К 25-летию СО ДНЯ КОНЧИНЫ ИОСИФА БРОДСКОГО

ДЕНИС АХАПКИН

«Теперь меня там нет…»:
идеальный город Иосифа Бродского

 

В эссе «Песнь маятника», говоря о книге Кили «Александрия Кавафиса», Бродский замечает: «Кили имеет дело с напластованиями воображаемого города; он продвигается с величайшей осторожно­стью, зная, что эти слои вполне могут быть перемешаны. Кили различает отчетливо по крайней мере пять из них: буквальный город, метафорический город, чувственный город, мифическую Александрию и мир эллинизма» [Бродский, 1999: 46]. Известно, что часто, говоря о поэтике других авторов — ​будь то Мандельштам, Платонов или Кавафис, — ​Бродский выделял те особенности, которые существенны для его собственной поэтической системы.[1]

Так и здесь — ​в стихах Бродского послеотъездного периода «напластования воображаемого города», когда образы Ленинграда, сквозь который просвечивает былой Петербург, накладываются на другие городские культурные пейзажи, формируя сложную картину городов, в которые нет возврата, как сказано в «Декабре во Флоренции».

Уехав из Ленинграда в июне 1972 года, Бродский не вернулся в родной город — ​и никогда больше не назвал его в стихах по имени, точнее ни по одному из имен. Зато в эссе «Путеводитель по переименованному городу» звучат все имена города, и там же поэт пишет, что Петербург создан русской литературой и является ее отражением: «Как это нередко случается с человеком перед зеркалом, город начал впадать в зависимость от своего объемного отражения в литературе. Не то чтобы он недостаточно совершенствовался (хотя, конечно, недостаточно!), но с врожденной нервозностью нарциссиста, город впивался все более и более пристально в зеркало, проносимое русскими писателями — ​перефразируя Стендаля — ​сквозь улицы, дворы и убогие квартиры горожан. Порой отражаемый пытался поправить или просто разбить отражение, что сделать было проще простого, поскольку почти все авторы тут же и жили, в городе. <…> …когда теперь думаешь о Санкт-Петербурге, невозможно отличить выдуманное от доподлинно существовавшего» [Бродский, 1999: 61, 62].

Так и выдуманный город Бродского, отраженный в его памяти, стихах и эссе, превращается в мифический Петербург, становящийся проекцией многих европейских городов: «Когда смотришь на панораму Невы, открывающуюся с Трубецкого бастиона Петропавловской крепости, или на петергофский Каскад у Финского залива, то возникает странное чувство, что все это не Россия, пытающаяся дотянуться до европейской цивилизации, а увеличенная волшебным фонарем проекция последней на грандиозный экран пространства и воды» [Бродский, 1999: 59].

Эти строки написаны через несколько лет после отъезда поэта и вскоре после того, как в стихотворении «Пятая годовщина» в лаконичной дейктической формуле Бродский определил: Теперь меня там нет. Эта формула, охватывающая все три аспекта указательного поля языка — ​время, пространство и место — ​и трансформирующая бюлеровскую точку Оrigo («hier, jetzt, ich» — ​«здесь, сейчас, я»), задает внешнее положение лирического субъекта по отношению к реальному городу, но также подчеркивает продолжающуюся связь его с русской поэзией.

К первой из «Северных элегий» Ахматова выбирает эпиграф из «Домика в Коломне» Пушкина, однако несколько трансформирует его. У Пушкина:

 

                                                 Я живу

Теперь не там, но верною мечтою

Люблю летать, заснувши наяву,

В Коломну, к Покрову — ​и в воскресенье

Там слушать русское богослуженье.

 

У Ахматовой: «Я теперь живу не там». И у Бродского, как мы видели: Теперь меня там нет.

Пушкинские полеты во сне наяву становятся одним из приемов Бродского, для него «там» словно становится одним из имен города на Неве. Это имя позволяет снять временны`е барьеры и объединить Петербург—Петроград­—Ленинград в одну картину. Как сказано в стихотворении «Келломяки», С точки зрения времени нет «тогда»: / есть только «там». Проецируясь на воображае­мое пространство, время сжимается, позволяя всем событиям происходить как бы одномоментно. Это — ​своеобразный принцип неопределенности Бродского: невозможно одновременно описать точку, локализованную в пространстве и времени. Происходит либо топографическая, либо хронологическая контаминация.

В первом случае мы имеем дело с зафиксированным во времени взглядом лирического субъекта, для которого пространства различных городов сливаются, наслаиваются друг на друга, так что не понять: это Петербург, Флоренция, Венеция, Рим? Об этой особенности поэтики Бродского часто говорилось.

Но есть и другая — ​когда взгляд обращается к конкретному городу, улицы и площади приобретают временной объем. Сквозь покинутый Ленинград все явственней проступает образ того Петербурга, которого Бродский не видел и не может помнить. Именно об этом пишет Владимир Вейдле: «Я знаю: он родился в сороковом году; он помнить не может. И все-таки, читая его, я каждый раз думаю: нет, он помнит, он сквозь мглу смертей и рождений помнит Петербург двадцать первого года, тысяча девятьсот двадцать первого лета Господня, тот Петербург, где мы Блока хоронили, где мы Гумилева не могли похоронить» [Вейдле, 1973: 126].

Когда город, в который нельзя вернуться, становится воспоминанием, представлением, идеей, то один из возможных способов приблизиться к нему — ​вспомнить Платона и его представление об идеальном городе-государстве. Что и происходит в написанном в 1977 году стихотворении «Развивая Платона».[2]

«Переименованный город» в этом стихотворении оказывается наполнен переименованными сооружениями. Сквозь очертания платоновского полиса мы видим Петербург/Ленинград, Мариинский театр / Театр оперы и балета им. С. М. Кирова, Санкт-Петербургский Императорский яхт-клуб / Централь­ный яхт-клуб профсоюзов, Императорскую публичную библиотеку / Государственную публичную библиотеку, Царскосельский вокзал / Витебский вокзал[3] и т. д.

Проблема условности имени — ​как имени собственного, так и имени вообще — ​интересовала Бродского, особенно в контексте массовых советских переименований. Эту условность он вскрывает, например, в стихотворении о Кёнигсберге/Калининграде — ​«Einem alten Architekten in Rom»:

 

Чик, чик-чирик, чик-чик — ​посмотришь вверх

и в силу грусти, а верней, привычки

увидишь в тонких прутьях Кёнигсберг.

А почему б не называться птичке

Кавказом, Римом, Кёнигсбергом, а?

Когда вокруг — ​лишь кирпичи и щебень,

предметов нет, и только есть слова.

Но нету уст. И раздается щебет.

 

Скворец, поющий в ветвях голого дерева в разрушенном городе, может быть назван Кёнигсбергом с неменьшим основанием, чем город — ​в мире, обреченном на то, чтобы превратиться в руины, имена условны — ​неизменны лишь идеи. Так, стеарин в стихотворении «Подсвечник» заливает не мысли о вещах, но сами вещи — ​ведь мысли о вещах, или, в контексте Платона, идеи вещей, неизменны.

И в этом смысле покинутый поэтом город тоже превращается в идею и таким образом обретает неизменность. Но это не неизменность фотографии, на которой здания и деревья застыли в раз и навсегда обретенной вечности, — ​это скорее голограмма, позволяющая видеть динамический образ, меняя углы зрения. Изображение, в котором различные слои накладываются и просвечивают друг сквозь друга. Для Бродского характерна та же оптика наложения, которую мы видим в «Северных элегиях» Ахматовой:

 

Не я одна, но и другие тоже

Заметили, что он подчас умеет

Казаться литографией старинной,

Не первоклассной, но вполне пристойной,

Семидесятых, кажется, годов.

Особенно зимой, перед рассветом

Иль в сумерки — ​тогда за воротами

Темнеет жесткий и прямой Литейный,

Еще не опозоренный модерном…

 

Петербург становится наслоением различных эпох — ​«напластованиями воображаемого города». Умению видеть одну эпоху через другую Бродский учится у модернистов — ​здесь и Мандельштам, и Элиот, и Кавафис, но прежде всего — ​Ахматова и Оден.

Лев Лосев пишет в комментарии к стихотворению «Развивая Платона» о том, что с оденовским «Под Сириусом» текст Бродского связывает «квазицитата» [Бродский, 2017: 411], обращение к Фортунатусу, однако эта связь оказывается гораздо более глубокой. В книге финской исследовательницы Майи Кёнёнен об образе Петербурга в поэзии Бродского, вышедшей значительно раньше комментариев Лосева, убедительно показано влияние на стихотворение «Развивая Платона» текстов Одена сороковых — ​пятидесятых годов — ​отсюда приходит и образ Фортунатуса, и идея смешения нескольких исторических эпох в одном тексте [Könönen, 2003].

Для Одена послевоенная Европа оказывается подобна Римской империи последнего периода ее существования — ​об этом и знаменитое «Падение Рима», и «Мемориал городу», и «Под Сириусом» (адресатом которого и является римский поэт Фортунатус). Для Бродского Ленинград/Петербург его воспоминаний становится частью воображаемой империи, устроенной по римскому образцу и хотя и соотносимой с Советским Союзом, но никогда ему не равной.

Размышления о различных формах государственного строя и возможности существования государства, в котором идеи справедливости и свободы реализованы не на словах, а на деле, занимают Бродского в этот период — ​что естественно вытекает из самого факта его переезда из тоталитарного Советского Союза в демократические Соединенные Штаты. Весной 1976 года он пишет для Amnesty International статью «Америка унаследовала свою модель государства от Афин» (не была опубликована) [Полухина, 2012: 222].

