ПРИ СКУДНОМ СВЕТЕ ЛАМПЫ

РЕЙН КАРАСТИ

«Нечто мне более по вкусу»

«Рок-н-ролл» Владимира Уфлянда

Танцевать я начал с детства

Танец рокенролл.

Стало в доме мало места.

Выкинули стол.

Годы шли, а я, танцуя,

Продолжал расти.

И пришлось из дома стулья

Тоже унести.

Было в доме так уютно.

Будет пустота.

Рокенролл плясать не трудно.

Просто красота.

Если в танце между прочим

Не ломают стен,

Это настроенье очень

Поднимает всем.

Танцевали мы с невестой,

Пели: «О, май лав!»

Снова стало в доме тесно.

Выкинули шкаф.

А потом, когда мы с нею

Стали поддавать,

Сделалось еще теснее.

Вынесли кровать.

Будет сын, придя из школы,

С нами танцевать.

Выбросить придется скоро

И его кровать.

Но подумаешь забота —

Негде есть и спать.

Но зато кругом свобода.

Можно танцевать.

Есть у нас знакомый старец.

Внук к нему пришел.

— Дед, давай станцуем танец,

Спляшем рокенролл.

Каждый месяц мы все вместе

Подметаем пол.

И танцуем всем семейством

Танец рокенролл.

Рокенролл, друзья, танцуем

Все мы неспроста.

И его рекомендуем

Всем, от трех до ста.

   1984

 

«Я об Уфлянде слышал давно. С пятьдесят восьмого года. И всё, что слышал, казалось невероятным… Уфлянд (вес 52 кг) избил нескольких милиционеров… Уфлянд разрушил капитальную стену и вмонтировал туда холодильник… дрессирует аквариумных рыбок… пошил собственными руками элегантный костюм… работает в географическом музее… экспонатом… выучился играть на клавесине… экспонирует свои рисунки в Эрмитаже (это было правдой. — Р. К.)», — вспоминает Сергей Довлатов. Уфлянд с ранней молодости оброс мифами. Сколько в них от его личности, а сколько от эпохи?

Еще один мифологический герой пятидесятых, Роальд Мандельштам, стоя в трамвае на костылях (костный туберкулез), затеял драку из-за услышанного антисемитского комментария… Едва появлялись деньги, сразу же тратил их на шляпы-грибы… Друзья узнали о его смерти, помчались в больницу, посетили морг, где им сказали, что такого покойника не поступало; на отделении выяснилось, что перепутали, его всего лишь переместили в коридор. Чувствовал себя отлично. Писал стихи о смерти «Серебряный корвет»… Помирая с голода, выкидывал пельмени в окно… Прогуливаясь по каналу Грибоедова, увидел в окне первого этажа повесившегося друга… Бил жену и воровал дрова (кажется, это тоже правда. — Р. К.).

Мифология Уфлянда повеселее и побезопаснее. Но оба свода анекдотов — театральны и наивны; не делано наивны, а по-настоящему. Говоря о Гаврильчике, Уфлянд, кажется, утверждал и свое кредо: «Наивным должно быть всякое настоящее дело. Слишком серьезные, искушенные люди в искусстве унылы». Да, Уфлянд с его изысканным обэриутством наивен! Он весел без горечи и сарказма. Прост без глупости. И в жизни, и на фото, и почти всегда в стихах и прозе. «В детстве я понял, что люблю выдумывать. Точнее, делать из того, что вижу, нечто мне более по вкусу. Потом заметил, что эти изделия вымысла многим нравятся. Потом обнаружил, что могу рисовать и писать в рифму». Его лирика может показаться насквозь ироничной, а лирический герой — «простодушным балбесом, вполне довольным жизнью» (определение Довлатова). Но и сам Довлатов понимал, что это слишком просто. Свой очерк об Уфлянде он назвал «Рыжий» — то есть рыжий клоун. А клоун — это уже не сплошная ирония. Это ирония, расплавленная наивностью, иначе… ну, хотя бы публика не поймет. Лев Лосев поправляет его: «Чаплин не был рыжим, не носил рыжего парика. А талант Уфлянда именно чаплинский — его тексты интегрируют смешное, философичное и лирику». Но есть у Уфлянда пусть и редкие, но не совсем чаплинские стихи:

 

Один-единственный ребенок

Сожжен в неделю скарлатиной.

