СУДЬБЫ ИМПЕРИИ

КИРИЛЛ АЛЕКСАНДРОВ

СТАВКА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО
В ПЕРВЫЕ ДНИ ПЕТРОГРАДСКИХ БЕСПОРЯДКОВ:
23—25 ФЕВРАЛЯ 1917 ГОДА

 

В субботнюю ночь 25 февраля Петроград выглядел пустым, воинские и полицейские наряды распускались по казармам. Российская столица, по замечанию градоначальника генерал-майора Александра Балка, «мирно отдыхала».[1] Во втором часу ночи председатель Совета министров действительный тайный советник князь Николай Голицын телеграфировал государю о результатах состоявшегося правительственного совещания и передаче продовольственного дела в ведение городского управления.[2] При этом автор телеграммы ни слова не сообщил о беспорядках, происходивших в течение двух минувших дней.

Страсти как будто улеглись.

Член Думы от Харьковской губернии, октябрист Никанор Савич, который утром шел пешком почти через весь город, «не заметил ничего особенного»: улицы выглядели почти пустыми, а «городовые мирно стояли на своих постах, словом — все как всегда».[3] Но вскоре после рассвета двухмиллионный Петроград пришел в хаотичное движение, никем не управляемое и оттого бесцельное.

Волнения, сопровождавшиеся нападениями на городовых, начались между восьмью и десятью часами на Васильевском острове, в Нарвской части, на Выборгской стороне, где густой поток людей снова стремился к Александровскому мосту, чтобы перебраться ближе к Невскому проспекту, и в Александровском участке[4], откуда с левого берега Невы в центр города с революционными песнями и под красным флагом с надписью «Долой самодержавие, да здравствует демократическая республика» направились тысячи рабочих Обуховского завода, принадлежавшего Морскому ведомству.[5] Прекращалось выполнение военных заказов для армии и флота, на летучих митингах зазвучали призывы вооружаться и привлекать солдат на сторону демонстрантов. Не вышла часть утренних газет, останавливался транспорт, хотя учреждения, театры и синематограф продолжали работать, а в элитных заведениях посетителям подавали роскошные завтраки.[6] Общее количество бастовавших на третий день беспорядков оценивалось современниками в диапазоне от 200 тыс. до 306 тыс. человек[7], и, скорее всего, средняя цифра в 240—250 тыс. выглядела наиболее близкой к реальности.[8] Забастовка принимала всеобщий характер[9] и грозила парализовать жизнь Петрограда, чьи ресурсы имели огромное значение для подготовки апрельского наступления и боеспособности войск действующей армии.

Около десяти утра министр внутренних дел действительный статский советник Александр Протопопов наконец-то соизволил посетить градоначальство, где ранее собрались: Генерального штаба генерал-лейтенант Сергей Хабалов, командовавший войсками Петроградского военного округа (ПВО), его начальник штаба, Генерального штаба генерал-майор Михаил Тяжельников, помощник начальника гвардейских запасных батальонов и войсковой охраны (ВОХР) Петрограда Л.-гв. полковник Владимир Павленков, генерал Балк и помогавшие им лица. Все внимание самоуверенного министра к защите правопорядка выразилось лишь в благодарности чинам полиции и в его заявлении градоначальнику об очередном отпуске казенных сумм для их пострадавших товарищей по службе.[10]

В глазах Беляева и его подчиненных генерал Хабалов — по занимаемой должности — превратился в ключевую фигуру, ныне отвечавшую за восстановление спокойствия в городе. Георгиевский кавалер, Генерального штаба генерал-майор Михаил Занкевич, временно исполнявший обязанности начальника Главного управления Генерального штаба (ГУГШ), не считал беспорядки особо опасными.[11] Тем самым ответственные представители Военного министерства не утруждали себя трезвой оценкой положения и превращались в пассивных свидетелей, наблюдавших за тем, как командующий округом пытается справиться с ситуацией, постепенно выходившей из-под контроля. Но в его действиях не хватало ни решительности, ни планомерности.[12]

Примерно в то же время, когда Протопопов приехал в градоначальство, в столичном небе вспыхнула необычная радуга. «Я наблюдал ее на нашем полковом дворе [московцев], — писал в эмиграции Л.-гв. полковник Николай Дуброва 3-й.[13] — Она была очень широкая, темно-красного цвета, мутная и казалось, что она опирается одним краем на здание 2-го батальона, а другим — на офицерское собрание. Во все время ее видимости (что происходило около двух часов) свет как-то был тусклый, хотя тумана в этот день не было».[14] Над Выборгской стороной, ставшей одним из эпицентров беспорядков, израненный гвардейский офицер увидел зловещий символ: радуга с кровавым оттенком символизировала дальнейшую эскалацию насилия, возраставшую с каждым нападением участников беспорядков на городовых.

В одиннадцатом часу на углу Финского переулка и Нижегородской улицы при столкновении конных городовых с толпой рабочих, пытавшихся прорваться к Александровскому мосту, полицмейстер 5-го отделения, включавшего Выборгский участок, полковник Михаил Шалфеев получил тяжелые травмы: при избиении ему сломали руку и пробили голову тупым орудием. В бессознательном состоянии Шалфеева отвезли в госпиталь.[15]

Около одиннадцати утра на Васильевском острове при разгоне агрессивной толпы, собиравшейся снять с текущих работ Трубочный завод, находившийся на Уральской улице, Л.-гв. подпоручик Борис Доможиров, командовавший ротой учебной команды запасного батальона Л.-гв. Финляндского полка, застрелил из револьвера слесаря Дмитриева, выкрикивавшего антиправительственные лозунги и пытавшегося агитировать нижних чинов. Потомственный дворянин Доможиров[16], воспитывавшийся в 1-м кадетском корпусе, окончивший Павловское военное училище и раненный на фронте в 1916 году, не колебался и явно был готов вести себя решительно. В его глазах любые революционные агитаторы объективно помогали немцам. Получив жестокий отпор, перепуганная толпа разбежалась, но начальство дерзкий поступок гвардейского подпоручика не одобрило, полагая, что погибшего агитатора следовало лишь задержать и подвергнуть аресту.[17]

Днем центрами массовых выступлений стали 2-й, 3-й и 8-й районы ВОХР: квартал у Казанского собора и Невский проспект до Знаменской площади перед Николаевским вокзалом. Ряды протестующих пополнили тысячи студентов.[18] На Екатерининском канале из толпы раздавались одиночные выстрелы — там стреляли по полицейским нарядам.[19] Мелькали красные флаги[20] и самодельные транспаранты, охрипшие ораторы произносили революционные речи.

В то же время многие петроградцы разных званий и сословий, судя по одежде, стояли на тротуарах и оставались пассивными зрителями, не желая вливаться в движение с революционными призывами. Не все из них воспринимались равноценно и демонстрантами. По мнению студента историко-филологического факультета Петроградского университета Всеволода Кривошеина, пытавшегося пройти по Невскому проспекту, «лозунг „Долой самодержавие!“ имел несравненно больший успех, чем „Долой войну!“».[21] Протест, сопровождавшийся звоном разбитых стекол, переплетался с уголовщиной: на Литейном проспекте кто-то из грабителей еврейской галантереи тут же предлагал прохожим купить с рук украденное.[22] В других местах, по показаниям очевидцев, происходили разгромы продовольственных лавок.[23]

Происходили стычки с защитниками правопорядка, при этом назначенные им в помощь чины 4-го Донского графа Платова полка полковника Сергея Яковлева, как и донцы-суворовцы, службу несли плохо, а иногда поведение казаков граничило с неповиновением и нарушением долга. Команда связи платовцев даже направила делегатов к демонстрантам с предупреждением, чтобы они не опасались казаков. Около двух часов пополудни взвод платовцев во главе с офицером силой освободил 25 арестованных, содержавшихся во дворе дома № 3 по Казанской улице под охраной городовых Крогулеца и Шупова, причем казаки с бранью нанесли им ножнами побои.[24] Думец Савич увидел в мутном поведении чинов казачьих частей первые признаки «братания вооруженной силы с бунтующим народом»[25], примерно так же оценивали ситуацию и революционеры.[26] По городу совершались нападения на постовых, звучали отдельные револьверные выстрелы, и уже трудно было разобрать, кто против кого и при каких обстоятельствах применяет огнестрельное оружие. В конных городовых и жандармов, разгонявших людей нагайками и ударами шашек плашмя, из толп летели камни, бутылки, куски льда, обрезки металла и крепежные изделия, прихваченные с предприятий.[27]

Протестные волнения считали закономерными и некоторые мастеровые, выглядевшие вполне благоразумно. «Немцы с их Вильгельмом должны теперь радоваться, что у нас сейчас начались беспорядки. Это им на руку. Нехорошо во время войны устраивать беспорядки, — рассуждал вслух степенный, пожилой рабочий во время шествия по Невскому проспекту. — Но что поделаешь? Довели нас до этого все эти Штюрмеры. Как им доверить ведение войны?»[28] Напротив, члены Русского бюро ЦК РСДРП(б) Александр Шляпников и Вячеслав Молотов, воспевавшие всемирный рабочий интернационал, выпустили антивоенную листовку с призывами к всероссийской стачке, свержению монархического строя, установлению демократической республики и передаче народу помещичьей земли[29], на деле составлявшей менее четверти всего пахотного фонда.[30] В то же время руководители большевиков возражали против актов индивидуального террора и партизанской стрельбы по солдатам, считая необходимым вовлекать их в революционную борьбу и провоцировать «запасных» на городской мятеж.[31] С этой целью распространялись листовки, обращенные к нижним чинам.[32]

Экономист и внепартийный социал-демократ Николай Суханов пытался играть роль посредника между разными левыми группировками, плывшими по течению бурных событий. Днем, будучи на Петроградской стороне, он спешил по делам и на Большой Монетной улице случайно услышал разговор, состоявшийся у ворот мастерской Офицерской электротехнической школы:

 

«…Натолкнулся на небольшую группу штатских, с виду рабочих.

— Они чего хочут, — говорил один с мрачным видом. — Они хочут, чтобы дать хлеба, с немцами замириться и равноправия жидам…

„Не в бровь, а прямо в глаз“, — подумал я, восхищенный этой блестящей формулировкой программы великой революции».[33]

 

Генерал Балк отмечал, как менялось настроение демонстрантов:

 

«Толпа уже не двигалась со стонами: хлеба, хлеба — и не проявляла свойственное ей в предыдущие дни веселое настроение, впрочем, и состав толпы был уже иной: преобладали подонки, интеллигентная молодежь с немалым процентом молодых евреев. Многие поняли, что игра в прогулки превращается в торжество черни. Этот день был обилен происшествиями и явно носил бунтарский характер. Трамваи останавливались. Седоков с извозчиков ссаживали, причем по адресу прилично одетых сыпались остроты и ругань. В некоторых местах из лавок тащили съестные припасы, ну и конечно, били фонари и стекла в окнах. Появлялись и красные флаги, но все пока еще было разрознено. Каждый руководитель действовал по своей инициативе, и общего определенного [плана] выступлений не было».[34]

 

Руководители имперского МВД в дневные часы занимались текущими делами. В частности, Протопопов и товарищ министра, действительный статский советник Николай Анциферов обсуждали хозяйственные проблемы с ялтинским градоначальником генерал-майором Александром Спиридовичем. Помимо прочих, заинтересованных собеседников живо занимал важный вопрос о том, каким материалом мостить набережную и улицы в любимом крымском городе августейшей четы.[35]

Примерно в то же время в Царском Селе императрица Александра Федоровна написала супругу новое письмо, назвав петроградские стачки и беспорядки более чем вызывающими. Однако государыня не видела в них политической опасности: «Это — хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, — просто для того, чтобы создать возбуждение, — и рабочие, которые мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам. Но это все пройдет и успокоится, если только Дума будет хорошо вести себя».[36] Затем императрица настойчиво просила мужа уволить генерала для поручений, состоявшего при главнокомандующем армиями Северного фронта (главкосеве), Генерального штаба генерал-майора Николая Батюшина, чью деятельность по расследованию тыловых злоупотреблений поддерживал начальник Штаба (наштаверх) Верховного главнокомандующего (Главковерха), генерал от инфантерии Михаил Алексеев. Александра Федоровна, верная наставлениям Григория Распутина и фрейлины Анны Вырубовой, не могла простить Батюшину преследования банкира Дмитрия Рубинштейна, по-прежнему обвинявшегося контрразведчиками в содействии противнику.[37] Кроме того, она советовала Главковерху взять в Ставку молодого академического профессора, Генерального штаба генерал-майора Николая Головина, возглавлявшего штаб 7-й армии Юго-Западного фронта. Последняя Высочайшая рекомендация носила явно дельный, но запоздалый характер, и нам, к сожалению, не удалось установить ее источник.

Между двумя и тремя часами пополудни государыня приняла в Александровском дворце полковника Владимира Бойсмана 4-го[38] и так изложила мужу содержание разговора с новым таврическим губернатором:

 

«Последний говорит, что здесь необходимо иметь настоящий кавалерийский полк, который сразу установил бы порядок, а не запасных, состоящих из петербургского люда. Гурко не хочет держать здесь твоих улан, а Гротен говорит, что они вполне могли бы разместиться.