«Развивая Платона» становится еще одним размышлением о государстве — ​и «Государстве». Примечательно, что во всем стихотворении «Развивая Платона» нет ни одного образа поэтического творчества (кроме упоминания стиха, противопоставленного прозе, во второй части) — ​хотя многие, писавшие об этом тексте, отмечают, что в нем мы видим образ поэта, попавшего в платоновское государство, в тексте нет никаких свидетельств о том, что его лирическое «я» — ​поэт.

Если сравнить «Развивая Платона» с другим стихотворением, в котором возникают образы родного города Бродского, «Декабрем во Флоренции», можно увидеть существенную разницу между ними. В «Декабре во Флоренции» мы видим поэта, оглянувшегося на город [Ахапкин, 2020], «Развивая Платона» показывает город без поэтов. Здесь нет ни одного намека на то, что лирический герой пишет стихи. Стихотворение показывает то, что могло бы произойти, останься поэт в родном городе, потеряв голос. Преобладание глаголов в условном наклонении, как уже отмечалось, создает «нереальную атмосферу грезы или сна» [Polukhina, 1989: 218].

Герой стихотворения мечтает о том, как он жил бы в этом городе, ходил бы по его улицам, ездил на автобусе, посещал Библиотеку, Оперу, Галерею. Он больше похож не на поэта, а на другую ипостась автора — ​университетского профессора, обсуждающего за обедом с коллегой исторические вопросы, консервативного в своих эстетических привычках (зачем нам двадцатый век, если есть уже / девятнадцатый век).

Город, который мы видим, — ​это город, из которого уже изгнали поэтов, но который, тем не менее, не обрел пусть даже утопической идеи справедливости. Это город, где правит Тиран, вызывающий бессильную злобу героя:

 

Чтобы там была Опера, и чтоб в ней ветеран-

тенор исправно пел арию Марио по вечерам;

чтоб  Тиран ему аплодировал в ложе, а я в партере               

бормотал бы, сжав зубы от ненависти: «баран».[4]

 

Здесь можно вспомнить «Государство» и позицию Фрасимаха, защищающего идею власти в споре с Сократом: «Всего проще тебе будет это (то, что обладание властью дает большие преимущества. —​Д. А.) понять, если ты возьмешь несправедливость в ее наиболее завершенном виде, когда благоденствует как раз тот, кто нарушил справедливость, и в высшей степени жалок тот, кто на себе испытал несправедливость и все же не решился пойти против справедливости. Такова тирания: она то исподтишка, то насильственно захватывает то, что ей не принадлежит…»[5] Четыре добродетели идеального государства Платона — ​мудрость, мужество, рассудительность и справедливость — ​отражены в изображении города Бродского. Мужество связано со спортом и футбольным матчем на стадионе, мудрость заключена в томах Библиотеки, рассудительность может быть связана с Судом (по крайней мере, этимологически), а акт справедливости — ​разумеется, справедливости по представлениям государства, изгоняющего поэтов, — ​совершает толпа в финале стихотворения.[6] Справедливость у позднего Бродского практически всегда возникает в ироническом контексте, ср., например, в стихотворении «Выступление в Сорбонне»:

 

                                              Сначала нужно

научиться терять, нежели приобретать,

ненавидеть себя более, чем тирана,

годами выкладывать за комнату половину

ничтожного жалованья — ​прежде, чем рассуждать

о торжестве справедливости. Которое наступает

всегда с опозданием минимум в четверть века.

 

Справедливость в идеальном городе может быть достигнута в Суде — ​но сам образ Суда в «Развивая Платона» тоже связан с «напластованиями воображаемого города»:

 

В сумерках я следил бы в окне стада

мычащих автомобилей, снующих туда-сюда

мимо  стройных нагих колонн с дорическою прической,    

безмятежно белеющих на фронтоне Суда.

 

Лев Лосев комментирует: «В феврале—марте 1964 г. Бродского судили в помещении Ленинградского областного суда (Фонтанка, 16) и клуба строителей (Фонтанка, 22). Оба здания, расположенные в одном квартале от его дома, построены в неоклассическом стиле». Этот комментарий, однако, нуждается в уточнениях и дополнениях.

Первый суд над Бродским 18 февраля 1964 года проходил не в здании Ленинградского областного суда (бывшее печально известное Третье отделение) на Фонтанке, 16, а в Дзержинском районном суде, который располагался (и располагается) на ул. Восстания, 38. Колонны на фронтоне, кстати, отсутствуют в обоих этих зданиях. Лосев не единственный, кто делает эту ошибку[7], очевидно, что напрашивающаяся историческая аналогия (Бенкендорф и Третье отделение пушкинской эпохи и судилище над поэтом в XX веке) искажает воспоминания.

Аналогия, впрочем, не всегда ведет к ошибке — ​Я. А. Гордин упоминает Третье отделение как находившееся поблизости от места проведения второго процесса: «…в клубе 15-го ремонтно-строительного управления на Фонтанке, 22, возле Городского суда — ​бывшего III отделения» [Гордин, 2010: 84]. Фасад здания на Фонтанке, 22, действительно украшен шестью белыми колоннами дорического ордера, и Бродский, разумеется, помнил об этом, создавая стихотворение.

Однако на этот конкретный ленинградский образ тотчас наслаиваются американские реалии — ​в написанной чуть раньше «Колыбельной Трескового мыса» поэт использует ту же метафору: Белозубая колоннада / Окружного Суда, выходящая на бульвар, / в ожидании вспышки случайных фар / утопает в пышной листве. Палладианский ордер вообще характерен для архитектуры официальных зданий как петербургского ампира, так и американского нео­классического стиля эпохи президента-архитектора Джефферсона.

В этих «напластованиях воображаемого города» можно увидеть еще один слой — ​стада автомобилей в сумерках на фоне классических колоннад вызывают ассоциацию с одним из самых известных стихотворений Мандельштама — ​«Петербургскими  строфами», в которых есть и правительственные здания, и правовед, а в конце возникает не самая частая для 1913 года картина:

 

Летит в туман моторов вереница;

Самолюбивый, скромный пешеход —

Чудак Евгений — ​бедности стыдится,

Бензин вдыхает и судьбу клянет!

 

Мандельштамовский Евгений бредет пешком где-то в районе Сенатской площади и Английской набережной с ее посольствами, особняками (отсюда и вереница машин[8]) и колоннадами; лирический субъект стихотворения Бродского представляет себе, что долго бы трясся в автобусе, мучая в жмене руб.

Колонны «с дорической прической» перекочевывают и в «Путеводитель по переименованному городу», как часто случается с любимыми образами Бродского: «Когда пурпурный шар заходящего январского солнца окрашивает их высокие венецианские окна жидким золотом, продрогший пешеход на мосту неожиданно видит то, что имел в виду Петр, воздвигая эти стены: гигантское зеркало одинокой планеты. И, выдыхая пар, он чувствует почти жалость к этим нагим колоннам в дорических прическах, замороженным, погруженным в этот безжалостный холод, в этот снег по колено» [Бродский, 1999: 68]. Это описание суммирует образы из «Декабря во Флоренции» и «Развивая Платона»: Двери вдыхают воздух и выдыхают пар; Солнце бьется в их окна, как в гладкие зеркала; мимо стройных нагих колонн с дорическою прической.

Стихи и проза, Петербург и Флоренция отражаются друг в друге. А в «Развивая Платона» таким же образом наслаиваются друг на друга различные пространства при описании Галереи:

 

И когда зима, Фортунатус, облекает квартал в рядно,

я б скучал в Галерее, где каждое полотно

— особливо  Энгра или Давида — ​                                     

как родимое выглядело бы пятно.

 

Лосев справедливо замечает: об Энгре и Давиде: «Великие французские художники, картины обоих имеются в Эрмитаже. Упоминание двух художников-неоклассицистов, наряду с упоминанием дорических колонн в следую­щей строфе, далее — ​„торса нимфы в нише“, бронзовых статуй, усиливает неоклассический, имперский ореол места действия» [Бродский, 2017: 412].

С этим невозможно не согласиться, но стоит отметить, что в Эрмитаже висят в соседних залах не самые характерные работы обоих — ​и всего по одной картине каждого: Давид — ​«Сафо и Фаон» (1809), Энгр — ​«Портрет графа Н. Д. Гурьева» (1821). Энгр и Давид, работы которых есть почти в любом крупном столичном музее, действительно выступают как отсылка к идее — ​живописи, поставленной на службу государству или империи.[9] Точно так же «архитектура города Бродского с конными статуями демонстрирует свой имперский характер»,  отмечает Кёнёнен [Könönen, 2003: 222].

На фоне этих декораций, на фоне обыденной жизни идеального города происходит встреча героя и толпы. Образ толпы, выступающей в роли судьи и палача, связан, как убедительно показывает Кёнёнен [Könönen, 2003: 225—232], с циклом Одена «Часы» («Horae Canonicae»), особенно с его описанием толпы в части «Sext». К этому можно добавить, что, вплетая свой голос в общий звериный вой, герой стихотворения следует рецепту оденовской толпы, а не тех, кто ей противопоставлен или управляет: «Но толпа не отвергает никого, влиться в толпу — ​/ единственное, что доступно людям».[10]

Замечу, кстати, что сама рифмовка стихотворения с тройной рифмой и холостой третьей строчкой каждой строфы иконически отражает объединение на фоне одиночества. Сохранению этой формы рифмовки в переводе Бродский придавал большое значение [Kline, 1989: 104—106].

Обвинения, предъявляемые толпой герою стихотворения, Лосев называет карикатурными: «…„шпионаж, подрывная активность, бродяжничество“ карикатурно отражают обвинения в адрес Бродского на суде в 1964 г. (преклонение перед капиталистическим Западом, разлагающее влияние на молодежь и паразитический образ жизни)», а по поводу последнего из обвинений, «менаж-а-труа» замечает, что оно «иронически описывает ситуацию в его личной жизни в тот момент» [Бродский, 2017: 413].

Первые три обвинения действительно хорошо соотносятся не только с судом, но прежде всего с пасквилем в «Вечернем Ленинграде», три автора которого тыкали в тунеядца Бродского натруженными подобного рода письмом указательными, заключая, что поэт «и в самом деле не любит своей Отчизны и не скрывает этого. Больше того! Им долгое время вынашивались планы измены Родине!» [Гордин, 2010: 61].

А вот по поводу последнего обвинения согласиться с Лосевым сложнее. Бродский в «Развивая Платона» дает предельно обобщенную картину города, и такую отсылку к личной ситуации здесь сложно представить (по крайней мере, как единственную). «Менаж-а-труа» (стоит обратить внимание на французское выражение, набранное кириллицей) отражает ту помесь литеры римской с кириллицей, ориентацию одновременно на две поэтические традиции, которая принципиально характерна для поэтики Бродского. Не любовная ситуация, а ситуация поэтическая отражена в этом образе — ​то, что Дэвид Бетеа назвал впоследствии «треугольным зрением Бродского», в результате которого в стихах Бродского возникают отсылки одновременно к русской и западной поэтическим традициям [Bethea, 1994: 48—73].

Такого рода поэтический «менаж-а-труа» характерен для стихотворений Бродского, написанных после отъезда из СССР, например для являющихся непосредственными предшественниками «Развивая Платона» двух текстов — ​«Декабря во Флоренции» и «Колыбельной Трескового мыса».

В «Декабре во Флоренции», осмысляющем ситуацию изгнания, появляется смешение не только двух городов, но и двух традиций — ​с одной стороны Данте, с другой — ​Ахматовой и Мандельштама [Ахапкин, 2020]. «Колыбельная Трескового мыса», написанная к 200-летию Соединенных Штатов и одновременно посвященная сыну, также сочетает в себе отсылки одновременно к американской поэзии (прежде всего Лоуэллу) и русской [Ахапкин, 2017].

Майя Кёнёнен убедительно показала, что огонь, бросающий багровый отблеск / на зеленое платье, отсылает к строкам из «Божественной комедии» Данте, которые Ахматова цитировала в своем последнем публичном выступлении в октябре 1965 года: «В венке олив, под белым покрывалом, / Предстала женщина, облачена / В зеленый плащ и в платье огне-алом» (пер. М. Лозинского) [Könönen, 2003: 201]. Таким образом, вводя в «Разви­вая Платона» этот образ, Бродский вновь использует свой излюбленный пример «треугольного зрения», связывая за счет внешнего контекста, о котором вдумчивый читатель должен догадаться, Ахматову и Данте.

Это любимые строки Ахматовой, которые она многократно повторяла. Известно, что ее чтение этого фрагмента произвело сильное впечатление на Мандельштама. Ахматова вспоминает: «В 1933 году Мандельштамы приехали в Ленинград по чьему-то приглашению. Они остановились в Европейской гостинице. У Осипа было два вечера. Он только что выучил итальянский язык и бредил Дантом, читая наизусть страницами. Мы стали говорить о „Чистилище“, и я прочла кусок из XXX песни (явление Беатриче) <…>. Осип заплакал. Я испугалась — ​„что такое?“ — ​„Нет, ничего, только эти слова и вашим голосом“» [Ахматова, 2001: 40, 41].

Бродский вспоминает, что в первый раз, когда он услышал строки «Божественной комедии», это было по-итальянски и в исполнении Ахматовой.[11] Трудно сомневаться, что среди фрагментов, которые она читала, был и фрагмент из Песни XXX.

При этом другие детали в «Развивая Платона» — ​ни та улица с деревьями в два ряда, ни подъезд с торсом нимфы в нише — ​не дают ключей к топографии Петербурга—​Ленинграда, связанной с Ахматовой. Здесь Бродский, используя «неопределенную-неопределимую единственность», излюбленный прием Ахматовой[12], который он у нее позаимствовал[13], отсылает еще к одному пласту воображаемого города — ​личному, не поддающемуся расшифровке[14], оставляющему читателя с неизбежными вопросами.

Еще одним из образов «Развивая Платона», который вызывает вопросы читателей и исследователей, является противопоставление «изнутри—снаружи» в последней строфе стихотворения:

 

…я бы втайне был счастлив, шепча про себя: «Смотри,

это твой шанс узнать, как выглядит изнутри

то, на  что ты так долго глядел снаружи;                               

запоминай же подробности, восклицая „Vive la Patrie!“»

 

Лосев связывает этот образ с финалом «Приглашения на казнь» Набокова, в котором «осужденный, не обращая внимания на беснующуюся толпу, готовится увидеть потусторонний мир» [Бродский, 2017: 413]. Никаких дополнительных аргументов комментатор не приводит, а, если просто бегло сопоставить тексты, сходство сложно заметить.

При этом если взять «ленинградский» пласт стихотворения, то одно из простых объяснений заключается в том, что одно из неназванных зданий идеального города — ​Тюрьма — ​соотносится с тюрьмой «Кресты», стоящей на берегу Невы между больницей и заводом «Арсенал». Таким образом, этот эпизод можно соотнести с автобиографическим воспоминанием о том, как многократно смотревший на здание тюрьмы снаружи поэт в один не слишком прекрасный день оказался внутри. Однако, как отмечает Кёнёнен, выбор слова «шанс» оказывается парадоксальным — ​в русской языковой картине мира шанс обычно связан с позитивной возможностью, а арест и заключение вряд ли можно назвать положительными событиями.

И тут можно вспомнить о том, как Бродский хотел вырваться из СССР — ​не чтобы уехать, а чтобы ездить, — ​какое внимание он уделял американской поэзии и вообще западному миру. А также о том, что в «Государстве» Платона не сажают поэтов в тюрьмы — ​тюрем там просто нет. С поэтами, которые не приносят пользы государству, поступают совершенно по-другому: их высылают с почестями.

Если учесть это, то и предположение Лосева получает дополнительные аргументы «за» — ​с пересечением советской границы мир, окружавший Бродского, превратился в декорации и рассыпался точно так же, как это случилось с миром Цинцинатта Ц.:

«Мало что оставалось от площади. Помост давно рухнул в облаке красноватой пыли. Последней промчалась в черной шали женщина, неся на руках маленького палача, как личинку. Свалившиеся деревья лежали плашмя, без всякого рельефа, а еще оставшиеся стоять, тоже плоские, с боковой тенью по стволу для иллюзии круглоты, едва держались ветвями за рвущиеся сетки неба.

Все расползалось.

Все падало. Винтовой вихрь забирал и крутил  пыль, тряпки, крашеные щепки, мелкие обломки позлащенного гипса, картонные кирпичи, афиши; летела сухая мгла; и Цинциннат пошел среди пыли, и падших вещей, и трепетавших полотен, направляясь в ту сторону, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему» [Набоков, 1990: 130].

От детства и юности в Ленинграде остаются лишь воспоминания. Так ястреб в «Осеннем крике ястреба», удаляясь от земли все дальше в своем отчаянном полете, видит снаружи свое гнездо и скорлупу, из которой он вылупился, устремляя свой взгляд

 

к Рио-Гранде, в дельту, в распаренную толпу

буков, прячущих в мощной пене

травы, чьи лезвия остры,

гнездо, разбитую скорлупу

в алую крапинку, запах, тени

брата или сестры.

 

Тот же образ взгляда снаружи того, кто был изнутри, повторится в стихотворении «На выставке Карла[15] Виллинка»:

 

И это — ​царство прошлого. Тропы,

заглохнувшей в действительности. Лужи,

хранящей отраженья. Скорлупы,

увиденной яичницей снаружи.

 

Парадоксальная ситуация, в результате которой перемещение изнутри наружу приводит к тому, что эти понятия меняются местами[16], отражена и в стихотворении «Развивая Платона», в котором поэт описывает с внешней точки зрения место, где его больше нет. Да и нет такого места — ​именно это значит по-древнегречески слово «утопия».

Потеряв шанс находиться в мире, в котором он родился и прожил три­дцать два года, потеряв возможность «изнутри» присутствовать в литературном процессе, Бродский обретает возможность увидеть так же «изнутри» мир Фроста и Лоуэлла, на который он так долго глядел снаружи. Стихотворение «Развивая Платона» написано в феврале 1977 года [Полухина, 2012: 227], а 11 октября того же года Бродский получает американское гражданство, окончательно зафиксировав свое перемещение в пространстве.

Переход на французский язык и латиницу в концовке — ​«Vive la Рatrie!» — ​знак смены языкового окружения, точно так же как дети, кричащие по-английски в конце «Осеннего крика ястреба», но одновременно это и присяга другому государству — ​не СССР или США, а всемирному государству поэзии, не Новому или Старому Свету, а тому идеальному пространству, в котором продолжается «всеязычный» диалог на воздушных путях.[17]

 


1. Ср., например, об этом: [Ахапкин, 2000].

2. Философия Платона вообще важный элемент поэтики Бродского: «Неоконченный, но уже оформившийся в замысле текст — ​прообраз, обнимающий все написанное поэтом, должен в свернутом виде заключать целую Вселенную, Космос. Должен хранить мир идей, вещей и механизм создания предметов из слов, раскрытия Логоса. Порождающий первоэлемент такой поэтики — философия идей Платона и ее неоплатонические филиации в античности и христианском богословии» [Ранчин, 2001: 120, 121]. Это отдельная большая тема, которую я не буду затрагивать, остановившись лишь на нескольких темах «Государства» Платона, важных для понимания стихотворения Бродского и не затронутых в главе о Бродском и философии Платона упомянутой книги Ранчина. См. также: [Ковалева, 2012].

3. Или Николаевский/Московский. Если выбирать между вокзалами Петербурга, пытаясь узнать их по описанию в стихотворении, то Царскосельский/Витебский подходит лучше (большой Вокзал, пострадавший в войне, / с фасадом, куда занятней, чем мир вовне). Фасад Николаевского вокзала, построенного К. А. Тоном в традиционных неоренессансных формах, вряд ли можно назвать занятным — ​архитектурные формы Царскосельского вокзала, созданные С. А. Бржозовским, с их характерной для модерна асимметрией и принципом «изнутри — ​наружу» — куда более вероятный прототип. С другой стороны, дважды воспроизведенное — ​в Петербурге и Москве — решение Тона можно считать своеобразной идеей вокзала.

4. Сцена в Опере — своего рода mise en abyme: Тиран слушает знаменитую предсмертную арию Марио Каварадосси («E lucevan le stelle» — ​«Горели звезды») из оперы Джакомо Пуччини «Тоска»; Марио приговорен к смерти за укрывательство беглого республиканца — ​в качестве тирана выступает шеф полиции Скарпиа, и сама опера носит подчеркнуто тираноборческий характер.

5. «Государство», 344а  (пер. А. Н. Егунова).

6. Точно таким же образом оказывается справедливой смерть гладиатора на арене в другом стихотворении Бродского, варьирующем тему города­-государства, — «Post aetatem nostram»:

Цель состязанья вовсе не в убийстве,

но в справедливой и логичной смерти.

Законы драмы переходят в спорт.

7. Ср., например, воспоминания И. Инова: «Не помню всех, кто, тревожась и негодуя, расположился тогда вместе со мной на откидных сидениях зала суда на Фонтанке, там, где некогда помещалось сыскное ведомство российского пред-берия Бенкендорфа…» [Якимчук, 2005: 58].

8. Наблюдение Г. В. Обатнина, из частной беседы.

9. Еще более подчеркивает это то, что оба живописца не принадлежат к числу любимых Бродским, так же как Пуччини — ​не его любимый композитор.

10. Перевод мой.

11. Бродский И. Ахматова учит сдержанности /  Интервью с Н. Рубинштейн // https://www.bbc.com/russian/society/2015/05/150523_brodsky_interview.

12. См. об этом приеме Ахматовой: [Цивьян, 2001: 169—183].

13. См.: [Ахапкин, 2021]. Гл. 6.

14. Сходным приемом пользуется Мандельштам в «Египетской марке», ср.: «…одна боковая дорожка в Летнем саду, положение которой я запамятовал, но которую без труда укажет всякий знающий человек».

15. Так в [Бродский, 2017]; по этому изданию приводятся нами все цитаты из стихотворений поэта; в прижизненных изданиях встречаются другие варианты имени художника, правильное написание по-русски — Карел Виллинк.

16. Ср. парадоксальное определение Бродского в «Кентаврах IV»: Все переходят друг в друга с помощью слова «вдруг».

17.  «Всеязычность» подчеркивается и тем, что французское восклицание вполне созвучно восклицанию «Да здравствует партия!», ср. известный анекдот про патрициев и партийцев.

 

 

Литература

[Ахапкин, 2000] — ​Ахапкин Д. Лингвистическая тема в статьях и эссе Бродского о литературе // Russian Literature. 2000. № 3—4. С. 435—447.

[Ахапкин, 2017] — ​Ахапкин Д. «Колыбельная Трескового мыса»: Открытие Америки Иоси­фа Бродского // Новое литературное обозрение. 2017. № 6 (148). С. 249—265.

[Ахапкин, 2020] — ​Ахапкин Д. Перечитывая «Декабрь во Флоренции» // Звезда. 2020. № 5. С. 135—156.

[Ахапкин, 2021] — ​Ахапкин Д. Иосиф Бродский и Анна Ахматова. В глухонемой вселенной. М., 2021.

[Ахматова, 2001] — ​Ахматова А. Собрание сочинений. В 6 т. Т. 5. М., 2001.

[Бродский, 1999] — ​Бродский И. А. Сочинения Иосифа Бродского. Т. 5. СПб., 1999.

[Бродский, 2017] — ​Бродский И. А. Стихотворения и поэмы. В 2 т. Т. 2. СПб., 2017.

[Вейдле, 1973] — ​Вейдле В. В. О поэтах и поэзии. Paris, 1973.

[Гордин, 2010] — ​Гордин Я. А. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. М., 2010.

[Ковалева, 2012] — ​Ковалева И. «У тебя неправильные черты»: Бродский и Сократ (к постановке проблемы) // Иосиф Бродский: проблемы поэтики. Сборник научных трудов и материалов. М., 2012. С. 293—299.

[Набоков, 1990] — ​Набоков В. В. Собрание сочинений. В 4 т. Т. 4. М., 1990.

[Полухина, 2012] — ​Полухина В. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского: Хронология жизни и творчества. Томск, 2012.

[Ранчин, 2001] — ​Ранчин А. М. «На пиру Мнемозины»: Интертексты Иосифа Бродского. М., 2001.

[Цивьян, 2001] — ​Цивьян Т. В. Семиотические путешествия. СПб., 2001.

[Якимчук, 2005] — ​Якимчук Н. А. Дело Иосифа Бродского: как судили поэта. СПб., 2005.

[Bethea, 1994] — ​Bethea D. M. Joseph Brodsky and the Creation of Exile. Princeton, 1994.

[Kline, 1989] — ​Kline G. L. Revising Brodsky // Translating Poetry: The Double Labyrinth. London, 1989. Р. 95—106.

[Könönen, 2003] — ​Könönen M. «Four Ways of Writing the City»: St. Petersburg-Leningrad as a Metaphor in the Poetry of Joseph Brodsky. Helsinki, 2003.

[Polukhina, 1989] — ​Polukhina V. Joseph Brodsky: A Poet for Our Time. Cambridge (England) — ​New York, 1989.

Всем читателям!

Чтобы получить журнал с доставкой в любой адрес, надо оформить подписку в почтовом отделении по
«Объединенному каталогу ПРЕССА РОССИИ «Подписка – 2021»
Полугодовая подписка по индексу: 42215
Годовая подписка по индексу: 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27



Жизнь и творчество Льва Друскина (1921-1990), одного из наиболее значительных поэтов второй половины ХХ века, неразрывно связанные с его родным городом, стали органически необходимым звеном между поэтами Серебряного века и новым поколением питерских поэтов шестидесятых годов. Унаследовав от Маршака (своего первого учителя) и дружившей с ним Анны Андреевны Ахматовой привязанность к традиционной силлабо-тонической русской поэзии, он, по существу, является предтечей ленинградской школы поэтов, с которой связаны имена Иосифа Бродского, Александра Кушнера и Виктора Сосноры.
Цена: 250 руб.




А.Б. Березин – физик, сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе в 1952-1987 гг., занимался исследованиями в области физики плазмы по программе управляемого термоядерного синтеза. Занимал пост ученого секретаря Комиссии ФТИ по международным научным связям. Был представителем Союза советских физиков в Европейском физическом обществе, инициатором проведения конференции «Ядерная зима». В 1989-1991 гг. работал в Стэнфордском университете по проблеме конверсии военных технологий в гражданские.
Автор сборников рассказов «Пики-козыри (2007) и «Самоорганизация материи (2011), опубликованных издательством «Пушкинский фонд».
Цена: 250 руб.



Литературный критик Игорь Сергеевич Кузьмичев – автор десятка книг, в их числе: «Писатель Арсеньев. Личность и книги», «Мечтатели и странники. Литературные портреты», «А.А. Ухтомский и В.А. Платонова. Эпистолярная хроника», «Жизнь Юрия Казакова. Документальное повествование». br> В новый сборник Игоря Кузьмичева включены статьи о ленинградских авторах, заявивших о себе во второй половине ХХ века, с которыми Игорь Кузьмичев сотрудничал и был хорошо знаком: об Олеге Базунове, Викторе Конецком, Андрее Битове, Викторе Голявкине, Александре Володине, Вадиме Шефнере, Александре Кушнере и Александре Панченко.
Цена: 300 руб.

Алексей Пурин - Незначащие речи


В книге впервые публикуются стихотворения Алексея Пурина 1976-1989 годов.
Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
Цена: 130 руб.

Михаил Петров - Огонь небесный


Михаил Петрович Петров, доктор физико-математических наук, профессор, занимается исследованиями в области управляемого термоядерного синтеза, главный научный сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе. Лауреат двух Государственных премий СССР. В 1990 – 2000 работал приглашенным профессором в лабораториях по исследованию управляемого термоядерного синтеза в Мюнхене (ФРГ), Оксфорде (Великобритания) и Принстоне (США), Научный руководитель работ по участию ФТИ в создании Международного термоядерного реактора.
В книге «Огонь небесный» отражен незаурядный опыт не только крупного ученого, но и писателя, начинавшего литературный путь еще в начале шестидесятых. В нее вошли рассказы тех лет, воспоминания о научной работе в Англии и США, о дружбе с Иосифом Бродским, кинорежиссером Ильей Авербахом и другими незаурядными людьми ленинградской культуры.
Цена: 300 руб.

Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.

Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru