ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

МИХАИЛ ЕФИМОВ

Дягилев. Постскриптум

 

Ключевский когда-то писал о «столь обычном и печальном виде бессмертия — тревожить и ссорить людей и по смерти».

У Ключевского речь шла о столетней дистанции со дня смерти. У Дягилева миновал юбилей рождения. Но все ж таки — бессмертие? И, значит, печальное? Он ведь, Дягилев, — тревожит.

Это как у Кузмина в дневнике: «Что же было?» Что это было, кто?

Антрепренер? Продюсер? Человек-опера-балет? Вдохновитель и инициатор? Катализатор? (И всё — «выдающийся».)

Всё так, и под это всё, конечно, подверстываются «Русские балеты» и Русские сезоны, «Весна», Нижинский, фотографии с белой прядью, мемуары и много мелованной бумаги с репродукциями тех самых сценографий и костюмов.

Бумага (мелованная) столь хороша, да еще с футлярами и суперобложками, что и впрямь — загляденье. Объяденье.

Дягилев со всеми своими мифологиями и патологиями настолько рельефен («ярко и запоминается»), что ничего придумывать о нем не нужно: он сам все придумал.

Сам все придумал, и благодарные (чаще, впрочем, неблагодарные) потомки это собирают, сверяют-проверяют и наклеивают бирки.

Потом, конечно, очередные выставки и каталоги и, в общем, опять мелованная бумага. Так что, все дело в ней?

Кажется, что Дягилев и приехал из своей Перми в Петербург и Париж только для того, чтобы все замечательные, но разрозненные (и живые и мертвые) не пропали поодиночке, а взялись за руки и содеяли этот самый пресловутый Gesamtkunstwerk.

Гезам, впрочем, и впрямь был (даром что Дягилев вагнерианец). Вот только был ли он предрешен как музыкально-театральный?

Нет, конечно. До того как стать магом (кощеем или как угодно) Русских сезонов, Дягилев ведь и журнал издавал, и живопись собирал-экспонировал, и композитором быть собирался, и Императорскими театрами намеревался командовать.

То есть жизнестроительная стратегия всегда была одинаковая: «овладеть процессом, возглавить движение и победить» (чем не Ленин?). Стратегия — одна, подручный материал — менялся. «Возглавить и победить». (Любой ценой.) «How to Win Friends and Influence People».[1] И не просто — друзей. Тут, странным образом, опять Ключевский: «Он надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и <…> водворить в России европейскую науку, народное просвещение как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно».

И чтобы — это уже к Дягилеву — этот свободно-сознательный раб был тебе другом и признавал твою художническую правоту.

То есть чтобы быть не только владельцем крепостного балета, но и его признанным самими рабами художественным руководителем. (Карабас-Барабас?) Неслучайно уже умирающий Дягилев рассказывал (сочинял) Маркевичу о своих предках, владевших крепостным театром. Отсюда все эти купюры в чужих нотных текстах, которые Дягилев считал себя делать едва ли не обязательным. Еще бы не обязательным. Иначе как тогда творящий раб поймет, что только его владелец обладает знанием высшей художественной, а не административной лишь правды?

Рассказ о предках-крепостниках с театром обнаруживает и еще одно важное о Дягилеве.

Он себя с этими крепостниками если не отождествлял, то чувствовал органическую связь (хоть история и была выдуманной). Или вернее так: хотел чувствовать. Дягилеву его родословие было дорого не только в приватно- семейном ключе. Сын разорившегося отца, он знал, что` такое угроза выпасть из общества. И он всем своим «овладеть и возглавить» доказывал не себе лишь, но окружающим, что он — есть, со всеми положенными привилегиями.

Это, конечно, было его одержимостью. И неслучайно, что эти самые окружающие часто видели в Дягилеве совсем не то, что предполагал он сам в сословном смысле. Не барские причуды, а купеческую («купецкую») лихость-удаль.

Serge de Diaghilev потрясал Европу не как русский барин, а как какой-нибудь купеческий сын из снежной России, с «мильонами» (которых не было) и амбициями смышленого туземца. И конечно, слабость Дягилева к аристократии «с именами» (и мильонами, уже настоящими) выдает тайное, но постоянно ощущавшееся самим Дягилевым неравенство. Они ему, понятно, в подметки не годятся, но «класс А» — это презираемые они, а не великолепный он. Да и денег просит у них он, а не они у него. И как давно сказано Лидией Гинзбург, «чтобы быть выше чего-то, нужно быть не ниже этого самого».

И еще о крепостном театре. Дягилев, со времен своей живописно-выставочной молодости знавший и любивший XVIII век (и к нему в итоге вернувшийся), остался этому XVIII веку чужим. Сам он был детищем второй половины XIX века, потому его первые и самые устойчивые привязанности — Чайковский и Гуно и композиторствовать он намеревался под сенью Шабрие.

Впрочем, тут опять — Вагнер, что усложняет почти готовую схему. (Не будь этого усложнения, Дягилев начал бы походить на фигуру едва ли не фарсовую.)

Во всей деятельности Дягилева тайно, но неизменно ощущается борьба с чувством собственной неполноценности. Иначе сказать, ее сублимация, преодоление и возведение своих недостатков в достоинства.

И это не только сюжет о разорившемся отце. Это и о петербургских друзьях (ставших «Миром искусства»), смотревших поначалу на «Сережу» как на провинциала (и он им этого никогда не забыл). И об императорском Петербурге, манившем, прикармливавшем и унижавшем Дягилева как никто. И о светских идиотах в Европе, которых он заставлял признать в себе arbiter elegantiae. И о тех самых творцах, которые же сдавались и подчинялись инструкциям («это — написать по-новой, а это — выкинуть»).

У Дягилева не было ни знаний Бенуа, ни Императорских театров, ни денег, ни — главное — творческого дара, но он положил жизнь на то, чтобы руководить всем этим. Дирижер не обязан уметь играть на всех инструментах оркестра, но именно он стоит за пультом.

У Дягилева не было творческого дара. Вот что, пожалуй, самое тяжелое и неизлечимое. Он это о себе, конечно, знал.

И, кстати, то, что выжило и пережило Дягилева, когда-то быв частью его антреприз, это — если заострить — то, к рождению чего он имел лишь косвенное отношение. Стравинский как композитор, Баланчин как хореограф. Все это родилось до, вне Дягилева и его дирижерства. Самое важное внутри Русских сезонов — не ситуативно, а по большому счету — кроме Стравинского — это хореография Нижинского, к которой Дягилев также не имел никакого отношения. Он был кукловодом Нижинского, но к хореографии Нижинского это отношения не имело.

Что делать, если ты в лучшем случае повивальная бабка, а сам бесплоден?

Все понимаешь, все уловляешь, прозреваешь, всеми руководишь, но даже самого махонького ребеночка или щеночка родить не можешь. Получается какое-то сам себе общество поощрения художеств, и больше ничего. Что делать-то? Нужен кто-то, кто-то рядом, кто-то могущий, кто бы сделал это. Дескать, я вам расскажу, а вы это все художественно опишите.

Все же Дягилев, как ни посмотри, пиявкой не был, хоть крови выпил и немало.

У него, между прочим, были и идеи. Это известная панорама с выносками — программная статья в первом номере «Мира искусства», в финале которой сказано: «Одни во всем навязывали священную для них форму и этим суживали путь, другие грубо требовали идейного содержания и этим связывали, как крепостники, законную свободу искусства. Идеи вложены сами собой в самом зачатке истинного искусства, и в том и есть сила творчества, что оно непроизвольно, в образе человеческого гения, передает нам высшие, только ему доступные идеи».

И последние слова: «Творец должен любить лишь красоту и лишь с нею вести беседу во время нежного, таинственного проявления своей божественной природы».

Это скорее напоминает Игоря-Северянина, чем безошибочного диктатора, но других идей «у нас для вас нет».

Все эти «нежные и таинственные» и были, как ни грустно (а нам грустно?), теми бульонными кубиками, на которых Дягилев основал свою первооткрывательскую гастрономию.

Но все же — основал.

Тут уместно вспомнить других отцов-основателей, сподвижников-соратников-сочувственников по «Миру искусства», чтобы оценить дягилевское «он смог».

Философов, «блестящий полемист», от Дягилева ушел в крематорий им. Мережковских, а оттуда — в эмигрантский колумбарий «антибольшевицкой борьбы». Ничего не осталось.

Бенуа, при всех своих многообразных талантах, как был, так и остался Варфоломеем Коробейниковым с «ордерками».

А в 1928-м Дягилев напишет Лифарю о Бенуа: «…бесцветен и безвкусен, и, главное, тот же, что был 30 лет назад, только гораздо хуже».

Вот что было в Дягилеве: невозможность того, «как 30 лет назад», потому что это «как раньше» всегда значит только одно — «гораздо хуже».

«Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее!» Нужно бежать. «Задрав штаны, бежать за комсомолом», чтобы бежать впереди комсомола, чтобы самому быть комсомолом. Удел всех, кто боится старения и распада: искусственное омоложение. «С веком наравне», но чтобы — опять, опять — этот век «возглавлять».

А комсомол… Тот же 1928 год: «У меня все время один вопрос: к чему это? Нет, пусть придут большевики или Наполеон, это все равно, но пусть кто-нибудь взорвет эти старые бараки, с их публикой, с их рыжими б…, мнящими себя артистками, с растраченными миллионами и купленными на них композиторами».

Написано в расстроенных чувствах («предали» Ида Рубинштейн, Бенуа и Стравинский, скопом: решили обойтись без Дягилева — и, в общем, как-то обошлись). Но большевики и Наполеон тут не для красного словца. Прокофьев в дневнике это дягилевское записал, про мильоны ожидающих Дягилева в Совроссии молодых и жадных до нового искусства.

Куда бежал Дягилев вдвое быстрее?

А вот куда — «…там, в глубине за дверью, вдруг грянули аплодисменты, но, когда я дверь распахнул, никакого театра там не было…».

И греза о «молодцах из сельско-спортивной корпорации» (даже если это Маркевич, а не рапповский ничевок) была обманной. Никого возглавлять уже не нужно. Маяковский зря уговаривал Луначарского кормить Дягилева икрой.

Впереди маячил «полупризрак в легком заграничном костюме <…> на равнодушном снегу, октябрьской ночью, где-то на Мойке или на Фонтанке, а может быть, и на Обводном канале».

А на самом деле — на Соловках, где и расстреляют брата Дягилева три недели спустя после смерти Дягилева в Венеции.

Дягилев думал, что он созидает некий музей-театр, театральный музей, который и музейный театр, и живая жизнь, со всякими «вперед в прошлое» и «назад в будущее», с младым и незнакомым племенем, которое он, Дягилев, облачит в костюмы commedia dell’ arte работы Пикассо, и грянут аплодисменты под музыку, что ли, Курта Вайля и забытых барочных итальянцев, и будет опасно и радостно, и анфилады, и ризы, и облака.

Ничего не вышло, конечно.

И как всегда — «Как старый холостяк, и вкруг него / По-прежнему все пусто».

Как всегда (и сколько уж этих раз), умирающий ищет Пушкина, утешения у Пушкина. «Дай нам руку в непогоду, / Помоги в немой борьбе!» Дягилев умел (не единственное ли, что он по-настоящему умел?) коллекционировать, собирательствовать со страстью. Потому его предсмертие — это пушкиниана. С таким энтузиазмом, что нельзя не увидеть: это — последние спазмы.

И опять это были раритеты, уникумы, и книги, и зачем-то письма Капниста и Карамзина, и еще всякое другое, драгоценный утиль. И — «Хорошо бы собаку купить».

Он покупал, собирал, еще куда-то срывался, и все стремглав, пока хватало сил и денег. Потом они кончились. Деньги и силы.

Потом он умер.

Раритеты остались, а он умер.

Остались шарики-чаврики, «занимающие почетное место под наклонной витриной».

«— Что это? — спросил я про шарики.

— Наука еще не знает, — отвечал он, несомненно зазубрив фразу. <…>

— Хорошо, — сказал я, — но кто и почему решил, что они достойны места в музее?

— А теперь обратите внимание на этот череп! — бодро крикнул старик, явно меняя тему беседы».

Череп и впрямь заслуживает внимания. Дягилевский. Крупный, тяжелый, как и полагается. Жаль, белая прядь давно истлела.

 

 


1. Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей (англ.).

Подписка на журнал «Звезда» оформляется на территории РФ
по каталогам:

«Подписное агентство ПОЧТА РОССИИ»,
Полугодовой индекс — ПП686
«Объединенный каталог ПРЕССА РОССИИ. Подписка–2022»
Полугодовой индекс — 42215
ИНТЕРНЕТ-каталог «ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2022/1
Полугодовой индекс — Э42215
«ГАЗЕТЫ И ЖУРНАЛЫ» группы компаний «Урал-Пресс»
Полугодовой индекс — 70327
ПРЕССИНФОРМ» Периодические издания в Санкт-Петербурге
Полугодовой индекс — 70327
Для всех каталогов подписной индекс на год — 71767

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


В издательстве журнала «Звезда» вышел третий сборник стихов эстонского поэта Калле Каспера «Да, я люблю, но не людей» в переводе Алексея Пурина. Ранее в нашем издательстве выходили книги Каспера «Песни Орфея» (2018) и «Ночь – мой божественный анклав» (2019). Сотрудничество двух авторов из недружественных стран показывает, что поэзия хоть и не начинает, но всегда выигрывает у политики.
Цена: 150 руб.



Жизнь и творчество Льва Друскина (1921-1990), одного из наиболее значительных поэтов второй половины ХХ века, неразрывно связанные с его родным городом, стали органически необходимым звеном между поэтами Серебряного века и новым поколением питерских поэтов шестидесятых годов. Унаследовав от Маршака (своего первого учителя) и дружившей с ним Анны Андреевны Ахматовой привязанность к традиционной силлабо-тонической русской поэзии, он, по существу, является предтечей ленинградской школы поэтов, с которой связаны имена Иосифа Бродского, Александра Кушнера и Виктора Сосноры.
Цена: 250 руб.




А.Б. Березин – физик, сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе в 1952-1987 гг., занимался исследованиями в области физики плазмы по программе управляемого термоядерного синтеза. Занимал пост ученого секретаря Комиссии ФТИ по международным научным связям. Был представителем Союза советских физиков в Европейском физическом обществе, инициатором проведения конференции «Ядерная зима». В 1989-1991 гг. работал в Стэнфордском университете по проблеме конверсии военных технологий в гражданские.
Автор сборников рассказов «Пики-козыри (2007) и «Самоорганизация материи (2011), опубликованных издательством «Пушкинский фонд».
Цена: 250 руб.



Литературный критик Игорь Сергеевич Кузьмичев – автор десятка книг, в их числе: «Писатель Арсеньев. Личность и книги», «Мечтатели и странники. Литературные портреты», «А.А. Ухтомский и В.А. Платонова. Эпистолярная хроника», «Жизнь Юрия Казакова. Документальное повествование». br> В новый сборник Игоря Кузьмичева включены статьи о ленинградских авторах, заявивших о себе во второй половине ХХ века, с которыми Игорь Кузьмичев сотрудничал и был хорошо знаком: об Олеге Базунове, Викторе Конецком, Андрее Битове, Викторе Голявкине, Александре Володине, Вадиме Шефнере, Александре Кушнере и Александре Панченко.
Цена: 300 руб.

Алексей Пурин - Незначащие речи


В книге впервые публикуются стихотворения Алексея Пурина 1976-1989 годов.
Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
Цена: 130 руб.

Михаил Петров - Огонь небесный


Михаил Петрович Петров, доктор физико-математических наук, профессор, занимается исследованиями в области управляемого термоядерного синтеза, главный научный сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе. Лауреат двух Государственных премий СССР. В 1990 – 2000 работал приглашенным профессором в лабораториях по исследованию управляемого термоядерного синтеза в Мюнхене (ФРГ), Оксфорде (Великобритания) и Принстоне (США), Научный руководитель работ по участию ФТИ в создании Международного термоядерного реактора.
В книге «Огонь небесный» отражен незаурядный опыт не только крупного ученого, но и писателя, начинавшего литературный путь еще в начале шестидесятых. В нее вошли рассказы тех лет, воспоминания о научной работе в Англии и США, о дружбе с Иосифом Бродским, кинорежиссером Ильей Авербахом и другими незаурядными людьми ленинградской культуры.
Цена: 300 руб.

Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.

Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.


На сайте «Издательство "Пушкинского фонда"»


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru

Почта России