Бойсман предлагает, чтобы Хабалов взял военные пекарни и пек немедленно хлеб, так как, по словам Бойсмана, здесь достаточно муки. Некоторые булочные также забастовали. Нужно немедленно водворить порядок, день-ото-дня становится все хуже. Я велела Б<ойсману> обратиться к Калинину[39] и сказать ему, чтоб он поговорил с Хабаловым насчет военных пекарен. Завтра воскресенье, и будет еще хуже. Не могу понять, почему не вводят карточной системы, и почему не милитаризуют все фабрики, — тогда не будет беспорядков. Забастовщикам прямо надо сказать, чтоб они не устраивали стачек, иначе будут посылать их на фронт или строго наказывать. Не надо стрельбы, нужно только поддерживать порядок и не пускать их переходить мосты, как они это делают. Этот продовольственный вопрос может свести с ума».[40]

 

Кадровый офицер 1-го лейб-драгунского Московского Императора Пет­ра Великого полка Бойсман, очевидно, не знал, что наличие в Петрограде не одной части, а целой казачьей бригады из двух полков мирного времени[41] никак не улучшало положения — напротив, скрытое брожение в ее рядах выглядело зловещим симптомом. Расквартирование в столице или пригородах полка гвардейской кавалерии, упиравшееся, как и бесперебойное хлебопечение, лишь в логистику военного времени, само по себе не могло прекратить эскалацию хаоса и насилия. Только 50 (!) часов спустя после начала массовых волнений Александра Федоровна трезво оценила крайнюю необходимость «немедленно водворить порядок» в Петрограде. Вместе с тем какой-то горькой и ироничной насмешкой над имперским управлением в 1914—1916 годах выглядят сетования государыни по поводу отсутствия в России милитаризации промышленных предприятий и карточной системы на тридцатом месяце Великой войны с участием главных европейских держав.

Самое принципиальное пожелание Александры Федоровны заключалось в роковых словах «не надо стрельбы», вполне соответствовавших и настроениям Хабалова. Ни русская императрица, ни командующий округом упорно не хотели проливать кровь петроградцев, надеясь на действенность полумер, потерявших всякий эффект. Однако если растерявшийся Хабалов, привыкший за годы долгой карьеры лишь по-отечески командовать подтянутыми молодцами-юнкерами, страшился личной ответственности за расстрел гражданских лиц и многочисленные трупы в кровавых лужах на центральных улицах столицы, очевидно, не желая повторять Девятое января, то Александра Федоровна, скорее всего, руководствовалась гуманитарными мотивами: ведь в нелепое смятение из-за плохой организации хлебоснабжения — всего лишь — пришли верноподданные августейшей четы, на самом деле «обожавшие» государя и наследника. Чтобы умиротворить население и прекратить рабочие волнения, требовалось прибегнуть к назидательной строгости, но при этом следовало избегать чрезмерной жестокости. Тем более Дума, пребывавшая в явном замешательстве, как будто действительно пока вела себя «хорошо».

В утренние и дневные часы 25 февраля, вопреки ложному заявлению монаршего историографа генерал-майора Дмитрия Дубенского[42], члены Думы во главе с ее председателем, действительным статским советником в звании камергера Михаилом Родзянко не предъявляли правительству никаких настойчивых требований о реорганизации государственного управления, и подобные сведения в Ставку в тот момент не поступали. Речь шла о личном разговоре между двумя современниками. Но его содержание в тот момент не могло быть известно историографу.

Днем Родзянко побывал с частным визитом у главы Кабинета — своего дальнего родственника — «и дружески просил» его уйти в отставку. Но престарелый князь Голицын не внял увещеваниям и, более того, в ответ показал собеседнику заготовленный «про запас» бланк императорского указа о роспуске Думы. «…Ваш приговор, — категорически заявил премьер. — Надо иметь в виду, никаких не допущу (антиправительственных. — К. А.) разговоров». И тут же, чтобы смягчить неприятный демарш, предложил Родзянко организовать примиренческую встречу с видными и умеренными думцами. «Нельзя постоянно жить на ножах»[43], — добродушно сказал князь Голицын, не понимавший, что превентивные угрозы и петроградские беспорядки служили скверным фоном для поиска компромисса между законодательной и исполнительной властью. Справедливый тезис действительного статского советника Сергея Сазонова, высказанный им еще в 1915 году («Правительство не может висеть в безвоздушном пространстве и опираться на одну полицию»[44]) был воспринят в верхах с непростительным опозданием.

Автор не переоценивает политические качества и дарования Родзянко. Но, скорее всего, в отличие от усердно-ограниченного бюрократа Голицына, его начинали тревожить опасность нараставшего хаоса и возможные последствия протестного уличного движения. Действующий председатель Совета министров справиться с ним не мог.

Думцы с беспокойством следили за разгулом народной стихии, усиленной стачками и забастовками. «Впервые после двенадцати лет реакции и борьбы, Петербург видел в этот день такой массовый наплыв рабочих в центр города»[45], — вспоминал Шляпников. Суханов, побывавший в послеобеденные часы на Сергиевской улице на квартире[46] внепартийного социал-демократа, присяжного поверенного Николая Соколова, известного в кругах социалистической интеллигенции, случайно встретил здесь члена Думы от Вольска Саратовской губернии, присяжного поверенного Александра Керенского. Лидер «трудовиков» пришел к Соколову из Таврического дворца прямо с заседания сеньорен-конвента[47], где его участники постановили провести закрытое частное заседание Думы в два часа пополудни 27 февраля. Придавать ему официальный характер Родзянко не хотел.[48] Из возбужденного рассказа Керенского Суханов сделал вывод «о панике и растерянности буржуазно-депутатской массы», включая, естественно, непременных масонов. Демонстранты пока тоже не тяготели к Думе, и район Таврического сада выглядел безлюдным. Если кто-то из думских лидеров прозорливо и увидел в столичных беспорядках начало революции, то теперь беспокоился лишь о том, как обуздать ее развитие или использовать протестное движение, чтобы подтолкнуть власть к долгожданным политическим уступкам.[49] Ее представители тоже выглядели не лучшим образом. Потерявший самообладание умный министр земледелия, действительный статский советник Александр Риттих, по свидетельству публициста и члена Думы от Волынской губернии Василия Шульгина, разрыдался после прений по продовольственному вопросу.[50] На этом тревожном фоне могилевское безмолвие царя, до вечера не реагировавшего на петроградское возмущение, выглядело поразительным и труднообъяснимым.

В Ставке Главковерха субботний день начался и шел обычным порядком, не отличаясь от предыдущих.[51] Николай II встал поздно и после утреннего чая в половине одиннадцатого посетил Штаб, где в управлении генерал-квартирмейстера (УГК) до полудня принимал оперативный доклад Алексеева[52], посвященный обстановке на фронте и подготовке апрельского наступления. По эмигрантскому свидетельству Дубенского, якобы «уже с утра в Ставке стало известно, что волнения в Петрограде приняли широкие размеры».[53] Мемуарист, игнорируя здравый смысл, тут же не выразил ни малейшего недоумения в связи с пассивным поведением государя, терявшего контроль над российской столицей, но не реагировавшего на поступившие сведения.

В действительности трудно предположить, чтобы утром 25 февраля Штаб войск на театре военных действий (ТВД) располагал достоверными сведениями о ситуации в Петрограде, а Главковерх, имевший кроме ставских и другие источники — дворец, службы дворцового коменданта, ГУГШ и Морского ведомства, иностранных военных агентов — оставался в слепом неведении, хотя именно так пытался представить картину пристрастный историограф в итальянской версии своих воспоминаний. В августе в показаниях членам Чрезвычайной следственной комиссии (ЧСК) он ограничился коротким заявлением: «Потом 25-го стали выясняться события, слухи были».[54] У нас нет оснований полагать, что в утренние и дневные часы степень осведомленности чинов Ставки по сравнению с предыдущими сутками принципиально изменилась. Всецело погруженные в работу офицеры УГК газет не читали и на отрывочные слухи по-прежнему не обращали внимания.[55] О чрезвычайной занятости и сосредоточенности Алексеева на делах службы свидетельствует тот факт, что наштаверх завтракал и обедал не за царским столом[56], а прямо в Штабе.

Вопреки мемуарному сообщению Дубенского, стремившегося в эмиграции подкрепить монархический миф о Февральской революции как прямом результате бездействия высших чинов Ставки, ее генералы и офицеры до поступления вечерней — первой — телеграммы от Хабалова не представляли себе реальной картины и масштабов разыгрывавшихся событий.[57] Невнятные слухи об эксцессах в хлебных «хвостах» не могли восприниматься в качестве надежной информации. Кроме того, любые происшествия в столице — особенно после переподчинения ПВО[58] — касались не действующей армии, а глубокого тыла, в первую очередь МВД и Военного министерства, в то время как пределы компетенции Ставки жестко ограничивались ТВД. Главковерх, накануне принявший доклад дворцового коменданта (дворкома), Свиты Его Величества генерал-майора Владимира Воейкова и разговаривавший с супругой по телефону, явно знал больше своих ближайших подчиненных, но не делал разъяснений, не отдавал каких-либо распоряжений и до сих пор не оценил опасности: в царских записях за 25 февраля нет ни слова о петроградских беспорядках.[59]

Спокойный государь как будто отстранился от имперского управления и более созерцал Божий мip, чем занимался государственными делами. Возможно, со своей точки зрения, он вел себя вполне логично в рамках традиционной петровской модели, к сожалению, уже несостоятельной в первой четверти ХХ века. Архаичная система абсолютизма предполагала строгое разделение функций и ответственности обособленных исполнителей, поэтому ставским следовало заниматься операциями на фронте, а не беспорядками в столице. Главное заключалось в том, чтобы не терять завидного хладнокровия, присущего царю.

В половине третьего пополудни Николай II посетил Богоявленский мужской монастырь и приложился к чудотворному образу Божией Матери, называемому Братским, особо почитаемому верующими. Затем в сопровождении чинов Свиты император совершил поездку «на моторах» по живописному могилевскому шоссе в южном направлении.[60] Они приехали к деревне Солтановка Вендорожской волости Могилевского уезда, чтобы побывать у мемориальной часовни, заложенной перед войной в память знаменитого июльского боя 1812 года. Флигель-адъютант Его Величества Л.-гв. полковник Анатолий Мордвинов так описывал продолжительную прогулку своего монарха:

 

«Был очень морозный день, с сильным леденящим ветром, но Государь, по обыкновению, был лишь в одной защитной рубашке, как и все мы, его сопровождавшие. Его Величество был спокоен и ровен, как всегда, хотя и очень задумчив, как все последнее время. Навстречу нам попадалось много людей, ехавших в город и с любопытным недоумением смотревших на нас. Помню, что, несмотря на вьюгу, Государь остановился около одной крестьянской семьи и с ласковой, доброй улыбкой поговорил с ним, расспрашивая, куда они идут и как живут. Помню, что во время этой прогулки Его Величество сообщил мне, что получил печальное известие о том, что Великая Княжна Анастасия Николаевна заболела корью и что теперь из всей семьи только Мария Николаевна еще на ногах, но что он опасается, что и она скоро разделит участь своих сестер».[61]

 

Пока Николай II выезжал из Могилева на прогулку и осматривал местные достопримечательности, обстановка в Петрограде неуклонно ухудшалась. Центр города превратился в грандиозный митинг с эпицентром на Знаменской площади, где собрались тысячи людей. Преимущество оставалось за рабочими и простонародьем, но хватало среди них студентов с университетскими кокардами на фуражках, «земгусаров» и любопытных курсисток. В отличие от предыдущего дня, стали заметны представители левых партий и революционных организаций, пытавшиеся воздействовать на взбудораженные массы. В разных местах мелькали красные флаги, с подножья памятника императору Александру III ораторы произносили зажигательные речи, а в волновавшейся толпе, внимавшей антиправительственным лозунгам, спорадически возникали драки и свалки.[62]

На площади под командой урядников и приказных находились патрули, принадлежавшие 2-й сотне сотника Даниила Артемова из состава 1-го Дон­ского казачьего полка[63], а также чины запасных батальонов. В целом их действия по охране города оставляли желать лучшего. Приехавший в трехнедельный отпуск Георгиевский кавалер, Л.-гв. полковник Александр Кутепов — кадровый преображенец, заслуживший за отличия девять боевых наград[64], — наблюдал за беспорядками в Петрограде и оценивал заградительную службу выведенных воинских команд скептически:

 

«Я видел на нескольких местах разомкнутые на один шаг друг от друга полуроты под начальством молодых офицеров, в большинстве не бывших на войне; эти заставы должны были не пропускать в известные районы публику, но это, конечно, не выполнялось, да и выполнять это было нельзя, так как районы не закрывались со всех сторон, вследствие чего публика набиралась с обеих сторон; она ругалась и кричала, и, в конце концов, всех пропускали. В результате ронялся авторитет офицеров в глазах солдат, разбалтывалась дисциплина, а толпа приучалась не выполнять распоряжений начальства. Потому мне казалось, что войска надо убрать и вызывать только в том случае, когда надо действовать оружием».[65]

 

Солдаты, которых увидели на Знаменской площади американский фоторепортер Дональд Томпсон и корреспондентка популярного иллюстрированного нью-йоркского еженедельника «Leslie՚s Weekly» Флоренс Харпер[66], скорее всего, служили во 2-й роте учебной команды запасного батальона Л.-гв. Волынского полка, состоявшей в значительной степени из новобранцев. Георгиевский кавалер, Л.-гв. капитан Михаил Машкин 1-й[67], командовавший ротой, вывел ее на площадь и к одиннадцати утра построил у правого угла Большой Северной гостиницы (ныне «Октябрьская»). Среди ее нижних чинов особым авторитетом пользовался фронтовик-старообрядец, старший унтер-офицер Тимофей Кирпичников по прозвищу Мордобой.

Построенные вблизи памятника «запасные» мрачно смотрели на море людских голов. Старой муштры они не испытали, полковых традиций не знали и до автоматизма команд не исполняли. Перспектива стрелять на поражение вызывала смятение. «Все давно уже знали, каким изменническим подлым гнездом было старое правительство, — так позднее описывал настроения волынцев один из современников, — и давно уже многие бесповоротно решили: если придется — стрелять вверх, в воздух, но не туда, в рокочущую, родную толпу».[68] Разумеется, общественные представления о правительственной измене были мифом, но распространенным и крайне популярным. Тем более Кирпичников, не спеша обходивший роту сзади, вполголоса советовал солдатам думать, а в случае команды стрелять, брать прицел поверх голов.[69]

Около трех часов пополудни на Знаменской площади погиб первый защитник правопорядка — 39-летний ротмистр Михаил Крылов, с 23 января исполнявший должность пристава 1-го участка Александро-Невской части.[70] Заведующий 6-м отделением Петроградской конно-полицейской стражи ротмистр Александр Гелинк атаковал со своими подчиненными группу демонстрантов, стоявших с красными флагами. Крылов верхом, с обнаженной шашкой следовал за ними, и Гелинк помог ему отобрать флаг у одной женщины, свалив ее ударом нагайки по голове. Затем, по распространенной версии, разъезд донцов-суворовцев поспешил на помощь атакованным демонстрантам и один из двух подхорунжих[71] — Макар Филатов или Филиппов — зарубил Крылова.[72] Вопреки этому описанию, Балк утверждал, что смертельный удар в голову ротмистру нанес неизвестный задержанный, который при конвоировании к зданию Николаевского вокзала сумел выхватить у него шашку из ножен.[73]

Позже чернецовец, подъесаул Алексей Падалкин, опрашивавший в эмиграции донцов-суворовцев, покинувших Россию, категорически отрицал причастность казаков к убийству. По его мнению, Крылов, прибывший на площадь верхом, грубо обругал одного из патрульных начальников, в раздражении схватился за шашку и был мгновенно убит револьверным выстрелом, раздавшимся из-за крупа лошади. Стрелял в полицейского якобы один из демонстрантов.[74]

Однако квалифицированный исследователь петербургской некрополистики Николай Родин, выявивший и опубликовавший документы вечернего осмотра тела ротмистра, отметил первоочередное значение не рубленых, а колото-резаных ран, оставленных, вероятнее всего, кинжалом или ножом[75], — это допускает возможность нападения из толпы, после того как офицера полиции стащили с лошади или он упал с нее. Всего Крылов получил семь ран, среди них не было ни одной огнестрельной.[76] Скорее всего, что кто-то из донцов все-таки нанес ротмистру первый удар холодным оружием, а демонстранты уже добили упавшего защитника правопорядка. Поэтому из толпы в адрес казаков звучали приветственные возгласы, а они просили волынцев не стрелять по людям.[77] «Победа осталась за революцией»[78], — заключил Всеволод Кривошеин, толкавшийся в те часы среди петроградцев.

В итоге сегодня вряд ли возможно с абсолютной точностью установить обстоятельства гибели Крылова, имевшей большие последствия для дальнейших событий. Спиридович продолжал обсуждать с руководителем МВД хозяйственные проблемы, когда ему доложили по телефону об убийстве ротмистра. Узнав шокирующие новости, ялтинский градоначальник предложил немедленно отдать виновного казака под военно-полевой суд, но, с точки зрения Протопопова, беспорядки его больше не касались, так как за их подавление отвечал Хабалов.[79] А он донесению об убийстве пристава казаком не поверил.[80]

В результате инцидента на Знаменской площади демонстранты увидели, что воинские чины, пока лишь в лице донцов, вполне им могут сочувствовать, а общую враждебность вызывают ненавистные «фараоны», исполнявшие служебный долг и ассоциировавшиеся с властью, потерявшей всякий авторитет. Меньшевики начали распространять воззвания к солдатам и предпринимать первые шаги с целью создания Совета рабочих депутатов (СРД)[81] по образцу Петербургского совета 1905 года. Главное внимание уделялось агитационной работе в гарнизоне. «Привлечь солдат на нашу сторону, поднять хотя бы часть их из казарм — было мечтой всех организованных и беспартийных пролетариев»[82], — утверждал Шляпников. Поставленная революционерами задача выглядела тем более актуальной по мере эскалации насилия.

Массовые волнения в центре не прекращались.

Для оказания помощи полиции командованием ПВО привлекались кроме пехоты пять красносельских эскадронов 9-го запасного кавалерийского полка полковника Макарова и сотня Л.-гв. Сводно-казачьего полка[83] Л.-гв. полковника Николая Бородина, прибывшая из Павловска. Около пяти часов вечера у Гостиного Двора демонстранты запели революционные песни и развернули красные флаги с провокационной надписью «Долой вой­ну!». После предупреждений о применении оружия из толпы раздалось несколько револьверных выстрелов, одним из них был ранен в голову рядовой 9-го запасного полка. Драгунский взвод немедленно спешился и по приказу командира открыл ответный огонь, рассеявший участников беспорядков. Среди них в результате стрельбы на поражение погибли трое и получили ранения десять человек. Спустя час в наряд конных жандармов боевик метнул гранату, ранив всадника и лошадь.[84] На рабочих окраинах звучали пистолетные выстрелы, распространялись слухи о строительстве первых баррикад на Выборгской стороне.[85]

Очевидно, что ранним вечером 25 февраля в Петрограде возникла угроза открытых боестолкновений между противоборствующими сторонами и партизанских нападений на защитников правопорядка, но командование ПВО по-прежнему медлило с приказом о вооруженном подавлении массовых волнений силами гарнизона. В 17:40 Хабалов, не желавший брать на себя ответственность за неизбежное кровопролитие, направил в Ставку на имя Алексеева секретную телеграмму № 486 с кратким описанием событий, произошедших за минувшие двое суток.[86] О том, кто именно убил Крылова, командующий ПВО умолчал.

Примерно в то же время или чуть позднее аналогичную телеграмму № 179 на имя Воейкова направил министр внутренних дел. «Движение носит неорганизованный стихийный характер, наряду [с] эксцессами противоправительственного свойства буйствующие местами приветствуют войска, — докладывал Протопопов. — [К] прекращению дальнейших беспорядков принимаются энергичные меры военным начальством. [В] Москве спокойно».[87] О столь же решительных усилиях по борьбе с народными волнениями руководитель МВД успокоительно сообщал по телефону и императрице[88], создавая иллюзию собственной находчивости и неустанной деятельности по охране интересов государства и августейшей четы. Председатель Совета министров князь Голицын от доклада своему монарху воздержался.

Итак, первые официальные донесения ответственных должностных лиц из Петрограда о забастовках и демонстрациях, вылившихся в массовые беспорядки, сопровождавшиеся остановкой оборонных предприятий, уничтожением городского имущества и частной собственности, грабежами, эксцессами и кровопролитием, поступили в Ставку лишь более 50 (!) часов спустя после их начала. При этом, по свидетельству заведующего Особым отделом департамента полиции, полковника Корпуса жандармов Ивана Васильева, в чьем ведении находился весь политический розыск в империи, 25 и 26 февраля Протопопов требовал от подчиненных смягчать объективное содержание телеграмм, составлявшихся в Особом отделе на основании поступавших донесений для направления в Могилев на Высочайшее имя. Возражения честных службистов-жандармов о возможных предосудительных последствиях передачи в Ставку ложных или приукрашенных сведений не принимались во внимание всесильным министром[89], по всей вероятности, не желавшим чрезмерно огорчать императора, которому перед отъездом в Ставку Протопопов хвастливо гарантировал сохранение порядка и поддержание спокойствия в Петрограде. Некоторые современники целиком возлагали вину на руководителя МВД. «В городе беспорядки, все это вызвано Протопоповым, который всовывает палки в колеса Риттиху»[90], — записала в дневнике обер-гофмейстерина императрицы Александры Федоровны княгиня Елизавета Нарышкина.

Историк Сергей Мельгунов, пытаясь понять головотяпское поведение носителей высокой власти, писал: «У самых предусмотрительных людей в действительности еще не было ощущения наступавшей „катастрофы“».[91] Возможно, классик прав. Однако нельзя забывать, что 23 февраля волнения вспыхнули в военное время, в столице огромной империи с многочисленным
солдатским гарнизоном, чье моральное состояние оставляло желать лучшего.[92] Поэтому с первых часов массовых беспорядков, независимо от их причин, характера и масштабов, в глазах любого должностного лица, отвечавшего за безопасность Петрограда, они должны были представлять повышенную угрозу для тыла армий Северного фронта, престола, общества и государства — особенно с учетом явных случаев дисциплинарных нарушений и скрытого брожения среди чинов казачьей бригады, выявившихся в тот же день.

В ставской службе связи УГК секретную телеграмму Хабалова приняли в 6 часов 08 минут вечера.[93] Не позже половины восьмого[94] пришла и телеграмма Протопопова для Воейкова. Когда же Николай II получил первое серьезное представление о волнениях, происходивших в столице на протяжении трех дней?

Во время допроса в ЧСК Дубенский рассказывал о том, как между пятью и семью часами вечера к царю «вбегал с сообщениями» Алексеев.[95] В итальянской версии мемуаров бывший историограф сообщил читателям о приеме государем министра Императорского двора и уделов, генерала от кавалерии графа Владимира Фредерикса, Воейкова и Алексеева.[96] Однако ни в царском дневнике, ни в камер-фурьерском журнале нет записей об этих приемах[97] и оба «свидетельства» Дубенского недостоверны. Алексеев не мог «вбегать» к императору между пятью и семью часами вечера: если что-то подобное и происходило, то явно не вечером 25 февраля, а в последующие дни.

Во-первых, существовал строгий этикет: телеграмма № 486 поступила не на Высочайшее имя, а на имя наштаверха. Все новости, касавшиеся его компетенции, традиционно сообщались Главковерху на утреннем совещании в УГК, и, строго говоря, петроградские беспорядки не касались ТВД.

Во-вторых, после возвращения с прогулки на «моторах», в шесть часов вечера, Николай II с особами Свиты направился в церковь при Штабе на всенощную.[98] Весьма вероятно, что Алексеев, соблюдавший церковный устав, молился с ними, когда в аппаратную поступили телеграммы Хабалова и Протопопова[99], а после богослужения сразу же наступило время обеда, на котором наштаверх, вернувшийся в Штаб[100], не присутствовал. Секретный гриф телеграммы № 486 исключал ее передачу вторым лицам. Поэтому наштаверх лично доложил о ней царю на первом оперативном докладе утром следующих суток. Высочайшего неудовольствия или удивления промедление не вызвало, так как Николай II до утра 27 февраля сохранял традиционный порядок докладов телеграмм, поступавших из Петрограда Алексееву.[101]

Напротив, Воейков, гораздо более близкий к императору, чем Алексеев, содержание телеграммы Протопопова на Высочайшее имя доложил почти немедленно.[102] И сделал он это, по нашему предположению, в единственный короткий перерыв между всенощной и обедом — иначе Хабалов, находившийся в петроградском градоначальстве, просто не успел бы познакомиться с ответом Николая II всего спустя час-полтора после начала царского обеда.

В эмиграции Воейков утверждал, что кроме доклада протопоповской телеграммы он вновь стал уговаривать Николая II немедленно вернуться домой, но государь возражал, подчеркивая прежнее намерение пробыть «на Ставке» до вторника.[103] Скорее всего, постфактум дворком приукрасил свою прозорливость и заботу о государе. На допросе в ЧСК Воейков честно сообщил о том, как пришел просить императора об отъезде в Царское Село не 24 и не 25, а только вечером 27 февраля.[104] А до того момента генерал благодушествовал и не собирался уезжать из Могилева, ожидая приезда жены.[105]

Однако и без просьбы Воейкова необходимость немедленного возвращения царя в центр политического управления выглядела очевидной. Затянув с отъездом из Могилева в первые дни петроградских волнений — 24 и 25 февраля — царь совершил одну из роковых ошибок, допущенных им во время Февральской революции. Возложив дальнейшую подготовку апрельских операций на Алексеева, Николаю II надлежало срочно выехать в Царское Село, чтобы заняться неотложными государственными делами и реформами, пока массовые беспорядки населения не спровоцировали свирепый солдатский бунт. Тогда возвращаться было бы поздно и опасно.

Император познакомился с содержанием телеграммы № 179 и через военно-походную канцелярию Его Величества по прямому проводу в ГУГШ передал лаконичный приказ для Хабалова: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией. Николай».[106] Таким образом, Высочайшее распоряжение опровергает необоснованное утверждение петербургского историка Сергея Куликова о том, что промедление Алексеева с докладом телеграммы № 486 «мешало царю получить адекватное представление о петроградских событиях»[107], — ничего подобного. Телеграмма № 179 позволила государю составить первое представление о положении в Петрограде.

Информация поступала к Николаю II из разных источников, поэтому задержка с докладом телеграммы № 486 до утреннего совещания не повлияла на скорость принятия решения и передачи Высочайшего повеления в Пет­роград о немедленном подавлении беспорядков. Столь же необоснованно заявление Куликова о том, что 25 февраля Алексеев якобы «советовал императору „немедленно же сделать необходимые уступки“»[108] думской оппозиции. В подтверждение своей версии исследователь сослался на воспоминания британского посла сэра Джорджа Бьюкенена. Но он не присутствовал в Ставке 25 февраля и не мог знать содержания утреннего доклада Алексеева царю. Очевидно, при работе над мемуарами дипломат лишь пересказывал чьи-то слова о предложениях наштаверха, сделанных им царю — на самом деле — в последующие дни, а Куликов некритично отнесся к использованному источнику. Вплоть до 27 февраля все советы Алексеева Николаю II в лучшем случае сводились к тому, чтобы назначить дельного председателя правительства.[109]

Твердое распоряжение главы Российского государства выглядело логичным, но, безусловно, запоздавшим по вине высших должностных лиц, назначенных самим государем и отвечавших перед ним за безопасность Пет­рограда. В то же время Главковерх почему-то не стал осведомлять о тревожном положении в столице пять главнокомандующих армиями фронтов и двух командующих флотами, хотя настоящая информация имела особое значение для главкосева, генерала от инфантерии Николая Рузского и вице-адмирала Адриана Непенина, командовавшего Балтийским флотом.