Муж на чердак полез с петлей ременной,

Когда, обмерив, гробик сколотили.

Тогда жена, взглянуть боясь

В его глаза, измученные илом,

— Прости, — призналась, — но была дочь не твоя.

Ведь я тебя ни разу не любила.

Сейчас тебя я тоже не люблю.

 

Метель крушила кровлю злая.

 

Муж, продолжая надевать петлю,

Сказал ей:

— Я все это знаю.

 

Он и так мог. Где лирическая ирония? Или наоборот, «простодушный балбес, вполне довольный жизнью»? Кто persona loquens? Спрятанная кино­камера, очумелый романист наподобие Флобера или Мориака или мрачный слагатель баллад наподобие Роберта Фроста? Кажется, в колебаниях между рыжим и черно-белым, между анекдотом и сатирой, сатирой и эпосом, эпосом и лирикой несжатой осталась еще полоска одна — сквозная драматургичность «текстов» Уфлянда. В этом стихотворении она представлена в виде трагедии. Писано оно в 1954 году, когда поэт не знаком был еще с абсурдизмом, вокруг которого он потом построил все, что было близко ему в литературе: начиная с Лира и Милна, кончая Михаилом Ереминым. А тогда, в 1954-м, не знаю, сознательно ли, поэт воспроизвел античную трагедию — с двумя актерами и простой декорацией, намалеванной на палатке для переодевания. В амфитеатре сидит драматург, взявший некий миф и заостривший его до парадокса. Он-то и есть лирический герой. И в более поздних стихах этот драматург, рассказчик, певец тоже не сводится к надеванию на себя маски балбеса: «Внешне бодр, / внутри я плачу. / Сплю тревожно. / Ем с трудом. // Значит, вновь пора на дачу. / Там — Россия. Там мой дом. // <…> // Вижу: в луже спит знакомый, / Значит, близко Дом Родной. // Он позадь других домишек, / но первее всех в цене. / Вид наколотых дровишек / согревает душу мне». А что, наколотые дровишки, знакомый в луже — это сатира? Нет. Это от чистого сердца. Увидено участником, а не наблюдателем.

Или из стихотворения, столь любимого Бродским: «Сто лет назад / в особняке помещичьем / при сальных оплывающих свечах / всю жизнь прожить чужим посмешищем / легко могли б вы, / но сейчас… // Сейчас не любят нравственных калек. / Веселых любят, / полных смелости. // Таких, как я — / веселый человек, / типичный представитель современности». Маска балбеса? Но разве тот, кто за ней прячется, сам не веселый? Не смелый? Советская тут — только одна маска: «типичный представитель». Ну и к ней же — борода — затасканная «современность». Они загораживают автора, но не вытесняют его. Тут скорее что-то наподобие «Их либе жизнь и обожаю хаос» Бродского (в его «Двух часах в резервуаре» и здесь маска непростая, многослойная: мы часто видим за ней и автора, и актера, и пуб­лику, и режиссера). Это не совсем клоун, скорее шекспировский шут, которому не особенно нужны зрители и слушатели: театр в театре; резонер, не очень серьезно относящийся к своим резонам; персонаж столь же просто­душный, сколь и умный.

В жизни Уфлянд, наподобие шекспировских шутов, был на редкость самодостаточен: «Он любит одиночество без притворства. Я не помню другого человека, столь мало заинтересованного в окружающих», — пишет Довлатов; правда, немедленно после идет рассказ о радушии, гостеприимстве и живейшем общении в подпитии и даже на трезвую голову.

Автобиография героя в «Рок-н-ролле» выстроена на центробежной и центростремительной силах, возникающих вокруг танцующего: «Но зато кругом свобода» (курсив мой. — Р. К.). По центробежным траекториям из квартиры вылетают предметы, располагающие к серьезным занятиям и тем самым стесняющие свободу: стол, стулья, шкаф, кровать (да, для такого настроения и она слишком серьезна). По центростремительной, чтобы присоединиться к пляске, влетают люди: невеста (затем жена), сын, старец и внук.

