няня Таня» с пушкинским образом Арины Родионовны. Именно няня Таня, прошедшая раскулачивание и немецкий плен, посвятила будущего поэта в главные таинства духовного бытия: «...Я все тебе скажу. Что ты была права, что ты меня / всему для этой жизни обучила: / терпению и русскому беспутству, / что для еврея явно высший балл...»

Подчеркивая новаторство рейновских поэм, Эткинд пишет, что автобиографиче­ский рассказ в стиховой форме получил распространение лишь в ХХ столетии — прежде этого почти не делали… Только в ХХ веке стали рождаться такие поэмы, как «Первое свидание» Андрея Белого, «Возмездие» Блока, стиховые повествования о своем детстве Вяч. Иванова, уже позже стихоповести С. Липкина («Вячеславу. Жизнь переделкин­ская»), белые стихи Иосифа Бродского — о судьбах соучеников («Школьная антология»)… «Поэмы Рейна, — пишет Эткинд, — ближе всего к этому циклу Бродского: они и написаны чаще всего тем же белым ямбическим пятистопником, то и дело отступающим от регулярности. Стихи позволяют иначе сжать реальность, чем проза, требующая последовательной аналитичности и более или менее выдержанного стилистиче­ского единства.
В стихах можно соединить самый простой рассказ с загадочно-метафорическим прорывом в душевные глубины — ни в какой прозе такие сопряжения невозможны».

Именно в этих стихах Рейна созрели прозы пристальной крупицы: с начала 1990-х он — блистательный мемуарист, рассказчик, эссеист. Его прозаические книги «Мне скучно без Довлатова» (СПб., 1998) и «Заметки марафонца. Неканонические мемуары» (Екатеринбург, 2003) — уникальные образцы абсолютно самобытного и новаторского жанра, который сам автор не без самоиронии определил так: «аллея монументов — правда, не все они из бронзы».

 

В те же годы в поэзию Рейна властно вошла история, ее декоративный театр. Это опять же быт, но на сей раз быт исторический. В этих стихах живут и движутся в направлении гибельного катарсиса тени большевизма... Тотальная бесовщина ХХ века переплетается с ежедневными земными делами людей «внеисторических». Но и тех, и других неумолимо поглощает исторический рок:

 

И все это отрада — встают, поют заводы,

и дед в большой артели народу тапки шьет.

А ну, еще полгода, ну, крайний срок — два года —

и все у нас наденут бостон и шевиот.

Но в темном коридоре, в пустынном дортуаре

сжимает Николаев московский револьвер,

и Киров на подходе, и ГПУ в угаре,

и пишет Немезида графу «СССР»...

…А я стою и плачу. Что знаю, что я значу?

Великая судьбина, холодная земля!

Все быть могло иначе, но не было иначе,

За все ответят тени, забвенье шевеля.

 

Немезида — греческая богиня возмездия, которая, как известно, изображалась с весами и уздечкой, с мечом и плетью, с крыльями и колесницей. Они символизировали контроль, возмездие, кару. Возникшая в этих стихах богиня (заметим — нам это дальше пригодится, что она у поэта сатирически осовременена и мыслит под стать советскому бюрократу), как никакая другая верховная сила, музе Рейна чужда. Он никого никогда не контролирует, не судит, не карает. Разве что себя самого — бесконечно. Как, впрочем, и любой неподдельный интеллигент.

Ни у одного русского поэта мы не найдем такой естественной оксюморонности — то есть сведения воедино, казалось бы, прямо противоположных слов, состояний, оценок. Порою это выражено кратко: правда неправды, женственность мужества, белая темнота. Порою — развернуто, что мы проиллюстрируем лишь несколькими из множества возможных примеров: «Бушует европейская погода — / светлым-светло или темным-темно…»; «Может, это будет слишком рано / или поздно»; «Жили мы дивно и жили ужасно»; «Что же теперь роптать на прилив и отлив?». И наконец: «Я хотел бы умереть с тобою? / Нет и да». Натура поэта настолько чужда максимализма и категоричности, что постоянно мечется меж полярностями и упорно двоится. Таким образом, это единство противоположностей предстает в стихе Рейна (опять прибегнем к формуле его великого учителя — Анны Ахматовой) нарядно обнаженным. Посему наш любимый поэт-современник оставляет за собою прерогативу показывать мир и дух в их ускользающей сложности, не судя и не вынося однозначных приговоров.

