ПРИ СКУДНОМ СВЕТЕ ЛАМПЫ

РЕЙН КАРАСТИ

Прозрачное лезвие

«Июль» Татьяны Галушко

 

ИЮЛЬ

Птицы лелеют птенцов,

Чтобы на унцию снега

Крови пунцовой тепло

Тысячекратно пришлось.

Вьюга проверит юнцов,

Вьюга в июле бесследна,

Лезвие, словно стекло,

Летом прозрачно насквозь.

Разве нас вьюги убьют?

Кто мне в расцвете, как цензор,

Напоминает о них,

Кто мне над ухом звенит!

Друг еще друг, а не Брут

Месяц пока еще — Цезарь.

Плод ни один не поник

Солнце проходит зенит.[1]

             1963

 

Заглавие, первая и две последние строки настраивают на идиллический лад: лето, солнце, птички. При транспозиции из июля в май созвучно Плещееву: «Травка зеленеет (плод ни один не поник), солнышко блестит (солнце проходит зенит), ласточка с весною (птицы лелеют птенцов)…» Но если вместо музыкальных упражнений заглянуть в словарь языка Пушкина, картина мрачнеет. Самые известные птенцы — это те, что гнезда Петрова. Вскоре после них: «Шары чугунные повсюду / Меж ними прыгают, разят, / Прах роют и в крови шипят. / <…> / И смерть и ад со всех сторон». Далее менее известное,
из черновиков к шестой главе «Онегина»: «Но если Жница роковая, / Окровавленная, слепая, / В огне, в дыму — в глазах отца / Сразит залетного птенца!» (здесь птенец — подпоручик Александр Строганов, которому ядром оторвало голову за месяц до взятия Парижа). И наконец, из «Песен западных славян»: «Слышит, воет ночная птица, / Она чует беду неминучу, / Скоро ей искать новой кровли / Для своих птенцов горемычных. // <…> // Тут он видит чудное виденье: / На помосте валяются трупы, / Между ими хлещет кровь ручьями, / Как потоки осени дождливой. / Он идет, шагая через трупы, / Кровь по щиколку ему досягает…» В трех из пяти случаев у Пушкина птенцы (да, слово это употреблено им всего пять раз) соседствуют с кровью. Почему? И находилась ли Галушко под пушкинским обаянием, когда продолжала первую строку: «Чтобы на унцию снега / Крови пунцовой тепло / Тысячекратно пришлось»? Или это было обаяние Бродского: «…в вечернем небе высоко / птенцы, а я смотрю. / Но что-то в этом от того, / чего я не люблю» («Романс Коломбины» из «Шествия»). Оба сближения неслучайны. Пушкин был рядом с ней всю жизнь, и дело тут не только в доме на Мойке. Бродский был младшим сверстником, близким другом. Их стихи писались и бытовали рядом друг с другом.

 

Итак, птенцы и кровь. Если еще точнее, рецепт «на унцию снега взять 25 литров крови артериальной» не может не напомнить тютчевское:

 

О жертвы мысли безрассудной,

Вы уповали, может быть,

Что станет вашей крови скудной,

Чтоб вечный полюс растопить!

Едва, дымясь, она сверкнула

На вековой громаде льдов,

Зима железная дохнула —

И не осталось и следов.

 

Что это? Неужто новых декабристов готовила? («Я наведу литое дуло / На императорский плюмаж, / Я говорю: „Ах, пуля-дура, / Будь умница и не промажь!“» — из стихотворения того же года.) Как знать, но жутковатая участь птенцов вообще ее занимала: «Как вдохновенно, верны войне, / Победно смеются дети» (из неизданного). Для нее, столько стихов посвятившей своим детям и на вопрос, что для тебя самое важное (ожидаемый ответ, разумеется: «Стихи»), ответившей: «Конечно, дети!», — тема принесения детей в жертву была не чужда (например, ее «Медея»). «Вьюга проверит юнцов», кажется, о том же, о мальчиках, растопивших своей кровью снега на подступах к Ленинграду («Но над этой длинной ямой / Я забыла нежный самый, / Самый выстраданный стих: / Там, на дне ее, темнели, / Словно в ладожской метели, / Лица братиков моих»).

Есть еще один кровавый контекст (подтекст?): 28 июня 1963 года от разрыва сердца совсем молодым умер ее муж Рюрик Шабалин.

 

Думала: союзник, июнь. Иуда!

Что ты о единстве цедил медово?

Умер мой единственный, умер, уда-

          виться бы вдо`вой… <…>

 

Ты не захлебнулся, а разве не вдоволь

Влаги клокотало в твоей кроне?

Мало тебе было?! Не было доброй

                      Рюркиной крови?!

 

В ужас детоубийства вторгается еще и июнь-Иуда. Нечто предательское есть и в самом лете: «Вьюга в июле бесследна, / Лезвие, словно стекло, / Летом прозрачно насквозь». Зима не предавала. Она умела убивать, но не лгать. Зимой Татьяна Галушко родилась и чувствовала на себе страшное зимнее покровительство: «Люта моя купель — январь, / Как я кипела в море белом! / Мне душу заменила ярь. / Теперь живу в разлуке с телом». Лето менее опасно — но обманчиво и коварно. «Прозрачное лезвие» тащит за собой шлейф намеков и подозрений — из чужих стихов. Может, не все они присутствовали в ее сознании. Но читателю отрешиться от них невозможно:

 

Люблю сей божий гнев! Люблю сие незримо

Во всем разлитое, таинственное Зло —

В цветах, в источнике прозрачном, как стекло,

И в радужных лучах, и в самом небе Рима. <…>

 

Все тот же запах роз, и это все есть Смерть!..

 

(Курсив мой. — Р. К.) Тютчев тут шпарит прямо как по Ницше. Аполлонический сон скрывает от смертных дионисийский ужас.

 

Как ведать, может быть, и есть в природе звуки,

Благоухания, цветы и голоса —

Предвестники для нас последнего часа́

И усладители последней нашей муки.

И ими-то Судеб посланник роковой,

Когда сынов Земли из жизни вызывает,

Как тканью легкою свой образ прикрывает…

Да утаит от них приход ужасный свой!

 

Ведь и у Галушко лето — лишь покров гибели, хаоса. И именно поэтому июнь становится Иудой.

Прозрачная смерть есть и ближе: «Смерть — это стекла в бане, / в церкви, в домах — подряд! / Смерть — это все, что с нами — / ибо они — не узрят» («Холмы» Бродского). И не менее знаменитое из той же эпохи: «Быть тебе уж в стекле, в хрустале, быть в стекле!» (черный трехтомник Гофмана вышел в 1962-м). Еще одна параллель, очень заманчивая, но сомнительная: Галушко узнала стихи Тарковского позже. Но год написания — снова 1962‑й. Хрестоматийное: «Ты была / Смелей и легче птичьего крыла, / <…> / Через ступень сбегала и вела / Сквозь влажную сирень в свои владенья / С той стороны зеркального стекла. // <…> // Когда судьба по следу шла за нами, / Как сумасшедший с бритвою в руке». Птица, стекло, бритва. Только судя по сирени, время действия — июнь.

Пусть поверхность и обманчива, но пока что можно бравировать: «Разве нас вьюги убьют?» Героический энтузиазм или ребячество? Или это вопрос к себе, попытка не верить предчувствиям, ощущение нереальности происходящего?

 

А дальше единственные строки, покореженные цензурой:

 

Кто мне в расцвете, как цензор,

Напоминает о них,

Кто мне над ухом звенит!

 

В поэтическом сборнике 1971 года читаем: «Кто мне в расцвете, так трезво». И пальцем в небо. Цензор-то не тот, не советский! Не то получилась бы околесица. Осмелюсь предположить, что это все-таки цензор более знаменитый — Марк Порций Катон, так и прозванный — Цензорием, прообраз Савонаролы. Тот самый, что заглядывал в окна римлянам — проверял, не слишком ли роскошно живут.