Для нормального обеспечения продовольствием армий Северного фронта требовалось подать 333 вагона в сутки, а реальный подвоз между 17 и 23 февраля составлял всего лишь… 95 вагонов. Разница покрывалась за счет уменьшения норм выдачи питания и стремительно сокращавшихся запасов базисных магазинов. Обе вынужденные меры неизменно отражались на боеготовности войск.[110] Беспорядки в Петрограде, представлявшем тыловую базу армий Северного фронта[111], создавали еще бо`льшую опасность для снабжения, о чем незамедлительно требовалось поставить в известность Рузского, остававшегося в полном неведении. Но Николай II направил перед обедом лишь теплую супружескую телеграмму Ее Величеству. «Мысли мои все время не покидают вас, — телеграфировал заботливый государь. — Холодная, ветреная, серенькая погода. Шлю тебе и больным мой сердечнейший привет».[112] В итоге высший генералитет в войсках действующей армии оставался в неведении о волнениях в Петрограде.

Позднее Дубенский пафосно обвинял Алексеева и Воейкова в бездействии, проявленном генералами 25 февраля. По мнению историографа, наштаверх «мог и должен был принять ряд необходимых мер, чтобы предотвратить революцию, начавшуюся в разгар войны». С точки зрения Дубенского, Алексеев обладал всей полнотой власти, а «Государь поддерживал бы его распоряжения». Воейкову же с первых дней пребывания в Ставке следовало «неуклонно и настойчиво добиваться мероприятий для прекращения начавшихся волнений».[113] Три года спустя после крушения монархического строя мемуарист нашел «виновников» катастрофы и теперь подчеркивал свою ревность о защите рухнувшего престола. К сожалению, свои домыслы о полномочиях Алексеева[114] Дубенский выдавал за безусловный факт, поэтому принять подобные упреки всерьез трудно.

Во-первых, вечером 25 февраля о революции, разыгрывавшейся в Пет­рограде, не знали ни Николай II, ни Алексеев, ни Воейков, ни думцы, ни активисты левых организаций, ни сам Дубенский. Он показывал в ЧСК: «У нас (в Свите. — К. А.), до 27-го (февраля), когда мы выехали (из Могилева в Царское Село. — К. А.), никто не верил, что (началась. — К. А.) революция».[115] Некоторые современники и двадцать лет спустя считали заметными 25 февраля лишь «первые признаки неустойчивости войск»[116] столичного гарнизона, но не более того.

Во-вторых, те объемы власти наштаверха, о которых рассуждал историо­граф, существовали лишь в его конспирологическом воображении. Полномочия Алексеева строго ограничивались ТВД, а личное присутствие Главковерха в Ставке по стародавней традиции исключало несанкционированную активность его подчиненных. Царь повелевал, генералитет исполнял. «Все в России делалось „по приказу Его Императорского Величества“, — подчеркивал Василий Шульгин. — Это был электрический ток, приводящий в жизнь все провода.[117] И именно этот ток обессиливался и замирал, уничтоженный безволием».[118] Вопреки эмигрантским фантазиям Дубенского, Николай II должен был не ждать и не поддерживать каких-то инициативных распоряжений наштаверха, не имевшего служебных прав в отношении ПВО, а сам отдавать повеления, контролируя затем исполнение ближайшими сотрудниками своей державной и командной воли.

В-третьих, Воейкову не подчинялись ни командующий ПВО, ни руководитель МВД, ни председатель Совета министров. Нелепое суждение о том, что 24—25 февраля дворком[119], смутно представлявший себе реальное положение дел в Петрограде, мог «неуклонно и настойчиво добиваться» от царя подавления беспорядков, выглядит как нонсенс: особам Свиты дозволялось высказывать свою точку зрения лишь тогда, когда она интересовала самодержца, — и строго в рамках очерченных полномочий. Нарушение неписаного правила вызывало Высочайшее удивление, а то и неудовольствие. В итоге ни о каком давлении свитских на царя, с чем бы у него ассоциировалась любая неуклонная настойчивость, не могло идти и речи. Поэтому назидательные обличения Алексеева и Воейкова, избранных Дубенским в 1920 году на роль козлов отпущения, чтобы исключить любые невольные упреки читателей в адрес расстрелянного императора, лишены смысла.

Гораздо интереснее свидетельство мемуариста о конституционных чаяниях чинов Свиты, уже якобы желавших в тот день безотлагательного «ответственного министерства» и парламентской монархии[120], о чем еще не мечтали даже все думские лидеры. Если Дубенский описывал настроения свитских более-менее верно, то тогда следует констатировать, что 25 февраля и верноподданные лица из ближайшего окружения Николая II в полной мере осознавали ничтожность, вредность и бесперспективность дальнейшего сохранения в России остатков архаичного самодержавия. «Вера в Самодержавие была подорвана даже в недрах самого правительственного аппарата»[121], — подчеркивал Головин. В условиях массовых волнений в Петрограде петровская модель управления огромным и сложным государством показывала свою неработоспособность, реакция власти на актуальные проблемы и столичный кризис необратимо запаздывала.

В петроградском градоначальстве, где толпились бесчисленные просители, создававшие непривычную тесноту, Хабалов около девяти вечера получил царскую телеграмму, поступившую из Могилева через ГУГШ. Познакомившись с Высочайшим повелением, расстроенный генерал растерялся, о чем позднее сообщал на допросе в ЧСК:

 

«…Она меня хватила обухом… Как прекратить завтра же? Сказано: „завтра же“… государь повелевает прекратить, во что бы то ни стало… Что я буду делать? Как мне прекратить? Когда говорили „хлеба дать“, — дали хлеба и кончено. Но когда на флагах надпись „долой самодержавие“, — какой же тут хлеб успокоит! Но что же делать? — Царь велел: стрелять надо… Я убит был — положительно убит! — Потому что я не видел, чтобы это последнее средство, которое я пущу в ход, привело бы непременно к желательному результату…»[122]

 

Примерно через час командующий округом доложил содержание телеграммы начальникам участков ВОХР, командирам частей и запасных подразделений, собравшимся для получения диспозиции на следующие сутки. Небольшие скопления людей Хабалов приказал разгонять при помощи кавалерии, а по агрессивным толпам с красными флагами стрелять на поражение, если они не будут расходиться после предупредительных троекратных сигналов старшего начальника[123] в соответствии с уставом гарнизонной службы. О том же для населения города печатались соответствующие объявления с предупреждением о беспощадном подавлении огнем малейших попыток к новым беспорядкам. Глобачев сообщил о намерениях руководителей левых организаций, по-прежнему не имевших согласованного плана действий, продолжать «тактику бунтарства». Их расчет, вероятно, строился на ожидании счастливого случая или стечения благоприятных обстоятельств. Прибывшие в градоначальство господа офицеры после доклада Хабалова высказались за энергичное применение оружия в ответ на любые антиправительственные выступления[124] и приняли Высочайшее повеление к исполнению. Скорее всего, следствием государевой телеграммы следует считать и намерение командования ПВО, вопреки предыдущим распоряжениям, вызвать в Петроград из Царского Села подразделения учебных команд гвардейских стрелковых батальонов.[125]

В центре относительное успокоение наступило в вечерние часы[126], когда, по признанию Балка, минувший день защитники правопорядка проиграли во всех отношениях. Толпа увидела вялость войск, «почувствовала слабость власти и обнаглела»[127], а посторонним наблюдателям обстановка не казалась тревожной. Л.-гв. полковник Александр Джулиани[128], командовавший в Царском Селе запасным батальоном Л.-гв. 1-го стрелкового Его Величества полка и посетивший Петроград по делам службы, поздним вечером не заметил на улицах ничего «особо ненормального», за исключением казачьих патрулей.[129]

Политическую окраску массового движения оценили далеко не все современники. Например, Великий князь Михаил Александрович, приезжавший из Гатчины в Петроград вместе с супругой и личным секретарем на обед к члену Думы от Полтавской губернии, графу Ипполиту Капнисту 1-му[130], главной причиной волнений все еще считал «отсутствие муки».[131] Известия о беспорядках и гибели Крылова произвели тяжелое впечатление на младшего брата государя. Отказавшись от посещения Михайловского театра, обеспокоенный Великий князь от графа Капниста поехал домой к своему управляющему, присяжному поверенному Алексею Матвееву.[132] Здесь Его Высочество написал несколько частных писем, в том числе генералу от кавалерии Алексею Брусилову, командовавшему армиями Юго-Западного фронта.[133] К полуночи на автомобиле за Михаилом Александровичем приехали после спектакля его жена графиня Наталья Брасова в сопровождении секретаря Николая Джонсона, и втроем они вернулись в гатчинскую резиденцию.[134] Очевидцы, бродившие по Невскому проспекту, чувствовали густой запах дезинфицирующих средств[135], и грядущий день не обещал наступления гражданского мира.

Субботним вечером уличные страсти переместились в закрытые помещения общественных организаций. На собрании кооператоров и руководителей профсоюзов, состоявшемся в Петроградском союзе потребительских обществ[136] в присутствии члена Думы от Тифлисской губернии и председателя социал-демократической фракции Николая Чхеидзе, высказывались предложения о скором создании СРД. Фактически инициатива создания Совета исходила от меньшевиков, действовавших легально, а не от сектантского подполья ленинцев.[137] Затем одна часть участников направилась в городскую думу, а другая — на Литейный проспект, в Центральный военно-промышленный комитет (ЦВПК), где заседала рабочая группа. Вечером на проходившее здесь многолюдное собрание участников съезда военно-промышленных комитетов прибыл пристав Литейной части с нарядом чинов полиции и солдат. Они арестовали двух членов рабочей группы, остававшихся на свободе с января, когда вся группа была ликвидирована властями, а остальных объявили задержанными до выяснения личностей.[138] Репрессивная мера лишь добавила масла в огонь и усилила антиправительственное раздражение.

В девятом часу в городской думе действительный статский советник Лелянов открыл рабочее совещание, изначально посвященное введению хлебных карточек, но под влиянием общей обстановки быстро превратившееся в революционный митинг. Здесь зазвучали речи об отставке правительства и замене его «ответственным» Кабинетом. «Правительство борется с продовольственным кризисом путем расстрела едоков, — заявил думец, меньшевик Матвей Скобелев. — Правительство, проливающее кровь невинных, должно уйти».[139] Слушатели покрыли шумными аплодисментами слова смелого социал-демократа, через 21 год расстрелянного органами НКВД в качестве «врага народа».

Массовые волнения и эскалация насилия не отменили развлечений светского Петрограда. В переполненном Александринском театре давали рос­кошную премьеру лермонтовского «Маскарада» в новаторской постановке талантливого Всеволода Мейерхольда.[140] Иностранные журналисты и дипломаты посетили премьеру французской пьески в Михайловском театре.[141] Нелепым выглядел даже не фривольный сюжет, а сам факт комедийной постановки, скучновато игравшейся на сцене в тот момент, когда в больницах уже лежали первые трупы, доставленные с петроградских улиц.

В Царском Селе, где ничто не нарушало течения патриархальной жизни, в офицерском собрании Л.-гв. 2-го стрелкового Царскосельского полка состоялся званый танцевальный вечер в пользу стрелков, пострадавших от войны. Большинство приглашенных гостей из Петрограда приехали, веселье и танцы в собрании продолжались до утра.[142] Морис Палеолог вместе с женой своего секретаря, виконтессой дю Альгуэ слушал в почти пустом зале Мариинского театра музыку Игоря Стравинского. На обратном пути спутница французского посла сказала ему: «Мы, может быть, только что видели последний вечер (царского. — К. А.) режима».[143] Современникам, находившимся в Ставке, подобная мысль показалась бы кощунственной, настолько подобное предположение вступало в противоречие с размеренной жизнью Могилева.

Главковерх перед сном занимался текущими делами.[144]

«Государь как будто встревожен, хотя сегодня по виду был весел»[145], — записал в дневнике Дубенский, так и не разобравшийся в настроении своего монарха, по-прежнему не придававшего особого значения волнениям в Пет­рограде. Поздним вечером Николай II направился отдыхать[146], и наступили четвертые сутки петроградских беспорядков.

 

 

* * *

Массовые беспорядки, вспыхнувшие в Петрограде утром 23 февраля 1917 года, вызвали субъективные обстоятельства, сложившиеся в неблагоприятный исторический момент. Среди них:

— усталость малокультурной части населения от тягот и лишений военного времени, включая неоправданные потери на фронте;

— резкое падение уровня жизни по сравнению с благословенным мирным временем трехлетней давности;

— зависть нуждавшихся петроградцев и их возмущение нарочито-кичливой роскошью столичного света, представители которого оказались неспособны к должному христианскому самоограничению во время тяжелых испытаний[147];

— слабость национальной солидарности и консолидации;

— обострение конфликтов и протестных настроений в разных общественных группах;

— низкое качество управления;

— скверные деловые способности не всех, но многих царских бюрократов, оказавшихся не в состоянии решить логистические проблемы, чтобы обустроить хозяйственную жизнь столицы;

— самодискредитация и самоизоляция августейшей четы, потерявшей способность трезво оценивать реальную обстановку, и ее застарелое противостояние с Думой по вопросу о судьбе дальнейших преобразований.

Почти выигранная Антантой война вывела из себя недовольный петроградский тыл, разуверившийся либо в ее дальнейшей целесообразности, либо в способности Николая II и его правительства довести борьбу с врагом до победного конца. Петроградцы требовали, чтобы власти обеспечили их продуктами или прекращали боевые действия.[148] Ни высокие патриотические цели, ни трагические судьбы русских солдат и офицеров, павших на полях сражений в 1914—1916 годах или искалеченных врагом, их уже не интересовали.

Вероятно, каждая по отдельности из вышеперечисленных причин еще не могла разбудить уличной стихии, но в совокупности они спровоцировали социальный взрыв в форме стихийных волнений. Поэтому категорическое утверждение эмигрантского публициста Ивана Якобия об отсутствии в России зимой 1917 года «почвы для революции», будто бы никогда не захватывавшей «народных масс», и его слепая убежденность в том, что в февральские дни «русский народ не бунтовал, а работал»[149], — не более чем плод воображения наивного монархиста. «Очень уж кошмарной была вся петроградская атмосфера в последнее время, так что неудержимо хотелось перемены и выхода, — честно признавал позднее Всеволод Кривошеин, будущий архиепископ Василий. — Тот, кто не жил тогда в Петрограде, этого не поймет. Что было, то было, прошлого не вычеркнешь, что бы ни случилось впоследствии».[150] Слухи и революционная агитация, хлебная паника без серьезных к тому оснований, а также неумный локаут на Путиловском заводе, объявленный администрацией накануне Международного дня работниц, сыграли лишь роль детонаторов. Они вызвали народные демонстрации, шествия, забастовочное движение и послужили видимым проявлением системного кризиса в отношениях между царской властью и российским обществом.

Высочайшая практика выдвижения бесцветных исполнителей, не соответствовавших занимаемым должностям, обусловила пассивное поведение большинства лиц, отвечавших за безопасность Петрограда, их инерционную неспособность верно оценить вызовы и потенциальные угрозы для столицы. Князь Голицын, Протопопов, генералы Беляев и Хабалов не только вовремя не приняли неотложных мер, чтобы предотвратить развитие беспорядков, но даже не смогли немедленно доложить о них царю.

На первоочередную вину старших столичных начальников, растерявшихся и не понимавших обстановки, категорически указывали и строевые гвардейские офицеры запасных батальонов и даже юнкера.[151] Никто не рискнул ввести осадное положение в Петрограде, председатель Совета министров не созвал экстренного заседания членов Кабинета, а руководитель МВД сначала игнорировал возраставший хаос, а затем переложил ответственность за реагирование на командующего ПВО. При этом Протопопов продолжал вести себя самоуверенно и полагал, что революция в России наступит не раньше чем через 50 лет.[152] В своем благодушии высокопоставленные чиновники и генералы то ли полагались на русский авось, то ли друг на друга, то ли рассчитывали на самоуспокоение населения — и в итоге сразу же перешли в позицию оборонявшейся стороны, отдав инициативу мятущейся улице. А отсутствие должного сопротивления лишь повышало ее агрессивность.

В итоге первые трое суток столичных беспорядков представители высшей исполнительной власти и командования ПВО вчистую проиграли по причине собственной слабости и профессиональной некомпетентности. Они безвозвратно упустили 50 часов для организации энергичных контрдействий и борьбы со смутой, особенно тихие ночи 24 и 25 февраля, когда еще существовали реальные возможности заранее перекрыть доступ людским толпам в центр города. Каждый час правительственного бессилия ухудшал обстановку и увеличивал цену восстановления порядка. Поэтому служебное бездействие растерявшихся царских назначенцев и недооценка ими опасности массовых волнений граничили с преступной халатностью и имели роковые последствия для государства и престола.

В то же время на головотяпское поведение высших должностных лиц — особенно Протопопова, Беляева и Хабалова — серьезно влияла их психологическая неготовность решиться на неизбежное кровопролитие, сразу же отдав необходимый приказ чинам полиции и армии о применении оружия против погромщиков, грабителей и безобразников, покушавшихся на чужое имущество, а также участников нападений на защитников правопорядка. Тем более императрица Александра Федоровна, жившая романтическими иллюзиями[153], тоже надеялась избежать применения серьезного насилия в отношении «верноподданных». Может быть, промедление с докладами на Высочайшее имя 23—24 февраля связывалось с боязнью ответной реакции Николая II?.. С подсознательным нежеланием выполнять его неизбежное повеление о немедленном прекращении столичных беспорядков всеми средствами?..

Для петроградских революционеров, принадлежавших к разным организациям, и для думцев, увязших в дебатах по продовольственному вопросу, стремительное превращение назревавшего недовольства в неуправляемое и бесцельное уличное движение оказалось столь же неожиданным, как и для властей. Об этом свидетельствовали донесения сексотов Охранного отделения.[154] Демонстранты бестолково толпились в центре и совсем не стремились занимать государственные учреждения или штурмовать Зимний дворец. «…Люди, видимо, сами хорошо не знали, зачем они пришли, что им надлежит делать»[155], — свидетельствовал думец Савич, находившийся 25 февраля в гуще толпы. «Движение стихийное, слепое, во что оно выльется? — записывал вечером в дневнике исследователь истории еврейского народа Семен Дубнов. — Из тупика, куда мы зажаты и ходом войны внешней, и внутренней, неужели выведет нас голодный бунт, на который, кажется, только и способен русский народ?»[156] Левые круги надеялись использовать выступления для ужесточения борьбы против правительства и монархического строя. Лозунги большевиков, призвавших нижних чинов — пока лишь петроградского гарнизона — к прекращению войны и разбойному захвату помещичьей земли, сразу же выглядели соблазнительными для угрюмой солдатской массы. Принципиальный вопрос о том, много ли в России той самой барской земли и насколько увеличится надел каждого домохозяйства после уравнительного передела, никому не приходил в голову.

В либеральном лагере городские волнения вызвали неуверенность и тревогу в связи с их непредсказуемыми последствиями. Иные монархисты уповали на грубую силу. «Николай I повесил пять декабристов, но если Николай II расстреляет 50 000 „февралистов“, то это будет за дешево купленное спасение России»[157], — рассуждал националист Шульгин.

Вместе с тем даже в 1905 году кризис самодержавия не преодолевался путем одних расстрелов, способных дать лишь кратковременный эффект. В первую очередь речь шла о переходе к ограниченно-конституционной монархии и разделении законодательной власти царя с Думой. Сейчас же пет­роградские генералы, во-первых, боялись личной ответственности, по­этому не спешили расстреливать и 500 «февралистов», не говоря уже о 50 тыс., а во-вторых, не придавали значения явным признакам тревожного брожения в регулярных частях кадровой казачьей бригады. Вялые — вплоть до саботажа приказов — действия донцов, подававших дурной пример другим воинским чинам, и кровавый инцидент на Знаменской площади ничуть не обеспокоили Беляева и Хабалова. Они не допускали возможности неповиновения «запасных» и поэтому не разработали разумного плана действий на случай слепого солдатского бунта. Никаких служебных прав по отношению к вой­скам в Петрограде не имело и главнокомандование армиями Северного фронта — 5 февраля по Высочайшему повелению приказом Беляева ПВО был изъят из ведения генерала Рузского и обособлен от действующей армии.[158]

Непопулярная власть не обрела в обществе даже символической опоры.

23 февраля в Петрограде мгновенно исчезли все правопатриотические организации и фанатичные монархисты, включая думцев, напоминавших «перепуганных, потерявших веру в себя людей».[159] Испугались своих пасомых епископат и священство Православной Российской Церкви. Никто из петроградских клириков, включая будущих Новомучеников и Исповедников Российских, не выходил с крестом и увещевательным словом к крещенным по рождению участникам беспорядков, не устраивал духоносных крестных ходов и молебнов о благополучном и долголетнем царствии благоверного императора Николая II, не выступал публично в поддержку его правительства и громогласно не благословлял защитников правопорядка на самоотверженное исполнение служебного долга, обличая всякие колебания и неуверенность.

Отчуждение могилевской Ставки от петроградской смуты 23—25 февраля было прямым следствием самодержавной традиции, подавлявшей любую инициативу и самостоятельность. В общеимперском механизме каждый винтик занимал строго отведенное ему место. Штаб Главковерха отвечал за состояние ТВД, а все происходящее в тылу ставских не касалось — на то существовали царское управление и державная воля государя.

Первые двое суток Алексееву и его подчиненным из Петрограда официальная информация не поступала, а передававшиеся шепотом невнятные слухи о каком-то брожении в хлебных «хвостах» не могли привлечь внимания занятых генералов, занимавшихся подготовкой апрельских операций. Поэтому трудно согласиться с точкой зрения московского историка Василия Цветкова, полагающего, что «первые относительно подробные сведения о „беспорядках“» поступили в Ставку вечером 24 февраля.[160] Для таких утверждений нет оснований.

Первая телеграмма, поданная Хабаловым не 24, а лишь вечером 25 февраля почему-то на имя наштаверха, а не Николая II, направлялась в Могилев не только с 50-часовым опозданием, но и с явным нарушением субординации. Гриф секретности на депеше указывал, что Хабалов хотел исключить распространение сведений о петроградских событиях в Ставке. «Самостоятельный столичный тыл, богато снабженный всякими охранительными органами, несомненно, проспал надвигавшуюся грозу, оптимистически благодушествовал, а когда эта гроза разразилась, не сумел даже вызвать Ставку на требовавшиеся обстановкой решения и распоряжения»[161], — справедливо отмечал Георгиевский кавалер, Генерального штаба генерал-лейтенант Алексей фон Будберг, командовавший зимой 1917 года XIV армейским корпусом 5-й армии Северного фронта.

В присутствии царя и Главковерха в Ставке Алексеев мог лишь тщательно исполнять служебные обязанности в рамках предоставленных ему полномочий по «Положению о полевом управлении войск в военное время» — но не пускаться на утреннем докладе в рассуждения на политические темы, для чего, строго говоря, у заслуженного генерала 23—25 февраля еще и не было объективных оснований. Кроме того, наштаверх наверняка не забыл Высочайшего неудовольствия в связи со своей попыткой некогда обратить внимание императора на зловредную роль Григория Распутина при дворе. Поэтому лишены всякого смысла выдвигавшиеся постфактум претензии к Алексееву о том, что он не сделал чего-то экстраординарного, что, с точки зрения обвинителей, непременно должен был сделать, чтобы подавить беспорядки 24—25 февраля. Наштаверху надлежало заниматься ТВД, готовить стратегическую операцию и исполнять Высочайшие повеления. Любое другое поведение должностного лица в рамках петровской системы управления исключалось.

Однако объективная проблема заключалась в том, что Николай II, осведомленный о начавшихся беспорядках в Петрограде с двух-трех часов пополудни 24 февраля, вплоть до получения телеграммы Протопопова — то есть более суток — ничего не повелевал.

Государь, узнав из доклада Воейкова и вечернего телефонного разговора с Александрой Федоровной о волнениях в Петрограде, не придал им должного значения, о чем свидетельствует отсутствие соответствующих записей в его дневнике. Метель и холодная погода заслужили большего внимания невозмутимого самодержца, чем хлебная паника и стычки рабочих с полицией на Выборгской стороне и Васильевском острове. Царя сильнее заботили здоровье детей и хлопоты супруги в Александровском дворце, чем народное смятение в Петрограде. «Керенский и Скобелев взывают к ниспровержению самодержавной власти, а власти нет»[162], — в итоге записал в дневнике Дубенский 25 февраля. Намного раньше, осенью 1900 года, известный славянофил и монархист, генерал от кавалерии Александр Киреев сделал в своем дневнике такую же по смыслу запись: «В обществе слышится страшное слово: „Феодор Иоаннович!“ Я употребляю прилагательное „страшное“, потому что действительно положение становится крайне опасным. <…> Самодержавие есть, а самодержца нет».[163] Вряд ли Киреев и Дубенский сильно противоречили друг другу.

Русский самодержец вел себя равнодушно и опрометчиво.

В руках Николая II находился огромный вертикальный аппарат управления империей и вооруженными силами, замыкавшийся лично на него. Но Главковерх не поставил в известность о столичном возмущении ни своего начальника Штаба, ни главкомов на фронтах, ни командующих флотами, как будто все происходящее в Петрограде их не касалось. Более того, царь не направил срочных запросов министрам и командующему ПВО, не дал неотложных поручений и заданий с категорическим требованием немедленно разъяснить характер произошедших волнений, о которых он узнал от чиновника Особого отдела Управления дворцового коменданта и государыни, то есть не по министерской инстанции, а косвенным образом, и перечислить меры, предпринимавшиеся для их прекращения. Император не отдал повелений Голицыну — особенно если днем 24 февраля действительно получил его телеграмму — с приказом уточнить обстановку и доложить о положении дел в других крупных городах России.

В важнейшие для России дни Николай II вел себя не как Главковерх и самодержец, а как безразличный и безвольный созерцатель, пустивший дела на самотек «со всем усердием пассивного христианина»[164], перепоручив Всевышнему заботы о судьбе империи. Но может быть, у Всевышнего существовали еще и другие заботы, кроме спасения Российского государства?.. Дубенский вслед за Великим князем Александром Михайловичем категорично объяснял апатию императора свойственным для фаталиста нежеланием предпринимать какие-либо действия, чтобы не усугублять сложившееся положение.[165]

Царь безмятежно гулял в садике могилевского «Дворца», писал письма, посещал монастырь, прикладывался к местночтимой иконе, ездил на «моторах», осматривал окрестные достопримечательности, но совсем не прилагал личных усилий, чтобы досконально выяснить обстановку и изменить ситуацию, ухудшавшуюся по часам. Необходимое — по смыслу — немедленное возвращение в центр политического управления Николай II отложил, хотя 25—26 февраля его присутствия в большей степени требовало уже Царское Село, а не Могилев. Так в полной мере оправдались опасения современников, высказывавшихся о том, что благородное вступление венценосца в должность Верховного главнокомандующего в 1915 году приобретет пагубные последствия для государства и династии, так как монарху придется разрываться между фронтом и министерским Кабинетом.[166] Можно согласиться с мнением о том, что в февральские дни царь сохранял завидное хладнокровие и спокойствие, но никакой государевой — и тем более государственной — решимости, будто бы проявленной им 24—25 февраля, чем так трогательно восхищался мифотворец Якобий[167], в действительности мы не видим. Только созерцательность и отстраненность.

Таким образом, прямую ответственность за роковое промедление[168] с властным реагированием на опасные беспорядки в Петрограде, из которых рождалась вторая русская революция, несли не только высшие должностные лица, отвечавшие за безопасность города, но и Николай II, находившийся в Ставке по долгу службы. Венценосец повелел командующему ПВО немедленно подавить недопустимые волнения лишь вечером 25 февраля — с пагубным опозданием, непростительным для императора Всероссийского, Верховного главнокомандующего и государственного деятеля.

Теперь главный вопрос заключался в том, какое впечатление произведет Высочайший приказ о стрельбе на поражение по людским толпам на его непосредственных исполнителей: чинов запасных батальонов петроградского гарнизона.

 

 


1. Воспоминания А. П. Балка из Архива Гуверовского института войны, революции и мира (Стэнфорд, США), 1929 г. Последние пять дней царского Петрограда (23—28 февраля 1917 г.). Дневник последнего Петроградского Градоначальника см. в: Гибель царского Петрограда. Февральская революция глазами градоначальника А. П. Балка / Публ. В. Г. Бортневского и В. Ю. Черняева. Вступ. ст. и коммент. В. Ю. Черняева // Русское прошлое (Л.—СПб.). 1991. № 1 [далее: Воспоминания А. П. Балка]. С. 32.

2. Куликов С. В. Совет министров и падение монархии // Первая мировая война и конец Российской империи. Т. 3. Февральская революция. 2-е изд., испр. Рук. проекта Б. В. Ананьич. СПб., 2014. С. 167—168.

3. Савич Н. В. Воспоминания. СПб., 1993. С. 194.

4. Рыбацкая волость Петроградского уезда.

5. Шляпников А. Г. Семнадцатый год. Кн. 1. М.—Пг., 1923. С. 117—118.

6. Мейер П. П. Записки в связи с государственным переворотом 27 февраля — 3 марта 1917 // Вече (Мюнхен). 1984. № 14. С. 160.

7. Ганелин Р. Ш. 25 февраля // Первая мировая война и конец Российской империи. С. 101—102.

8. Оценка С. С. Хабалова: 240 тыс. (см.: Телеграмма № 3703 от 26 февраля 1917 ген. Хабалова — ген. Алексееву // Февральская революция / Подгот. текста А. А. Сергеева [далее: Февральская революция] // Красный Архив. Т. II (XXI). М.—Л., 1927. С. 5).

9. Шляпников А. Г. Февральские дни в Петербурге. Харьков, 1925. С. 22.

10. Воспоминания А. П. Балка. С. 35.

11. Ганелин Р. Ш. 25 февраля. С. 102.

12. Суханов Ник. Записки о революции. Кн. 1. Мартовский переворот. Пб., 1919. С. 30.

13. Подробнее о нем см.: Александров К. М. Накануне Февраля. Русская Императорская армия и Верховное командование зимой 1917 года. М., 2022. С. 166—168.

14. Hoover Institution Archives, Stanford University (HIA). Box 2. Folder 2—23. Дуброва Н. Н. Личные воспоминания о жизни Запасного батальона Л.-гв. Московского полка. Машинопись. С. 3—4.

15. Показания генерал-майора А. П. Балка тов. прокурора Петроградского окружного суда П. Г. Костенко 9 апреля 1917 г. // Гибель царского Петрограда. С. 21; Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция, 1914—1917 г.г. Кн. III. Нью-Йорк, 1962. С. 93; Телеграмма № 486 от 25 февраля 1917 гл. нач. ПВО ген. С. С. Хабалова — наштаверху ген. М. В. Алексееву // Февральская революция. С. 4; Шляпников А. Г. Семнадцатый год. С. 116—117. Сопровождавшая чинов полиции казачья полусотня из состава 4-й сотни 1-го Донского казачьего генералиссимуса князя Суворова, ныне Его Величества полка быстро отступила, бросив М. П. Шалфе­ева — лежащим на мостовой — и десять конных городовых (см.: Виноградов Н. И. Февральские дни в Петрограде // Перекличка (Нью-Йорк). 1967. Май—Июнь. № 183—184. С. 6; Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. [Л.], 1927. С. 79). Михаил Пет­рович Шалфеев (1859—1919) — на февраль 1917: полицмейстер 5-го отделения (Выборгский, Охтинский, Полюстровский и Лесной участки) Петрограда (1914), Петроградской столичной полиции (1906), полковник (1909). Расстрелян большевиками во время красного террора.

16. Борис Николаевич Доможиров (1896 — после 1917) — на февраль 1917: Л.-гв. подпоручик Финляндского полка, обер-офицер запасного батальона (по излечении в госпитале после ранения 29 июля 1916 в боях под Ковелем). После ноября 1917 — участник Белого движения на Юге России (?).

17. Ходнев Д. И. Февральская революция и запасной батальон Лейб-гвардии Финляндского полка // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция. От новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 267. По распространенной версии слесаря застрелил Л.-гв. подпоручик Иосс, командовавший ротой финляндцев, прибывшей на завод (см., например: Виноградов Н. И. Февральские дни в Петрограде. С. 9; Шляпников А. Г. Семнадцатый год. С. 115). Однако версия коренного финляндца Д. И. Ходнева — информированного кадрового офицера, занимавшегося в эмиграции полковой историей, пока представляется автору более обоснованной. Дмитрий Иванович Ходнев (1886—1976) — на февраль 1917: Л.-гв. капитан Финляндского полка, наблюдающий за учебными командами запасного батальона. После 1917 — в белых войсках Северо-Западного фронта, полковник (на 1920). В эмиграции участвовал в деятельности русских воинских организаций, чин РОВС. В годы Второй мировой войны — переводчик в войсках вермахта на Восточном фронте (1941). Автор исторических публикаций, мемуарист.

18. Раппапорт Х. Застигнутые революцией. Живые голоса очевидцев. М., 2017. С. 101; Шляпников А. Г. Февральские дни в Петербурге. С. 22—24.

19. Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция. С. 95.

20. Шляпников А. Г. Семнадцатый год. С. 92.

21. Кривошеин В. А. Февральские дни в Петрограде в семнадцатом году // Февраль 1917 глазами очевидцев / Сост., предисл., коммент. д. и. н. С. В. Волкова. М., 2017. С. 187—188. С данным свидетельством согласуется признание одного из руководителей большевистской партии (1907—1926), Г. Е. Зиновьева, позднее отмечавшего распространение оборонческих настроений среди рабочих в дни Февральской революции (см.: Зиновьев Г. Е. История Российской коммунистической партии (большевиков). М.—Пг., 1923. С. 156, 162, 166—167). «Клика Протопопова» обвинялась в тайном намерении заключить сепаратный мир с Центральными державами (см.: Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. М., 1996. С. 181). По свидетельству эсера В. М. Зензинова, «непримиримая борьба с правительством казалась нам одной из очередных и бесспорных задач — наряду с призывами к обороне и даже во имя этой обороны» (см.: Зензинов В. М. Февральские дни // Новый Журнал (Нью-Йорк). 1953. Кн. XXXIV. С. 191). На Знаменской площади кто-то из демонстрантов развернул самодельное красное знамя с надписью «Долой войну!», но из-за протестов в толпе его тут же пришлось свернуть (см.: Там же. С. 201).

22. Раппапорт Х. Застигнутые революцией. С. 101, 104—106.

23. Мейер П. П. Записки в связи с государственным переворотом 27 февраля — 3 марта 1917. С. 156.

24. Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. С. 78—79; Френкин М. С. Русская армия и революция 1917—1918. Мюнхен, 1978. С. 39; Шляпников А. Г. Семнадцатый год. С. 111.

25. Савич Н. В. Воспоминания. С. 195.

26. Шляпников А. Г. Семнадцатый год. С. 89—90.

27. Ганелин Р. Ш. 25 февраля. С. 102—104; Марков И. Как произошла революция // Февраль 1917 глазами очевидцев. С. 102; Раппапорт Х. Застигнутые революцией. С. 100, 109; Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция. С. 95; Шляпников А. Г. Семнадцатый год. С. 106.

28. Цит. по: Кривошеин В. А. Февральские дни в Петрограде в семнадцатом году. С. 188—189.

29. Шляпников А. Г. Семнадцатый год. С. 102—103; Шляпников А. Г. Февральские дни в Петербурге. С. 21—22.

30. В пореформенной России дворянское землевладение неуклонно сокращалось и более трех четвертей пахотных земель к 1917 уже находились в крестьянских руках. За период 1905—1914 в 47 губерниях Европейской России (без прибалтийских) земельная собственность дворян, чиновников и офицеров сократилась с 54,1 млн га до 43 млн (почти на 22 %), духовенства — с 364,6 тыс. до 330 тыс. (на 9,5 %), купцов и почетных граждан — с 14 млн до 12,1 млн (более чем на 13 %), а крестьянская существенно выросла: частных хозяев — с 14,4 млн до 18,3 млн (на 27 %), обществ — с 4 млн до 5 млн (на 25 %), товариществ — с 8,3 млн до 13,6 млн (на 64 %) (см.: Россия, 1913 год / Ред.-сост. А. М. Анфимов, А. П. Корелин. СПб., 1995. С. 63. Расчет сделан в га). При этом большая часть еще остававшейся у помещиков земли была заложена без особых шансов на выкуп. Таким образом, вопрос о ликвидации дворянского землевладения в краткосрочной перспективе разрешался в пользу хлеборобов естественным путем.

Однако эсеры и большевики эксплуатировали лозунг о насильственном отчуждении или даже прямом захвате помещичьей собственности для революционизации солдатской — преимущественно крестьянской по происхождению — массы и разжигания ее низменных инстинктов, в первую очередь ненависти и зависти. После «черного передела» и насильственного присвоения крестьянами частновладельческих земель в конце 1917 — начале 1918, по оценкам сотрудников наркомата земледелия РСФСР, увеличение земельной площади на едока выразилось в ничтожных величинах: десятых и даже сотых долей десятины на душу. В большинстве губерний размер крестьянского подворного надела вырос не более чем на 0,54 га (в среднем около четверти крестьянских дворов имели менее 5,5 га, более 40 % — до 10 га и более 30 % — более 10 га). «…Положительные итоги (уравнительного. — К. А.) раздела для малоземельных и безземельных слоев крестьянства были ничтожны, — честно констатировал Б. Н. Книпович, управлявший отделом сельскохозяйственной экономии и статистики Наркомата земледелия РСФСР (1920). — Отрицательные же были чрезвычайно ощутительны. Крупные владельческие хозяйства, дававшие высокие урожаи, представлявшие собою большую ценность, снабжавшие рынок большим количеством продуктов, были „разорваны на части“, были уничтожены», однако «революция могла проходить только в форме захвата земли и уравнительной дележки», так как «иной лозунг не мог бы иметь успеха среди крестьянства» (см.: Книпович Б. Н. Очерки деятельности Народного комиссариата земледелия за три года (1917—1920). М., 1920. С. 9; Пушкарев С. Г. Ленин и Россия. Сб. статей. Франкфурт-на-Майне, 1978. С. 14—16; Пушкарев С. Г. О захвате и дележе помещичьих имений в 1918 г. // Посев (Франкфурт-на-Майне). 1979. Июль—сентябрь. III. С. 96; Пушкарев С. Г. Россия, 1801—1917 гг.: власть и общество. М., 2001. С. 328—330; Середа С. П. Основные задачи социалистического земледелия. М., 1920. С. 4; Френкин М. С. Трагедия крестьянских восстаний в России, 1918—1921 гг. Иерусалим, 1987. С. 4; и др.). Поэтому для радикального улучшения крестьянского благосостояния лозунг «Вся помещичья земля — народу!» значения не имел. Но зато он всецело способствовал взрывному развитию в России социальной революции, которая к 1934 закончилась для крестьянского населения СССР сталинским колхозным рабством, «вторым крепостным правом (большевиков)» и миллионными жертвами.

31. Шляпников А. Г. Февральские дни в Петербурге. С. 21—23.

32. Ганелин Р. Ш. 25 февраля. С. 106.

33. Суханов Ник. Записки о революции. С. 30—31.

34. Воспоминания А. П. Балка. С. 36.

35. Допрос А. И. Спиридовича 28 апреля 1917 // Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства / Ред. П. Е. Щеголева. Т. III. Л., 1925. С. 38; Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция. С. 86.

36. Письмо № 647 от 25 февраля 1917 императрицы Александры Федоровны — Николаю II // Переписка Николая и Александры Романовых. Т. V. 1916—1917 гг. М.—Л., 1927. С. 217—218. Курсив в тексте публикации.

37. Подробнее см.: Александров К. М. Ставка Верховного главнокомандующего в 1914—1916 годах: к истории взаимоотношений императора Николая II и русского генералитета // Звезда. 2020. № 8. С. 174—175.

38. Февраль 25го.. Суббота // Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны / Отв. ред., сост. В. М. Хрусталев. Т. I. 1 января — 31 июля 1917. М., 2008. С. 183.

39. А. Д. Протопопову.

40. Письмо № 647 от 25 февраля 1917 императрицы Александры Федоровны — Николаю II. С. 219—220. Курсив в тексте публикации. Николай II получил это письмо ранним днем 26 февраля, когда Высочайший приказ о подавлении беспорядков уже исполнялся командованием ПВО.

41. А. Д. Бубнов и другие чины Ставки, от имени которых он свидетельствовал, ошибались, полагая, что в Петрограде находился лишь один казачий второочередной полк (см.: Бубнов А. Д. В Царской Ставке. Воспоминания адмирала Бубнова. Нью-Йорк, 1955. С. 306).

42. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. Записки-дневники // Русская летопись. Кн. 3. Париж, 1922. С. 28.

43. Цит. по: Допрос М. В. Родзянко // Падение царского режима. Т. VII. М.—Л., 1927. С. 158—159.

44. Цит. по: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989. С. 99.

45. Шляпников А. Г. Семнадцатый год. С. 106. Мемуарист ведет отсчет с начала Первой русской революции 1905 года.

46. Сергиевская, 81.

47. Совет старейшин, совещание лидеров думских фракций.

48. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 175—176.

49. Суханов Ник. Записки о революции. С. 31—32, 36—37.

50. Шульгин В. В. Дни. 1920. Записки / Сост. и авт. вступ. ст. Д. А. Жуков; коммент. Ю. В. Мухачева. М., 1989. С. 167.

51. Допрос Д. Н. Дубенского. 9 августа 1917 // Падение царского режима. Т. VI. М.—Л., 1926. С. 392.

52. 25 февраля. Суббота // Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. С. 183; Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 516. Оп. 1 доп. Д. 25. Пребывание Государя Императора в действующей армии. Февраль[—]Март 1917 г. Рукопись. Л. 4 [скан из Президентской библиотеки, копия в личном архиве автора. Далее: Пребывание Государя Императора в действующей армии].

53. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 28.

54. Допрос Д. Н. Дубенского. С. 392.

55. Сергеевский Б. Н. Отречение (пережитое) 1917. Нью-Йорк, 1969. С. 8.

56. Пребывание Государя Императора в действующей армии. Л. 4.

57. Кирхгоф Ф. Ф. В Ставке Верховного Главнокомандующего // Вече. 1986. № 21. С. 102; Пронин В. М. Последние дни Царской Ставки [24 февраля — 8 марта 1917 г.]. Белград, 1929. С. 9.

58. Подробнее см.: Александров К. М. Накануне Февраля. С. 79—82.

59. 25 февраля. Суббота // Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. С. 183.

60. Там же; Пребывание Государя Императора в действующей армии. Л. 4.

61. Отрывки из воспоминаний А. Мордвинова // Русская летопись. Кн. 5. Париж, 1923. С. 89. В действительности Великая княжна Анастасия Николаевна заболела корью только 28 февраля — 1 марта (см.: Февраль 28го.. Вторник // Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. С. 217, 236). Кроме того, предыдущим днем государь писал императрице: «Постарайся, чтобы Мария и Анастасия тоже схватили (корь. — К. А.), так проще и лучше для всех них и для тебя тоже!» (см.: Письмо от 24 февраля 1917 Николая II — императрице Александре Федоровне // Переписка Николая и Александры Романовых. С. 216).

62. Виноградов Н. И. Февральские дни в Петрограде. С. 6; Кривошеин В. А. Февральские дни в Петрограде в семнадцатом году. С. 186; Суханов Ник. Записки о революции. С. 33; Шляпников А. Г. Февральские дни в Петербурге. С. 25.

63. Падалкин А. П. Письмо в редакцию // Часовой (Брюссель). 1961. Октябрь. № 425(10).. С. 23.

64. Красивую атаку 2-го батальона преображенцев под командованием Л.-гв. капитана А. П. Кутепова 7 сентября 1916 у деревни Свинюхи на Юго-Западном фронте в полосе войск 8-й армии генерала от кавалерии А. М. Каледина во время кровопролитного четвертого Ковельского сражения описал Ю. В. Макаров (см.: Макаров Ю. В. Моя служба в Старой Гвардии, 1905—1917. Буэнос-Айрес, 1951. С. 348—349).

65. Кутепов А. П. Первые дни революции в Петрограде // Генерал Кутепов / Сост. Р. Г. Гагкуев, В. Ж. Цветков. М., 2009. С. 402.

66. Раппапорт Х. Застигнутые революцией. С. 103.

67. Коренной офицер-фронтовик Л.-гв. Волынского полка, неоднократно контужен, на 1909 — однополчанин М. Г. Дроздовского, на февраль 1917 — приятель А. П. Балка.

68. Перетц Г. Г. В цитадели русской революции // Февраль 1917 глазами очевидцев. С. 116. Перспектива «стрелять в свой народ, да еще в голодный народ, который просит хлеба» вызывала неприятие и у отдельных господ офицеров (см.: Лукаш И. С. Преображенцы. [Пг., 1917]. С. 5).

69. Перетц Г. Г. В цитадели русской революции. С. 116; Смирнов А. А. Час «Мордобоя» // Родина. 2017. № 2. С. 31.

70. Подробно о нем см.: Родин Н. В. «Пристав Крылов»: опыт исторической идентификации и материалы к биографии // Петербургский исторический журнал. 2017. № 4 (16). С. 81—89.

71. Старший унтер-офицер казачьих войск, чей чин соответствовал чину подпрапорщика.

72. Виноградов Н. И. Февральские дни в Петрограде. С. 6—7; Комментарии В. Ю. Черняева // Воспоминания А. П. Балка. С. 63; Мейер П. П. Записки в связи с государственным переворотом 27 февраля — 3 марта 1917. С. 157; Раппапорт Х. Застигнутые революцией. С. 104—105; Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция. С. 95; Суханов Ник. Записки о революции. С. 33; Ходнев Д. И. Февральская революция и запасной батальон Лейб-гвардии Финляндского полка. С. 268; и др.

73. Воспоминания А. П. Балка. С. 35.

74. Падалкин А. П. Письмо в редакцию. С. 23.

75. Родин Н. В. «Пристав Крылов». С. 90.

76. Там же. С. 92.

77. Виноградов Н. И. Февральские дни в Петрограде. С. 7; Зензинов В. М. Февральские дни. С. 202—203; Перетц Г. Г. В цитадели русской революции. С. 117; Спиридович А. И. Великая Вой­на и Февральская Революция. С. 95; Ходнев Д. И. Февральская революция и запасной батальон Лейб-гвардии Финляндского полка. С. 268.

78. Кривошеин В. А. Февральские дни в Петрограде в семнадцатом году. С. 189.

79. Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция. С. 98.

80. Глобачев К. И. Правда о русской революции: воспоминания бывшего начальника Пет­роградского охранного отделения (Из собрания Бахметевского архива) / Под ред. З. И. Перегудовой; сост. З. И. Перегудова, Дж. Дейли, В. Г. Маринич. М., 2009. С. 121.

81. Ганелин Р. Ш. 25 февраля. С. 106; Катков Г. М. Февральская революция. Париж, 1984. С. 356.

82. Шляпников А. Г. Февральские дни в Петербурге. С. 27.

83. Телеграмма № 3703 от 26 февраля 1917 ген. Хабалова — ген. Алексееву. С. 5. Зимой 1917 полк в составе 2-й (Гвардейской казачьей) бригады Сводной (3-й) гвардейской кавалерийской дивизии Гвардейского кавалерийского корпуса находился в Высочайшем резерве в районе Ровно Волынской губернии. Вероятно, в Павловске, где до войны дислоцировались полковой штаб и две сотни, оставались нестроевые чины или находилась строевая сотня, которая временно была откомандирована с фронта для несения охранно-караульной службы.

84. Телеграмма № 3703 от 26 февраля 1917 ген. Хабалова — ген. Алексееву. С. 5; Допрос ген. С. С. Хабалова. 22 марта 1917 // Падение царского режима. Т. I. Л., 1924. С. 190; Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. С. 80; Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция. С. 96. В результате драгунской стрельбы у Гостиного Двора погибли более трех демонстрантов.

85. Суханов Ник. Записки о революции. С. 38.

86. Телеграмма № 486 от 25 февраля 1917 гл. нач. ПВО ген. С. С. Хабалова — наштаверху ген. М. В. Алексееву. С. 4—5.

87. Цит. по: Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. С. 187; Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция. С. 98—99. С. В. Куликов ошибается, полагая, что телеграмму № 179 А. Д. Протопопов послал утром (см.: Куликов С. В. Совет министров и падение монархии. С. 168), так как министр внутренних дел докладывал государю о событиях, происходивших днем 25 февраля.

88. Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция. С. 98.

89. Щеголев П. Е. Охранники и авантюристы. М., 1930. С. 141—142. Может быть, поэтому В. Н. Воейков на допросе в ЧСК назвал первую телеграмму А. Д. Протопопова совершенно бесцветной (см.: Допрос В. Н. Воейкова. 28 апреля 1917 // Падение царского режима. Т. III. Л., 1925. С. 71).

90. Цит. по: Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. С. 186.

91. Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. М., 2006. С. 179. Схожие оценки см.: Врангель Н. Е. Воспоминания. От крепостного права до большевиков. М., 2003. С. 36.

92. Блок А. А. Последние дни старого режима // Архив Русской Революции, издаваемый И. В. Гессеном. Т. IV. Изд. 3-е. Берлин, 1922. С. 27; Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917—1918 гг. Ч. I. Зарождение контрреволюции и первая ее вспышка. Кн. 1. [Париж—Tallinn, 1937]. С. 18—19.

93. Телеграмма № 486 от 25 февраля 1917 гл. нач. ПВО ген. С. С. Хабалова — наштаверху ген. М. В. Алексееву. С. 4. По воспоминаниям А. С. Лукомского, в Ставку также поступили две телеграммы М. А. Беляева. В первой военный министр сообщал царю о забастовках на петроградских предприятиях и волнениях в связи с продовольственными затруднениями, не представлявших серьезной опасности, и принятии властями должных мер к их прекращению. Во второй телеграмме Беляев доложил о рабочих шествиях с революционными песнями и под красными флагами, сообщив, что на следующий день (26 февраля) все «беспорядки будут прекращены» (см.: Воспоминания генерала А. С. Лукомского. Т. I. Берлин, 1922. С. 123—124). Автору не удалось установить точного содержания телеграмм, времени их поступления и исходящих номеров, другие известные нам современники о них не упоминали. Среди источников, опубликованных в «Красном Архиве» (см.: Февральская революция) и в собрании рукописных копий телеграмм и донесений периода Февральской революции в коллекции Лукомского (HIA. Lukomskii Aleksandr Collection. Box 1. Folder 38) их нет. Может быть, мемуарист, писавший свои воспоминания (1920—1921) по памяти, на самом деле ошибся, имея в виду телеграммы С. С. Хабалова и А. Д. Протопопова.

94. Примерно с половины восьмого, если чин всенощной был немного сокращен, до половины девятого вечера продолжался Высочайший обед, а уже около девяти часов С. С. Хабалов в петроградском градоначальстве познакомился с реакцией Николая II на известия о беспорядках 23—25 февраля. Учитывая, что для передачи телеграммы требовались 20—30 минут, соответственно, наиболее вероятное время поступления телеграммы № 179 — до начала обеда.

95. Допрос Д. Н. Дубенского. С. 392.

96. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 30.

97. 25 февраля. Суббота // Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. С. 183; Пребывание Государя Императора в действующей армии. Л. 4—4 об.

98. Там же.

99. Телеграмма А. Д. Протопопова тоже поступила на аппарат Ставки (см.: Допрос В. Н. Воейкова. 1917. С. 71).

100. Здесь мы сталкиваемся с недостатком информации о занятости М. В. Алексеева вечером 25 февраля. Нельзя исключать, что наштаверх, например, по состоянию здоровья после всенощной не вернулся к делам службы, а, воспользовавшись Высочайшим разрешением, отправился отдыхать — и узнал о поступившей телеграмме С. С. Хабалова позже. Другой вариант: Алексеев вернулся в Штаб, где ему доложили о телеграмме А. Д. Протопопова, переданной В. Н. Воейкову, поэтому наштаверх решил не нарушать придворный этикет и отложил доклад до утреннего совещания. Необходимо еще учитывать следующее обстоятельство: Алексеев знал, что Николай II не любил, когда его сотрудники вмешивались не в свои дела, а безопасность Петрограда не входила в компетенцию наштаверха.

101. Утром 26 февраля, познакомившись на докладе М. В. Алексеева с телеграммой № 486, Николай II мог повелеть докладывать ему немедленно все петроградские телеграммы, поступавшие на имя наштаверха. Однако государь, не любивший менять привычных форм, этого не сделал: еще утром 27 февраля очередные депеши по-прежнему докладывались царю по обычным правилам. Соответственно, беспочвенны обвинения Алексеева в том, что 25 и 26 февраля он якобы умышленно не докладывал императору содержание поступавших телеграмм, — они докладывались наштаверхом по тому порядку и в то время, которые установил сам Николай II.

102. Воейков В. Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта государя императора Николая II. М., 1995. С. 221.

103. Там же.

104. Допрос В. Н. Воейкова. С. 71.

105. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 37.

106. Цит. по: Блок А. А. Последние дни старого режима. С. 29. По времени это должно было произойти перед обедом, а не после половины девятого, когда царский обед закончился.

107. Куликов С. В. Ставка: 23 февраля — 1 марта // Первая мировая война и конец Российской империи. С. 348.

108. Там же.

109. Письмо от 27 февраля 1917 Николая II — императрице Александре Федоровне // Переписка Николая и Александры Романовых. С. 224.

110. Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. С. 19.

111. Допрос ген. М. А. Беляева. 17 апреля 1917 г. // Падение царского режима. Т. II. Л.—М., 1925. С. 164.

112. Телеграмма № 8 от 25 февраля 1917 Николая II — императрице Александре Федоровне // Переписка Николая и Александры Романовых. С. 220.

113. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 29.

114 Допрос Д. Н. Дубенского. С. 397.

115. Там же. С. 392—393. Отъезд Николая II и свитских из Могилева состоялся не 27, а ранним утром 28 февраля.

116. См., например: Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917—1918 гг. С. 13.

117. Примерно о том же см.: Якобий И. П. Император Николай II и революция. Tallinn, 1938. С. 55. В свою очередь, социолог П. А. Сорокин отмечал: «В России все другие власти „светили его (царя. — К. А.) светом“; рефлексы повиновения к ним воспитывались в массах на почве рефлексов повиновения царю» (см.: Сорокин П. А. Социология революции / Вступ. ст. Ю. В. Яковца, предисл. И. Ф. Куроса и др., сост. и коммент. В. В. Сапова. М., 2005. С. 77).

118. Шульгин В. В. Дни. 1920. Записки. С. 165—166.

119. Свидетельства о нем см.: Александров К. М. Накануне Февраля. С. 114—117.

120. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 30.

121. Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917—1918 гг. С. 19.

122. Допрос ген. С. С. Хабалова. С. 190.

123. Там же. С. 191.

124. Воспоминания А. П. Балка. С. 39—40. Здесь возникает неизбежный вопрос: а так ли уж на самом деле был «убит» С. С. Хабалов?.. Ведь господа офицеры на командирских должностях могли бы почувствовать неуверенность своего начальника, но, судя по сообщению Балка, их настроение выглядело вполне решительным.

125. HIA. Pantiukhov O. I. Collection. Box. 1. Folder Rosters. Джулиани А. И. Последние дни февраля и 1ое марта в запасном батальоне л.-гв. 1-го стрелкового Его Величества полка в Царском Селе. Флоренция, 1928. Рукопись. Л. 13.

126. Воспоминания А. П. Балка. С. 39; Шляпников А. Г. Февральские дни в Петербурге. С. 25.

127. Воспоминания А. П. Балка. С. 38.

128. Подробнее о нем см.: Александров К. М. Накануне Февраля. С. 228—229.

129. HIA. Pantiukhov O. I. Collection. Box. 1. Folder Rosters. Джулиани А. И. Последние дни февраля и 1ое марта в запасном батальоне л.-гв. 1-го стрелкового Его Величества полка в Царском Селе. Л. 14.

130. Частная квартира графа И. И. Капниста 1-го находилась по адресу: Сергиевская, 40. Великий князь Михаил Александрович, будучи поклонником британской системы государственного устройства, поддерживал неформальные отношения с представителями умеренных думских кругов.

131. Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. С. 186.

132. Частная квартира А. С. Матвеева находилась по адресу: Фонтанка, 54. Графиня Н. С. Брасова и Н. Н. Джонсон после обеда у графа И. И. Капниста 1-го отправились в Михайловский театр.

133. Содержание письма неизвестно, но можно предположить, что автор описывал тревожное положение в Петрограде и считал целесообразным изменение принципа формирования Кабинета с целью улучшения государственного управления. Скорее всего, письмо, направленное в Бердичев, опоздало, так как обстановка в ближайшие несколько суток изменилась необратимо.

134. Матвеев А. С. Великий князь Михаил Александрович в дни переворота // Февраль 1917 глазами очевидцев. С. 418.

135. Раппапорт Х. Застигнутые революцией. С. 111.

136. Правление размещалось в доме 26 по 3-й Рождественской улице.

137. Авторханов А. Г. Происхождение партократии. Т. I. 2-е изд. Франкфурт-на-Майне, 1981. С. 241, 247; Катков Г. М. Февральская революция. С. 356; Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 27; Френкин М. С. Русская армия и революция 1917—1918. С. 43. С. П. Мельгунов полагал, что вечером 25 февраля вопрос о создании СРД ставился «в связи с продовольственным планом», а «не с задуманным политическим переворотом, в котором Совет должен был играть роль какого-то „рабочего парламента“».

138. Куликов С. В. Совет министров и падение монархии. С. 171; Родзянко М. В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002. С. 296 (мемуарист утверждал, что в собрании работала продовольственная комиссия из представителей больничных касс, кооперативов и выборных от рабочих); Шляпников А. Г. Семнадцатый год. С. 129.

139. Цит. по: Ганелин Р. Ш. 25 февраля. С. 115—116. О том же см.: Зензинов В. М. Февральские дни. С. 203.

140. Карабчевский Н. П. Что глаза мои видели // Февральская революция / Сост. С. А. Алексеев. 2-е изд. М.—Л., 1926. С. 319.

141. Раппапорт Х. Застигнутые революцией. С. 109—110.

142. Артабалевский Н. А. Первые дни революции во 2-м Гвардейском стрелковом запасном батальоне // Памятные дни. Из воспоминаний Гвардейских стрелков. 2. Таллинн, 1939. С. 8—9.

143. Цит. по: Суббота, 10 марта [1917] // Палеолог М. Царская Россия накануне революции. 2-е изд. М., 1991. С. 238. Даты в записях М. Палеолога приводятся по н. ст.

144. Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. С. 183.

145. Цит. по: Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. С. 84.

146. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 30.

147. Подробнее см.: Александров К. М. Накануне Февраля. С. 85—86.

148. Приложение № 5. Сопроводительное письмо к докладу и доклад от 5 февраля 1917 начальника ПОО К. И. Глобачева директору Департамента полиции // Глобачев К. И. Правда о русской революции. С. 388.

149. Якобий И. П. Император Николай II и революция. С. 24, 30.

150. Кривошеин В. А. Февральские дни в Петрограде в семнадцатом году. С. 191. О чем-то подобном писал и В. В. Шульгин: «Во всем этом огромном городе нельзя было найти несколько сотен людей, которые бы сочувствовали власти» (Шульгин В. В. Дни. 1920. Записки. С. 173).

151. См., например: Голубинцев С. В. Февраль — глазами юнкера // Февраль 1917 глазами очевидцев. С. 176; Лучанинов 2-й С. Г. Мои воспоминания о первых днях революции // Военная Быль (Париж). 1965. Апрель. № 73. С. 1; Ходнев Д. И. Февральская революция и запасной батальон Лейб-гвардии Финляндского полка. С. 260; и др.

152. Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н. Д. Жевахова. Т. I. Сентябрь 1915 — Март 1917. М., 1993. С. 287. О том же см.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. С. 145—146.

153. Подробнее см.: Александров К. М. Накануне Февраля. С. 69, 87.

154. Ганелин Р. Ш. 26 февраля // Первая мировая война и конец Российской империи. С. 149—150.

155. Савич Н. В. Воспоминания. С. 194.

156. Цит. по: Ганелин Р. Ш. 26 февраля С. 144.

157. Шульгин В. В. Дни. 1920. Записки. С. 195.

158. Подробнее см.: Александров К. М. Накануне Февраля. С. 79—82.

159. Якобий И. П. Император Николай II и революция. С. 96.

160. Цветков В. Ж. Генерал Алексеев. М., 2014. С. 271.

161. Будберг А. П. Несколько дней // Февраль 1917 глазами очевидцев. С. 168.

162. Цит. по: Блок А. А. Последние дни старого режима. С. 30.

163. Цит. по: Подболотов С. П. Была ли жива монархическая идея? К дискуссионному вопросу об и идейных ценностях Белого движения // Труды I Международных исторических чтений, посвященных памяти профессора, Генерального штаба генерал-лейтенанта Николая Николаевича Головина (1875—1944). Санкт-Петербург, 27 ноября 2010 года. Исход на Юге России и начало Галлиполийской эпопеи Русской армии. 90 лет. 1920—2010 / Сост. К. М. Александров, О. А. Шевцов, А. В. Шмелев. СПб., 2011. С. 51—52. Подчеркивания в источнике.

164. Александр Михайлович, Великий князь. Воспоминания. 2-е изд., испр. М., 2001. С. 181.

165. Допрос Д. Н. Дубенского. С. 396.

166. Подробнее см.: Александров К. М. Ставка Верховного главнокомандующего в 1914—1916 годах // Звезда. 2020. № 7. С. 143—145.

167. Якобий И. П. Император Николай II и революция. С. 5.

168. Через всю трагическую историю последнего царствования (1894—1917) красной нитью проходит фатальное опоздание русского монарха как военно-политического деятеля: он поздно задумался о реформировании архаичного самодержавия и учредил законосовещательную Думу (1905), поздно начал столыпинскую аграрную реформу (1906), поздно назначил М. В. Алексеева на ответственную должность в Штаб Главковерха (1915) — вопреки намерениям (1914) Великого князя Николая Николаевича (Младшего); а в 1917 поздно узнал о столичных волнениях (24 февраля), поздно отдал приказ об их подавлении (25 февраля), а затем поздно выехал в Царское Село из Могилева (28 февраля), когда обстановка уже требовала оставаться в Ставке, куда следовало вывозить августейшую семью, и поздно наделил Думу правом формировать Кабинет министров (1 марта). Список примеров можно продолжать.

Подписка на журнал «Звезда» оформляется на территории РФ
по каталогам:

«Подписное агентство ПОЧТА РОССИИ»,
Полугодовой индекс — ПП686
«Объединенный каталог ПРЕССА РОССИИ. Подписка–2022»
Полугодовой индекс — 42215
ИНТЕРНЕТ-каталог «ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2022/1
Полугодовой индекс — Э42215
«ГАЗЕТЫ И ЖУРНАЛЫ» группы компаний «Урал-Пресс»
Полугодовой индекс — 70327
ПРЕССИНФОРМ» Периодические издания в Санкт-Петербурге
Полугодовой индекс — 70327
Для всех каталогов подписной индекс на год — 71767

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


В издательстве журнала «Звезда» вышел третий сборник стихов эстонского поэта Калле Каспера «Да, я люблю, но не людей» в переводе Алексея Пурина. Ранее в нашем издательстве выходили книги Каспера «Песни Орфея» (2018) и «Ночь – мой божественный анклав» (2019). Сотрудничество двух авторов из недружественных стран показывает, что поэзия хоть и не начинает, но всегда выигрывает у политики.
Цена: 150 руб.



Жизнь и творчество Льва Друскина (1921-1990), одного из наиболее значительных поэтов второй половины ХХ века, неразрывно связанные с его родным городом, стали органически необходимым звеном между поэтами Серебряного века и новым поколением питерских поэтов шестидесятых годов. Унаследовав от Маршака (своего первого учителя) и дружившей с ним Анны Андреевны Ахматовой привязанность к традиционной силлабо-тонической русской поэзии, он, по существу, является предтечей ленинградской школы поэтов, с которой связаны имена Иосифа Бродского, Александра Кушнера и Виктора Сосноры.
Цена: 250 руб.




А.Б. Березин – физик, сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе в 1952-1987 гг., занимался исследованиями в области физики плазмы по программе управляемого термоядерного синтеза. Занимал пост ученого секретаря Комиссии ФТИ по международным научным связям. Был представителем Союза советских физиков в Европейском физическом обществе, инициатором проведения конференции «Ядерная зима». В 1989-1991 гг. работал в Стэнфордском университете по проблеме конверсии военных технологий в гражданские.
Автор сборников рассказов «Пики-козыри (2007) и «Самоорганизация материи (2011), опубликованных издательством «Пушкинский фонд».
Цена: 250 руб.



Литературный критик Игорь Сергеевич Кузьмичев – автор десятка книг, в их числе: «Писатель Арсеньев. Личность и книги», «Мечтатели и странники. Литературные портреты», «А.А. Ухтомский и В.А. Платонова. Эпистолярная хроника», «Жизнь Юрия Казакова. Документальное повествование». br> В новый сборник Игоря Кузьмичева включены статьи о ленинградских авторах, заявивших о себе во второй половине ХХ века, с которыми Игорь Кузьмичев сотрудничал и был хорошо знаком: об Олеге Базунове, Викторе Конецком, Андрее Битове, Викторе Голявкине, Александре Володине, Вадиме Шефнере, Александре Кушнере и Александре Панченко.
Цена: 300 руб.

Алексей Пурин - Незначащие речи


В книге впервые публикуются стихотворения Алексея Пурина 1976-1989 годов.
Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
Цена: 130 руб.

Михаил Петров - Огонь небесный


Михаил Петрович Петров, доктор физико-математических наук, профессор, занимается исследованиями в области управляемого термоядерного синтеза, главный научный сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе. Лауреат двух Государственных премий СССР. В 1990 – 2000 работал приглашенным профессором в лабораториях по исследованию управляемого термоядерного синтеза в Мюнхене (ФРГ), Оксфорде (Великобритания) и Принстоне (США), Научный руководитель работ по участию ФТИ в создании Международного термоядерного реактора.
В книге «Огонь небесный» отражен незаурядный опыт не только крупного ученого, но и писателя, начинавшего литературный путь еще в начале шестидесятых. В нее вошли рассказы тех лет, воспоминания о научной работе в Англии и США, о дружбе с Иосифом Бродским, кинорежиссером Ильей Авербахом и другими незаурядными людьми ленинградской культуры.
Цена: 300 руб.

Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.

Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.


На сайте «Издательство "Пушкинского фонда"»


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru

Почта России