Лирический герой здесь — явно не трагик, как в балладе о петле. Хорег в дионисиях? Рокенролл (здесь и далее в правописании Уфлянда) в русской поэзии начался не с той, что «летит, как пух от уст Эола», а с тех, что «на сцене скачут и шумят»; если же говорить о людских плясках, то, без сомнения, с кадрили. «…В огромной зале все дрожало, / Паркет трещал под каблуком, / Тряслися, дребезжали рамы…» Рокенролл Уфлянда смахивает на кадриль не только старомодную и провинциальную, как у Пушкина, но на славную морскую в «Алисе в Стране Чудес». Есть и такая кадриль, столичная: «…Кругом и шум и теснота; / Бренчат кавалергарда шпоры; / Летают ножки милых дам…» Эти вот «бренчат» и «летают», в свою очередь, не могут не напомнить «И в окнах слышен крик веселый / и топот ног, и звон бутылок». Сама песенка-ода Хармса будто о том же постоянстве, что и песенка Уфлянда, только у Хармса в финале старится вселенная, а у Уфлянда — человек. Но топот, звон и рокенролл не кончаются, он уже достался сыну и внуку. Рокенролл — не совсем танец, это скорее пляска, а пляска — прыжки и хоровод — древнèе балетного танца. Пляска, особенно в архаических культурах, к которым мы можем отнести и уфляндскую, — это и рождение, и детство, и женитьба, и старость человека и мира. И танец, и пляска могут стать образом жизни и камертоном поэзии. Бродский, по некоторым сведениям, сказал: «Стихи должны исправлять людские поступки». Аронзон, которому нравился танец-балет, вроде как ответил, что стихи «должны в грации стиха передавать грацию мира». А Бродский ему: «Ты атеист!» Уфлянда при этом споре, кажется, не было, но, возможно, он сказал бы нечто вроде: «Бытие настолько же смешной процесс, насколько и печальный. Но несколько чаще — смешной».

Такова же и его любимая музыка: «Когда я слышу „Сан-Луи“ блюз в исполнении Сачмо Армстронга, меня прошибают слезы. Мечтаю слышать этот блюз на своих похоронах». Чего-чего, а грации мира из трубы Армстронга не услышишь. Слезы. Восторг. Хохот. Свобода. Да, блюз (песня) — не рокенролл (пляска), но все же его законный отец. Мир Уфлянда, влюбленного в смешное и нелепое, можно назвать скорее трогательным, чем грациозным. Плясовые скачки` рифмуются со скáчками, лошади не гарцуют, а несутся:

 

Вот лошадь бежит вороная.

Чему она рада, чудачка?

Чего веселится? — Не знаю.

— Не знаешь? Сегодня же скачки!

Ее обогнали, но лошадь не плачет.

Она себе скачет, и скачет, и скачет.

Встречного ветра глоток наберет —

и снова и снова вперед и вперед.

 

Вот лошадь промчалась гнедая.

И пыль вслед за ней завертелась.

И мне почему-то, не знаю,

вдруг лошадью стать захотелось…

 

Это будто «Деточка, / все мы немножко лошади…» наоборот. Там человек «хорошим отношением» вдыхает в лошадь жизнь и радость, тут, наоборот, — лошадь, проносясь, дарует человеку свободу, счастье, которые и есть в конечном итоге жизнь. Уфлянд вообще, как никто, любит движение: «В ногах земля пружинит. / В глазах мелькает небо. / О бег во имя жизни! / О жизнь во имя бега!» (писано для пьесы Льва Лосева и Юрия Михайлова «Олимпиада!»). И это тоже про пляску-свободу длиною в жизнь. Об этом — и в детских его стихах, часто на мотив любимого им Эдварда Лира, как, например, в «Песне о славных танцорах»:

 

Встретились в мусорной яме

И стали навеки друзьями

Утенок, котенок, черный ботинок

И десять копченых сардинок.

Радуясь, что подружились,

В лезгинке лихой закружились

Утенок, котенок, черный ботинок

И десять копченых сардинок.

Сутки подряд проплясали,

Весь мусор кругом разбросали

Утенок, котенок, черный ботинок

И десять копченых сардинок.

Дни и недели бежали,

Но всё танцевать продолжали

Утенок, котенок, черный ботинок

И десять копченых сардинок.

Десять плетеных корзинок

Больших граммофонных пластинок

Сменили утенок, котенок, ботинок

И десять проворных сардинок.

Тысячу полек и вальсов

Сплясали на кончиках пальцев

Они без единой запинки,

И глянцем сверкали их спинки.

Черный ботинок в присядке

Носился по всей танцплощадке.

А черная полночь скрывала от взоров

Порой наших славных танцоров.

Все городские зеваки,

Толкаясь, толпились во мраке,

Мечтая к утру в середину пробиться

И танцем сардин насладиться.

И звали на сто вечеринок,

Как граждан особо почетных,

Утенка, котенка, черный ботинок

И десять сардинок копченых.

Ведь нет веселее картины

Чем та, когда пляшут сардины,

А с ними ботинок, утенок, котенок

 

Танцуют с утра до потемок.

 

Кто эту картину представит,

В душе его что-то растает.

Он станет любить сиротинок:

Утят и котят и сардинок.

И перед тем, как друзей навещать,

Ботинки он будет свои начищать.

И будет на танцах в них красоваться,

Покамест

пора не придет

расставаться.

 

Да, стихи для журнала «Костер», поэтому герои детские. Но и не только. Котенок и утенок — скорее всего, сломанные игрушки; сардинки — протухшие. Одинокий ботинок, как Золушкин башмачок, и печален своей никчемностью в обычном мире, и возвышен. Это песня «сиротинок», обездоленных и нелюбимых, обитателей дна. Как и муж с петлей ременной. Но они веселятся. И муж отложил орудие смерти, заслушавшись, ведь «Кто эту картину представит, / В душе его что-то растает»…

Может, танец начался в тот миг, когда проскакала лошадка, которая «встречного ветра глоток наберет — / и снова и снова вперед и вперед»? Или другая, к которой лирический герой обращается:

 

Ступай в поля, моя лошадка.

Вези меня в далекий путь.

Труси не валко и не шатко

Куда-нибудь, куда-нибудь.

Доедем к ночи до ночлега.

От счастья ты со мной заржешь.

Но счастье это не телега.

В него коня не запряжешь.

Смелей труси, моя коняга,

Да удила свои грызя,

Не бойся, счастье не коряга,

Споткнуться об него нельзя…

 

Обе эти лошадки дарят людям и миру свободу в движении, свободу мустанга и свободу Росинанта, свободу витязя на распутье и Тристрама Шенди:

«— Это резвая лошадка, уносящая нас прочь от действительности, — причуда, бабочка, картина, вздор <…> — словом, все, на что мы стараемся сесть верхом, чтобы ускакать от житейских забот и неурядиц. Он полезнейшее в мире животное — и я положительно не вижу, как люди могли бы без него обходиться».

Эту свободу возглашает не только побеждающая и высмеивающая собственную скорбь золотая труба Сачмо, но и рокенролл как таковой — «Оркестр клуба Одиноких сердец сержанта Пеппера». Эта музыка, как и морская кадриль, наводит в свою очередь на мысль о гробокопателях из «Гамлета», привратнике из «Макбета» и — снова — о шутах, особенно о меланхолическом шуте-философе Фесте из «Двенадцатой ночи». Его роль в комедии, во всяком случае финальная песенка, написана специально для Роберта Армина, комика, только что вступившего в труппу «Слуг лорда камергера». Армин был музыкантом и хорошо пел, не пропадать же его талантам! Поэтому шут вышел поющим, лирическим.

Да, шекспировские шуты и лошадки, оседланные Стерном, и морская кадриль, и Лир и Милн, и сержант Пеппер, и дендистский образ поэта («выходя из тюрьмы, махал шляпой»), и встроенный в стену холодильник рисуют образ чудака; и, как всякий чудак, он во многом англичанин. И наряду с блюзом из Сан-Луи в предках его рокенролла — английская рождественская пляска (как опять же не вспомнить «Двенадцатую ночь» — самую веселую — последнюю ночь рождественских праздников):

 

Пестрые клоуны

и черный трубочист

рады, что в Лондоне

сегодня снег лучист.

Рыцари с дамами

и сам король Артур

стройными парами

пропляшут танца тур.

Опять наступает сочельник!

Приди среди ночи, волшебник!..

 

«Песня о славных танцорах» из мусорной ямы, как и рождественское веселье, заканчивается грустно: «Покамест / пора не придет / расставаться». Любой пляске приходит конец. Сказано без смеха, но и без траура. Очень просто. Как и должна кончаться песенка. Но как же точно уловил Довлатов эту грусть — жалость, заботу; не о себе даже — о ком-то близком, том самом друге, что «идет по лесу на бровях»: «В конце же, цитируя Уфлянда, хочу многозначительно и грустно спросить: „А чем ты думаешь заняться, / Когда настанут холода?“». Эти строки, неожиданно грустные и в стихотворении Уфлянда, и в эссе Довлатова, снова напоминают о Шекспире:

«Мария: И все равно за такую долгую отлучку тебя повесят. Или выгонят. А какая тебе разница — выгонят тебя или повесят?

Шут: Если повесят на доброй веревке, то уже не женят на злой бабе, а если выгонят, так летом мне море по колено».

Да, сейчас тепло, а значит, и море, окружающее Иллирию, по колено. А если начнутся холода… Да, оказывается, и шут уязвим. Уязвим — но непотопляем. Вслед за пушкинским Вальсингамом герои Уфлянда из постановки по рождественским сказкам Диккенса поют:

 

Пусть льется дождь, висит туман,

деревья пусть дрожат от стужи,

стучится холод к нам в дома,

мы знаем, чем согреем души.

Наш гость под вечер неизменный —

кубок пенный!

Да и в другое время суток

не враг нам пенный кубок!

 

А «Баллада об очаге» — вообще гимн чудаков:

 

…Косец скажет грозно: «Твой час!»

А мы усмехнемся: «Нелепость!»

Нет, это не блажь англичан.

Наш дом — это лучшая крепость.

У нас в каждом доме очаг.

Да здравствует дом и очаг!..

 

Танцоры у Уфлянда выкидывают мебель, но не рушат стены и не зарятся на очаг. Возможно, поэтому в «Рок-н-ролле», как и в «Постоянстве веселья и грязи», конца нет. Это музыка не только одной странной семейки, но и всего мира. Она звучит отголоском не только Армстронга, Хармса и битлов, но и заключительной песни Фесте (я уверен, что Уфлянд держал ее в уме). Она как раз о том, чтó грозит шуту в комедии, — о холодах. Оказывается, мы не в солнечной Иллирии, где никогда не переведутся вино, любовь и смех и «пахнет луком поджаренным», как в раю Уфлянда, а в Англии — стране, где остроумцам и весельчакам вовсе не так вольготно:

 

Когда я был и глуп и мал —

И дождь, и град, и ветер, —

Я всех смешил и развлекал,

А дождь лил каждый вечер.

Когда я достиг разумных лет —

И дождь, и град, и ветер, —

Наделал соседям я много бед,

А дождь лил каждый вечер.

Когда я ввел жену в свой дом —

И дождь, и град, и ветер, —

Пошло все в доме кувырком,

А дождь лил каждый вечер.

Когда я стал и стар и хил —

И дождь, и град, и ветер, —

Я эль с утра до ночи пил,

А дождь лил каждый вечер.

Был создан мир бог весть когда —

И дождь, и град, и ветер, —

Но мы сюда вас ждем, господа,

И смешить хотим каждый вечер.

 

(Перевод Э. Линецкой; именно его, как мне думается, мог вспомнить Уфлянд.)

После старости, как и в «Рок-н-ролле», наступает не смерть, а выход из роли, обращение к зрителям и миру: «Был создан мир бог весть когда — / И дождь, и град, и ветер, — / Но мы сюда вас ждем, господа, / И смешить хотим каждый вечер» — или «Рокенролл, друзья, танцуем / Все мы неспроста / И его рекомендуем / Всем, от трех до ста».

Это «неспроста» великого мастера рифмы Уфлянда — не только для рифмы, и неспроста прямо не перекликается ни с одной строкой стихотворения. Это намек на то, что происходит за раскрашенной палаткой или иным театральным задником. Нет, ничего слишком «серьезного и искушенного». Возможно, как в «Песне о славных танцорах»: «Покамест / пора не придет / расставаться». Возможно, как в более взрослой песенке: «…Днем, ночью, в вечер, утром / Люби. Любовь есть долг. / И в срок ты станешь трупом, / Любезный Эмпедокл. <…> В премудрости будь глупым. / И святостью греши. / Во зле будь добр. И трупом / Скорее стать спеши». Возможно, как в последнем слове «Двенадцатой ночи», следующем сразу после песенки Шута: Уходит. Уходить в сто лет следует тоже приплясывая. Вообще уходить. «Никогда не поздно плясать рок-н-ролл, пока ты жив», — пел Иэн Андерсон из «Джетро Талл», а он в рокенролле кое-что смыслил.

Всем читателям!

Чтобы получить журнал с доставкой в любой адрес, надо оформить подписку в почтовом отделении по
«Объединенному каталогу ПРЕССА РОССИИ «Подписка – 2021»
Полугодовая подписка по индексу: 42215
Годовая подписка по индексу: 71767
Почта России
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27



В издательстве журнала «Звезда» вышел третий сборник стихов эстонского поэта Калле Каспера «Да, я люблю, но не людей» в переводе Алексея Пурина. Ранее в нашем издательстве выходили книги Каспера «Песни Орфея» (2018) и «Ночь – мой божественный анклав» (2019). Сотрудничество двух авторов из недружественных стран показывает, что поэзия хоть и не начинает, но всегда выигрывает у политики.
Цена: 150 руб.



Жизнь и творчество Льва Друскина (1921-1990), одного из наиболее значительных поэтов второй половины ХХ века, неразрывно связанные с его родным городом, стали органически необходимым звеном между поэтами Серебряного века и новым поколением питерских поэтов шестидесятых годов. Унаследовав от Маршака (своего первого учителя) и дружившей с ним Анны Андреевны Ахматовой привязанность к традиционной силлабо-тонической русской поэзии, он, по существу, является предтечей ленинградской школы поэтов, с которой связаны имена Иосифа Бродского, Александра Кушнера и Виктора Сосноры.
Цена: 250 руб.




А.Б. Березин – физик, сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе в 1952-1987 гг., занимался исследованиями в области физики плазмы по программе управляемого термоядерного синтеза. Занимал пост ученого секретаря Комиссии ФТИ по международным научным связям. Был представителем Союза советских физиков в Европейском физическом обществе, инициатором проведения конференции «Ядерная зима». В 1989-1991 гг. работал в Стэнфордском университете по проблеме конверсии военных технологий в гражданские.
Автор сборников рассказов «Пики-козыри (2007) и «Самоорганизация материи (2011), опубликованных издательством «Пушкинский фонд».
Цена: 250 руб.



Литературный критик Игорь Сергеевич Кузьмичев – автор десятка книг, в их числе: «Писатель Арсеньев. Личность и книги», «Мечтатели и странники. Литературные портреты», «А.А. Ухтомский и В.А. Платонова. Эпистолярная хроника», «Жизнь Юрия Казакова. Документальное повествование». br> В новый сборник Игоря Кузьмичева включены статьи о ленинградских авторах, заявивших о себе во второй половине ХХ века, с которыми Игорь Кузьмичев сотрудничал и был хорошо знаком: об Олеге Базунове, Викторе Конецком, Андрее Битове, Викторе Голявкине, Александре Володине, Вадиме Шефнере, Александре Кушнере и Александре Панченко.
Цена: 300 руб.

Алексей Пурин - Незначащие речи


В книге впервые публикуются стихотворения Алексея Пурина 1976-1989 годов.
Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
Цена: 130 руб.

Михаил Петров - Огонь небесный


Михаил Петрович Петров, доктор физико-математических наук, профессор, занимается исследованиями в области управляемого термоядерного синтеза, главный научный сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе. Лауреат двух Государственных премий СССР. В 1990 – 2000 работал приглашенным профессором в лабораториях по исследованию управляемого термоядерного синтеза в Мюнхене (ФРГ), Оксфорде (Великобритания) и Принстоне (США), Научный руководитель работ по участию ФТИ в создании Международного термоядерного реактора.
В книге «Огонь небесный» отражен незаурядный опыт не только крупного ученого, но и писателя, начинавшего литературный путь еще в начале шестидесятых. В нее вошли рассказы тех лет, воспоминания о научной работе в Англии и США, о дружбе с Иосифом Бродским, кинорежиссером Ильей Авербахом и другими незаурядными людьми ленинградской культуры.
Цена: 300 руб.

Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.

Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.


На сайте «Издательство "Пушкинского фонда"»


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru

Почта России