 

«Катон, не обнаруживая ни малейшей уступчивости, но открыто, с ораторской трибуны обличая погрязших в пороке, кричал, что городу потребно великое очищение, и настоятельно убеждал римлян, если они в здравом уме, выбрать врача не самого осторожного, но самого решительного, то есть его самого, а из патрициев — Валерия Флакка. Лишь при его помощи он надеялся не на шутку расправиться с изнеженностью и роскошью, отсекая этим гидрам головы и прижигая раны огнем» (Плутарх).

Можно себе представить, как Галушко относилась к такому герою!

Но еще более известен Катон своим пресловутым советом насчет Карфагена. И вот тут в самую точку. Вьюги, о которых кто-то напоминает, означают катастрофу. Не важно — личную, историческую или вселенскую. Июль пронизан этим ощущением катастрофы.

И жужжание:

 

В душном воздуха молчанье,

Как предчувствие грозы,

Жарче роз благоуханье,

Звонче голос стрекозы…

 

«Жизни некий переизбыток» — и в каждой строке «Июля». Штормовое предупреждение. Ханзен-Леве подслушал его и у Толстого: «…Смерть приходит к героям, находящимся в самом расцвете жизненных сил: она подкрадывается на мягких лапах и таится в самых незначительных деталях, случайных намеках, которые, однако, все „сгущаются“ до тех пор, пока присутствие смерти не становится очевидным. В повести „Детство“ (1852) такой деталью становится едва заметная муха, на первый взгляд немотивированно появляющаяся на первых страницах, но распознаваемая ретроспективно как безошибочный знак смерти, — знак, выражающий, возможно, больше, чем все медицинские премудрости и истории болезни».

Жужжание в тишине намекает на скорую смерть и героям «Холмов»: «Кругом ни свистка, ни крика. / Только комар жужжал». А за что они погибли? Вопрос не праздный и в связи с «Июлем» Галушко. Смерть у Галушко и Бродского — это не абсурдная случайность, она осмыслена. Герои «Холмов» гибнут за то, что смотрели вверх: «Руками обняв колени, / смотрели они в облака». Взгляд вверх связан со смертью и в «Июльском интермеццо» — поэме о джазе, утратах и будильниках: «А ты смотри, ты все смотри наверх», «Проплывают облака, это жизнь проплывает, проходит, / привыкай, привыкай, это смерть мы в себе несем, / среди черных ветвей облака с голосами, с любовью… / „Проплывают облака…“ — это дети поют обо всем». Бродский, поэт, по моему ощущению, зимний, для разговора о смерти выбрал именно июль.

 

Друг еще друг, а не Брут

Месяц пока еще — Цезарь.

 

Кажется, самые простые строки. Июль — август («На смену декабрям приходят январи»). Обманчивость и предательство лета. Но есть и иное. В 1963 году Татьяна Галушко потеряла и мужа и возлюбленного. Почему в год смерти Рюрика прервались отношения с Олегом Тарутиным, мы не знаем. Может, не могла изменять памяти? Во всяком случае одновременность этих потерь удивляет. Явление не самое обычное. Но, кажется, и оно отразилось в строках о Цезаре и Бруте.

 

Плод ни один не поник

Солнце проходит зенит.

 

Плод здесь знак не грехопадения, но времени. «Еще в пути к земле то яблоко, / Которое я подберу». Время волновало ее, возможно, больше, чем смерть. Или нет? И тогда плод — это молодое, наливное, золотое: «Плод румяный уронила, / Закатилися глаза, / И она под образа / Головой на лавку пала / И тиха, недвижна стала». И можно ли проблему времени отделить от проблемы смерти? Если эти проблемы вообще существуют. Гуляя с Бродским по Летнему саду, они смерти не замечали. Их интересовало другое.

 

Я ходила с ним в Летний сад.

До сих пор еще там висят

Наши выдохи и усмешки,

А в углу за боскетом — глядь:

Янус — двойней орла и решки —

Нам являет нас впредь и вспять. <…>

«Истукан недурен. Смотри,

Где же „нынче“? У нас внутри».

Рассмеялся. Сорвал ромашку

И в ресницы ей дунул: «Вот

Око данной минуты. Жжет,

Как нечаянная рюмашка».

 

И последнее, о солнце в зените. Это редкость в нашей поэзии. Восходов и закатов полно, а полдней — маловато. Есть, конечно, Тютчев, но его «Полдень» — сон природы и богов. Весьма драматичный, но все-таки сон — в полдневный жар в долине Дагестана. В «Июле» на сон ни намека. Это скорее что-то вроде напряженного «Как пляшут пылинки в полдневных лучах! / Как искры живые в родимом огне!» (снова Тютчев). А вот у Бродского «Как тень людей — неуязвимо зло!» («Романс Дон Кихота» из «Шествия»). Это какая тень неуязвима? Да та, которая исчезает в полдень. И еще одна параллель, снова рискованная, как в случае с Тарковским: «Вновь играет радиола, снова солнце в зените, / да некому оплакать его жизнь, <…>. // <…> // Потому что на войне, хоть и правда стреляют, / не для Леньки сырая земля». Как тут не вспомнить из ее плача по «Рюркиной крови»: «Всех на удобренье? Вот в чем единство! / Всех на пожирание — стой, не падай! — / больше никогда, никогда не родится / дочкин папа». Рубеж 1950—1960‑х и у нас и на Западе вспоминается и представляется многим как просвет, единственный, возможно, беззаботный миг в страшном столетии. Но и этот миг — солнца, проходящего зенит, — зловещий:

 

Лови, лови, лови меня на слове,

что в улице средь солнца и метели,

что во сто крат лежащий в луже крови

счастливее лежащего в постели.

 

Снова из «Шествия» — не то канатоходец Матто, не то террорист Мачек…

Если спаять соседние строчки, «Июль» превращается в рифмованный (да еще и с внутренними рифмами!) элегический дистих.

 

Птицы лелеют птенцов, чтобы на унцию снега

Крови пунцовой тепло тысячекратно пришлось.

Вьюга проверит юнцов, вьюга в июле бесследна,

Лезвие, словно стекло, летом прозрачно насквозь.

 

В набегающих и откатывающихся волнах — тревога рифм. Сквозь стекло идиллии проглядывает трагедия, сквозь стекло элегии — героическое.

 

 


1. Стихи Т. Галушко приведены здесь по чистовым автографам с полным сохранением их пунктуации.

Анастасия Скорикова

Цикл стихотворений (№ 6)

ЗА ЛУЧШИЙ ДЕБЮТ В "ЗВЕЗДЕ"

Павел Суслов

Деревянная ворона. Роман (№ 9—10)

ПРЕМИЯ ИМЕНИ
ГЕННАДИЯ ФЕДОРОВИЧА КОМАРОВА

Владимир Дроздов

Цикл стихотворений (№ 3),

книга избранных стихов «Рукописи» (СПб., 2023)

Подписка на журнал «Звезда» оформляется на территории РФ
по каталогам:

«Подписное агентство ПОЧТА РОССИИ»,
Полугодовой индекс — ПП686
«Объединенный каталог ПРЕССА РОССИИ. Подписка–2024»
Полугодовой индекс — 42215
ИНТЕРНЕТ-каталог «ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2024/1
Полугодовой индекс — Э42215
«ГАЗЕТЫ И ЖУРНАЛЫ» группы компаний «Урал-Пресс»
Полугодовой индекс — 70327
ПРЕССИНФОРМ» Периодические издания в Санкт-Петербурге
Полугодовой индекс — 70327
Для всех каталогов подписной индекс на год — 71767

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27

Сергей Вольф - Некоторые основания для горя
Это третий поэтический сборник Сергея Вольфа – одного из лучших санкт-петербургских поэтов конца ХХ – начала XXI века. Основной корпус сборника, в который вошли стихи последних лет и избранные стихи из «Розовощекого павлина» подготовлен самим поэтом. Вторая часть, составленная по заметкам автора, - это в основном ранние стихи и экспромты, или, как называл их сам поэт, «трепливые стихи», но они придают творчеству Сергея Вольфа дополнительную окраску и подчеркивают трагизм его более поздних стихов. Предисловие Андрея Арьева.
Цена: 350 руб.
Ася Векслер - Что-нибудь на память
В восьмой книге Аси Векслер стихам и маленьким поэмам сопутствуют миниатюры к «Свитку Эстер» - у них один и тот же автор и общее время появления на свет: 2013-2022 годы.
Цена: 300 руб.
Вячеслав Вербин - Стихи
Вячеслав Вербин (Вячеслав Михайлович Дреер) – драматург, поэт, сценарист. Окончил Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии по специальности «театроведение». Работал заведующим литературной частью Ленинградского Малого театра оперы и балета, Ленинградской областной филармонии, заведующим редакционно-издательским отделом Ленинградского областного управления культуры, преподавал в Ленинградском государственном институте культуры и Музыкальном училище при Ленинградской государственной консерватории. Автор многочисленных пьес, кино-и телесценариев, либретто для опер и оперетт, произведений для детей, песен для театральных постановок и кинофильмов.
Цена: 500 руб.
Калле Каспер  - Да, я люблю, но не людей
В издательстве журнала «Звезда» вышел третий сборник стихов эстонского поэта Калле Каспера «Да, я люблю, но не людей» в переводе Алексея Пурина. Ранее в нашем издательстве выходили книги Каспера «Песни Орфея» (2018) и «Ночь – мой божественный анклав» (2019). Сотрудничество двух авторов из недружественных стран показывает, что поэзия хоть и не начинает, но всегда выигрывает у политики.
Цена: 150 руб.
Лев Друскин  - У неба на виду
Жизнь и творчество Льва Друскина (1921-1990), одного из наиболее значительных поэтов второй половины ХХ века, неразрывно связанные с его родным городом, стали органически необходимым звеном между поэтами Серебряного века и новым поколением питерских поэтов шестидесятых годов. Унаследовав от Маршака (своего первого учителя) и дружившей с ним Анны Андреевны Ахматовой привязанность к традиционной силлабо-тонической русской поэзии, он, по существу, является предтечей ленинградской школы поэтов, с которой связаны имена Иосифа Бродского, Александра Кушнера и Виктора Сосноры.
Цена: 250 руб.
Арсений Березин - Старый барабанщик
А.Б. Березин – физик, сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе в 1952-1987 гг., занимался исследованиями в области физики плазмы по программе управляемого термоядерного синтеза. Занимал пост ученого секретаря Комиссии ФТИ по международным научным связям. Был представителем Союза советских физиков в Европейском физическом обществе, инициатором проведения конференции «Ядерная зима». В 1989-1991 гг. работал в Стэнфордском университете по проблеме конверсии военных технологий в гражданские.
Автор сборников рассказов «Пики-козыри (2007) и «Самоорганизация материи (2011), опубликованных издательством «Пушкинский фонд».
Цена: 250 руб.
Игорь Кузьмичев - Те, кого знал. Ленинградские силуэты
Литературный критик Игорь Сергеевич Кузьмичев – автор десятка книг, в их числе: «Писатель Арсеньев. Личность и книги», «Мечтатели и странники. Литературные портреты», «А.А. Ухтомский и В.А. Платонова. Эпистолярная хроника», «Жизнь Юрия Казакова. Документальное повествование». br> В новый сборник Игоря Кузьмичева включены статьи о ленинградских авторах, заявивших о себе во второй половине ХХ века, с которыми Игорь Кузьмичев сотрудничал и был хорошо знаком: об Олеге Базунове, Викторе Конецком, Андрее Битове, Викторе Голявкине, Александре Володине, Вадиме Шефнере, Александре Кушнере и Александре Панченко.
Цена: 300 руб.
Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru

Почта России