Оксюморонен сам характер, явленный в лирике Рейна. Это его парадоксальный нрав — сплав кротости и удали, терпения и гибельной дрожи, оскорбленного сиротства и связи с миром. А если не вполне всерьез, то повторю определение, данное Рейну одним знакомым: «Он — смесь Ноздрева и князя Мышкина».

 

Теперь рассмотрим отношения Евгения Рейна со временем и пространством. Ключ к его личному «хронотопу» — глубинная ностальгичность зрения. Он даже недавнее (а порою — сиюминутно протекающее) видит с огромной дистанции, любому пустяку придавая исторический и космический масштаб. Рейн смотрит на «здесь и сейчас», заранее тоскуя по следующему мгновенью, когда нынешнее станет прошедшим: «И это не только благо, но это и наказанье, / ибо придется уехать, припоминая все это». Тоска заведомой утраты сменяется восторгом перед всесильем данной нам с детства памяти: «И встанут года из развала, / и прошлое сбудется впредь» (еще один парадокс: о прошлом поэт говорит в будущем времени — чудеса лирической грамматики). Только Рейн может сказать так:

 

Сто лет тому назад в гостинице районной,

с палаткою пивной в одно объединенной,

мы жили вместе с ним… <...>

Автобус привозил экскурсию из Пскова,

в соседнем номере два дюжих рыболова

горланили «Варяг», а местный пионер

играл побудку нам на собственный манер.

 

Заметим, как естественно сосуществуют в урбанистическом пейзаже знаки далеких друг от друга эпох и социальных устройств: древняя ли Русь, советские ли приметы, — и все это гротескуется сказочным зачином «сто лет тому назад», ненавязчиво отсылающим читателя к великому колумбийцу Маркесу («Сто лет одиночества»). Границ нет и не может быть — Немезида, напоминаю, пишет графу «СССР»; «ушивают штанины стиляги-подлюги/ и рифмует гекзаметры новый Гомер»; «новый Иерусалим — это ВДНХ»; «Сетунь разливается за Летой»… Именно здесь ключ к той креативной загадке, которую намечает, обращаясь к творчеству Рейна, Е. Невзглядова: «Повод для стихов у Рейна может быть на удивление незначительным: внезапное впечатление и явившаяся мысль, будучи даже совсем пустячными, имеют подспудную связь с самыми важными, ключевыми моментами и представлениями, составляющими систему ценно­стей поэта».

 

Особая тема — страсть Рейна к путешествиям, неважно — каким: на трамвае по Ленинграду (можно на речном — по Фонтанке), или в Италию, или в Америку, или в Узбекистан, в Грузию, на Камчатку. В одном из стихотворений он обзывает жизнь «однократной кругосветкой», а в другом утверждает:

 

И дальний перестук,

что возле трех вокзалов, —

последний близкий друг

всех павших и усталых.

 

На мой вопрос, что именно поэту дают ближние прогулки и дальние странствия, Рейн ответил однажды так:

— Путешествие — это не только поезд или самолет, это новые пейзажи, другие люди, другие обычаи... Я, например, очень люблю музеи, но не краеведческие, а такие... Собрания живописи, галереи. Но главное, в путешествиях есть что-то легкое, что меня манит: случайные разговоры с попутчиками. Обожаю сидеть в чужом городе в кафе. Я такой «бульвардье» (от слова «бульвар»), мне всегда путешествия помогали писать. Бывали просто уникальные случаи. Когда я был в Италии в первый раз — через неделю я начал писать (а был я там месяц) и писал только об Италии, такой «дневник путешествия». Хорошо ли, худо ли, — написал книжку «Сапожок». А вообще, путешествия поворачивают мой мозг в особую сторону — чувствую себя легче. И с людьми лучше схожусь, и настроение у меня хорошее. Еще Гоголь говорил: «Дорога лечит» — и если ему становилось тошно до психоза, то он сразу садился и уезжал. Для меня путешествие — это благо и лекарство…»

Не отсюда ли — особенность рейновского словаря, который изобилует поездами, автобусами, грузовиками, последними электричками, лодками, моторками, пароходами, парусниками, катерами, бригами, а также тарахтящими вместе на взлетной полосе истребителями и серафимами (перечень можно продолжать почти бесконечно), — они несут в этом мире нагрузку как метафоры движения, так и символа пути. Зачастую далекие города и «края света» плавно переходят у Рейна в образы искусства: «И дрейфует Папанин у полярных торосов, / и рисует голубку формалист Пикассо». Или: «Венеция цвела сиреневым, что Врубель».

 

Живопись вообще занимает огромное место в поэзии Рейна: он любит, импровизируя, писать стихотворные вариации на темы Дюрера, Модильяни, Рембрандта, Дега или Малевича. И он не просто любуется в стихах полотнами художников — он признается в любви к чернорабочей ипостаси их ремесла:

 

Люблю я мастерские, скипидаром

пропахшие и лаком, где висят

грунтованные свежие холстины,

где масло, и гуашь, и акварель…

 

Но главное, что он, наш певец, черпает из мировой живописи собственно поэтические средства для выражения цветовой гаммы и пластики мира: «Против дома Кваренги / сел я выпить вина.  / Словно на акварельке / уплывала Нева»; «а на западе в тумане / солнце — клюквенный мазок»; «огонь летит над грязной белизной»; «желт ампир, и воздух матов»; «автопортрет в проточной воде»… И так далее. Словом, Рейн — не иллюстратор, а на наших глазах творящий импрессионист, он же — передвижник (опять почти оксюморон).

А сколько в стихах Рейна одомашненной и прирученной поэзией музыки! Кто-то свистит ему танго «Соловей», и звучит «труба Армстронга» (его Рейн именует чернокожим архангелом); и «душит Шубертом давний сплин»; и «Скрябин по клавишам бьет»; и «на разбитом рояле запавшие клавиши, / по которым мальчишеский марш проходил»… А вот еще важнейшая для художественной философии Рейна строка: «Музыка жизни — море мазута» — снова перекрестье резко отдаленных стихий. Рейн-смысловик постоянно ныряет во влажные недра слова, как музыкант, и оно начинает у него именно звучать, а не значить: «граница, гробница, грибница — / мерещатся ночью слова». Или: «о, ино­странное слово среди пароходного шума!»… Слово у Рейна часто жертвует семантикой ради природного звука: «Я слышу крик полночного орла — / последнее напутственное слово…»

С годами крепнет тяга Рейна к мягкому (без «дыр-бул-щылов») словотворчеству. Его неологизмы (например, «нежносмо», сотворенное поэтом из половинки романсовой строки «…нежно с морем прощалось…» — по лекалу слова «письмо») или, по его определению, «самодельные слова» почти не бросаются в глаза: легкотяжелая штора; вокзальство; нежняночка; листописаниеКак тут не вспомнить дивное слово «тихотворение», созданное Бродским и окликнутое Рейном в обращении к памяти грандиозного младшего друга «24 мая»: «Как могло, так прощалось — от стихотворения к тихотворенью — / майской ночью, помешанной только, но не вовсе безумной».

Писано уже о самобытности рейновских рифм: они разом и полные (редко — корневые или усеченные), и неповторимо асимметричные изнутри: Нева — вина; обледенело — налево; Кваренги — акварельки; повилика — половинка Таким образом, на всех музыкальных уровнях рейновской поэтики мы наблюдаем плодотворный синтез фольклора и авангарда, как в классическом джазе.

Вообще восприимчивость поэзии Рейна к магии и попросту к лабораторным навыкам иных искусств поразительна. Из архитектуры он черпает приемы композиции, из кинематографа — секреты сменяющихся планов, из фотографии — виртуозную возможность остановить мгновенье и вырвать из житейского хаоса опорную деталь.

Если же говорить о доминирующем жанре в поэзии Рейна, то это, конечно, элегия, но не сельская, как это водилось во времена Жуковского, а исключительно городская. (И, добавим, всегда со «вспрыскиванием» из иных жанров — то из оды, то из баллады, то из песни.) Недаром Иосиф Бродский, с проницательно­стью и любовью представляя Рейна читателю, называет его «элегическим урбанистом». При этом Бродский, размышляя об изуродованности любой поэтиче­ской судьбы в России ХХ века, — что стало здесь нормой, — предостерегал своего друга от несдержанности и надрыва, от преувеличенной иронии и форсированной искренности. «Именно поэтому, — пишет он, — хочется положить ему на стол Вергилия или Проперция». Выходит, Бродский желал бы охладить и гармонизировать речь Рейна. «Человек, живущий в империи, — утверждал он, — тем более в разваливающейся, не много потеряет, отождествив себя с теми, кто в сходных обстоятельствах две тысячи лет назад не позволил себе впасть в зависимость от творящегося вокруг и чья речь была тверда. Последнего, впрочем, Рейну, чей голос звучал и не пресекся в эпоху имперского окостенения, не занимать».

Хорошо. Пускай Вергилий и Проперций полежат у Рейна на столе (хотя где — стол его вечно завален газетами, журналами, альбомами, программками, рукописями юных учеников, черновиками, фотографиями, письмами — всем этим жалким и великим мусором жизни). А я думаю о другом. О поэзии как акте самоврачевания и, вслед за тем, врачевания собою других. Однажды Рейн рассказал мне, почему он вообще начал писать стихи. Лет до четырнадцати он страдал сильными приступами бронхиальной астмы. И когда шел в школу по набережной Фонтанки, то быстро начинал задыхаться. Со временем он инстинктивно нащупал способ сопротивляться удушью: стал ритмически произносить первые попавшиеся слова. Ему становилось легче...

— А потом, — спросила я Рейна, — когда ты писал уже настоящие стихи, тебе тоже дышать становилось легче?

— Да, конечно, — ответил он. — Потому-то я их, несмотря ни на что, и писал.

 

P. S. А закончить эти заметки я позволю себе собственным стихотворением, написанным в конце 80-х уже окончившегося столетия. Это не только посильный портрет моего друга, но и, простите за дерзость, попытка очертить в стихах силуэт его уникальной музы.

* * *

Я все тот же, все тот же огромный подросток

С перепутанной манией дела и гнева…

                                                                   Е. Рейн

 

Ты, надевший впотьмах щегольскую рубаху,

Промотавший до дыр ленинградские зимы,

Ты, у коего даже помарки с размаху

Необузданны были и непоправимы,

 

Ты, считая стремительные перекосы

Наилучшим мотором лирической речи,

Обожая цыганщину, сны, парадоксы

И глаза округляя, чтоб верили крепче,

 

Ты — от имени всех без креста погребенных,

Оскорбленных, униженных и недобитых —

Говоришь как большой и капризный ребенок,

У которого вдох набегает на выдох,

 

Ты — дитя аонид и певец коммуналок —

О, не то чтобы врешь, а правдиво лукавишь.

Ты единственный (здесь невозможен аналог)

Высекаешь музыку, не трогая клавиш.

 

И, надвинув на брови нерусское кепи,

По российской дороге уходишь холмами,

И летишь, и почти растворяешься в небе

Над Москвою с ее угловыми домами.

 

А вернешься — и все начинается снова:

Смертоносной игры перепады и сдвиги,

И немыслимый нрав, и щемящее слово.

И Давидова грусть, и улыбка расстриги.

Презентация новой книги Елены Дунаевской "Входной билет" переносится.
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
2 декабря
Джу и Еж в "Звезде".
Юля Беломлинская и Саня Ежов (баян) с программой "Интельские песни".
Вход свободный.
Начало в 19 часов.
Смотреть все новости

Подписку на журнал "Звезда" на территории РФ осуществляют:

Агентство РОСПЕЧАТЬ
по каталогу ОАО "Роспечать".
Подписной индекс
на полугодие - 70327
на год - 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.
Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru