ПРИ СКУДНОМ СВЕТЕ ЛАМПЫ

Рейн Карасти

«Прогулка не будет скучна»

«Перегон» Евгения Шешолина

…Уже пошли какие-то районы,

где смерть ночует в блоковых бараках

египетских кубических заводов,

и под угольник строятся дома,

и окна загораются в затылок:

арифметическое небо окон!..

Что, город, борется в тебе, таится,

какой мутант из недр твоих грядет?

 

А утром выплыла другая местность,

богатая травой, ольхой, оврагом,

где босоногой пылью бездорожья

покрыта вереница деревень;

 

здесь властвует рассохлая Коломна

над одичалой монастырской рощей;

и ароматным мхом покрыты плиты,

и твердый, сочный, зреющий орех.

 

Надеемся, забытое Поочье,

на чье-то удивительное детство

по ежевичной выжженой тропинке

к пруду, где спят янтарные язи.

 

Как будто, никого из Подмосковья

я из родных не знаю, но родное

я проезжал. Ты все еще похожа,

лубочная, резная колыбель.

 

А за шоссе, за дымом, за Рязанью,

за проводами — станции редеют,

редеют и леса, и вечерами

уже зовет глубокая полынь.

 

Уже чумазей дети на перронах,

уже летят мордовские названья,

цыгане все пьяней, аляповатей,

и судьбы вязче, вязче и темней.

 

Поволжье. Кровь отца. Далеких барок

спокойный ход…

Огромная Самара,

голодная и ушлая, лежит.

 

Где белая игрушечная пристань?

Уже не пахнут берега укропом.

Бессмысленное новое названье.

Неведомая новая судьба.

 

Татарщина! — Бескрайни дальше степи:

распахнутый горячий материк

сурков, у насыпи оцепеневших,

коней, хмелеющих, как в центре круга,

шершавого безжалостного ветра,

озер соленых и далеких гор.

 

А там, где край, размытый край России,

пространство начинает рассыпаться

в сухую сердцевину континента,

и дыни начинают созревать.

 

Еще здесь можно, все же, потеряться;

родиться можно, а потом — забыться,

или дойти до синих синих гор…

 

Эта поездка началась со смерти. До нее — совсем немного. Собственно, многоточие и «уже». «Уже» — это значит поздно, много времени прошло, немало километров накручено. Это «уже» будет с путешественником всю дорогу: «…уже зовет глубокая полынь. / Уже чумазей дети на перронах, / уже летят мордовские названья, / <…> / Уже не пахнут берега укропом». И только в последних строках из «уже» вырастет «еще»: «потеряться», «родиться», «забыться». Узкое, отрешенное, тревожное, безвольное, евклидово, железнодорожное «уже», не остановишь, от смерти к рождению — это время и расстояние с постоянно меняющейся точкой отсчета. Нерасчлененные: всего лишь один перегон. Полет навстречу солнцу, от заката к рассвету. Не задержать полет светил, а ворваться в него, влететь лбом.

Речь идет о советском Восточном экспрессе — поезде Москва—Ташкент, которым поэт проехал туда и обратно три раза в жизни: в 1978-м, 1980-м, 1982-м; стихотворение написано в 1983 году (окончательный вариант — в 1988-м). В 1980-м появилось стихотворение, которое объясняет начальное и отчасти финальное многоточие, это предыстория «Перегона» — «Казанский вокзал»:

 

Я в натопленной, потной прихожей Европы,

нет, совсем не надеюсь тебя найти…

Я готов полюбить эти страшные толпы,

я готов умереть, прости!..

 

«Казанский вокзал» обращен к возлюбленной, которую поэт покидает ради смерти. Смерть сопрягается с предстоящим путешествием: растворение в «страшных толпах», в Азии, в пространстве. То, что Тютчев назвал «уничтоженьем». Смешаться с миром дремлющим, следить мотылька полет незримый. Шешолин ехал «опять собирать туман», волноваться «травинкой в крещеной орде». И ему стыдно за измену: измену со смертью. Последние строки стихотворения «И трясется ценитель восточных стран / здесь, на полке, лицом к стене» тоже читаются как о смерти. Нет, о смерти, о ее близнеце, как у Гераклита: «…у бодрствующих единый общий мир, во сне же каждый уходит в свой собственный» — читай: отворачивается к стене. О Гераклите вспомнил Шешолин в другом стихотворении, пытаясь то ли разгадать, то ли напророчить собственную смерть: «И в случайной одежде, / и умру я шутя, / и на случай в надежде, / и, как прежде, дитя»… Не дожив до тридцати пяти, был по ошибке выкинут из окна в Даугавпилсе… «Речкой сонной и зыбкой / меж поваленных плит / бродит с тихой улыбкой, / все забыв, Гераклит».

В «Перегоне» смерть видна уже из окна. В «Казанском вокзале» герой уезжает в смерть, здесь он убегает от нее. Смерть на промышленной окраине Москвы: она ночует «в блоковых бараках / египетских кубических заводов, / и под угольник строятся дома, / и окна загораются в затылок: / арифметическое небо окон!..» Мертвой видел Шешолин современную цивилизацию, поэтому, может быть, за этими строками ничего метафизического и не таится. Хотя слова идут так густо, что постоянно уводят от простых объяснений. «Египетские кубические заводы» — ну ясно, речь о гигантских сооружениях, воздвигнутых тысячами людей, лишенных собственных судеб, а то и жизней ради великой стройки. А. Ф. Белоусов (далее — А. Б.) остроумно сравнил это описание с толстовским «Люцерном»: у Толстого новая «прямая, как палка, набережная» и стоящие на ней «прямые четвероугольные пятиэтажные дома». Люцерн и Москва — не далековато ли? У Шешолина не было долгой и поэтически пережитой жизни в столице, в отличие от Ленинграда, где он мыкался год, учась в Политехническом институте. Не выдержал, сбежал в Псков. Ленинград — Петербург — вот уж что точно «под угольник». Нелюбовь к петербургской геометрии пошла, возможно, от «дух неволи, стройный вид» через высокий дом, на который «глядел я косо. Если в эту пору / Пожар его бы охватил кругом…» (дальше всем известно), через горемык Пискарева и Башмачкина, к «духом немым и глухим полна была для него эта пышная картина…» (да, конечно, это про нечистого, но ведь герой, созерцая Английскую набережную, вполоборота стоял к каменным молчальникам у Академии художеств, и что-то не верится, что совсем без них обошлось) и дальше — к «лакированному кубу», разрезающему «линию» Невского («Ощущение Сфинкса и пирамид сопровождает мой роман „Петербург“»). «…Какой мутант из недр твоих грядет?» — тут уже страх московский, страх ожившей мумии (не мог Шешолин пройти мимо Брэма Стокера и «Носферату»): ведь и Мавзолей-то — постройка египетская и под угольник. Окна в затылок — это и колонна на марше, и расстрел «ценителя восточных стран», лежащего «лицом к стене». Правда, страшно. Бежать.

Наутро страхи кажутся детскими: «А утром выплыла другая местность, / богатая травой, ольхой, оврагом, / где босоногой пылью бездорожья / покрыта вереница деревень; / здесь властвует рассохлая Коломна / над одичалой монастырской рощей; / и ароматным мхом покрыты плиты, / и твердый, сочный, зреющий орех». Природа обволакивает, убаюкивает, сглаживает египетские углы современных городов. И еще Подмосковье дорого Шешолину, потому что его природа рифмуется с природой его родной Латгалии (родился в Краславе, до Ленинграда и Пскова жил в Резекне). «Латвийские тетради», связанные с образами матери и детства, — едва ли не самая проникновенная часть его лирики. Покрытые мхом плиты — кладбищенские. Перевитые воспоминаниями детства и овеянные духом странствий кладбища — важнейший образ в мире Шешолина. И его цикл «Еврейское кладбище (Резекне)», и «Акротерцины» («С холма кладбищенского, в тишине…»), и «На польском кладбище, венчая прах…», и «Казахские кладбища» — все это хоть и о смерти, и одиночестве перед ее лицом, но не страшно, а грустно, задумчиво. Именно в такой — элегической — тональности звучит пейзаж Коломны и Поочья.

Но погоня все еще там. Всякий садящийся или, как Шешолин, ложащийся в поезд попадает в балладу. В 1979 году Шешолин перевел «Лесного царя», восстановив дольник. Хоть слово это в перевод не попало, но не могло пролететь незамеченным: Erlkönig — не Лесной Царь, как у Жуковского, не Лесной Король, как у Шешолина, а Ольховый Король. В умиротворяющем пейзаже «ценитель восточных стран» мог принять ольху и за что-то иное. Ведь главное-то, забивающее все остальные, русское железнодорожное стихотворение — некрасовское — звучит как переделка из Гете. Ну, не переделка, а иронический намек. Ночь, скорость. Мальчик. Два взрослых, спорящих из-за него. Две картины за окном — какую выбрать? «Около леса, как в мягкой постели…» или «Что там? Толпа мертвецов!». «Сельское кладбище» или «Лесной Царь»? За одиннадцать лет до Некрасова Вяземский построил свою железную дорогу между Прагой и Веной на похожей почве, тоже не без иронии: «Прочь Людмила с страшной сказкой / Про полночного коня! / Детям будь она острасткой, / Но пугать ей не меня». Дальше выясняется, что все куда прозаичней и опаснее: «Весь расчет, вся мудрость века — / Нуль да нуль, всё тот же нуль, / И ничтожность человека / В прах летит с своих ходуль. / И от гордых снов науки / Пробужденный, как ни жаль, / Он, безногий иль безрукий, / Поплетется в госпиталь». Ну а отсюда уж недалеко до Анны Карениной, бедняги Позднышева, до «молчали желтые и синие» и, пожалуй, до самого обидного у Анненского: «…То и дело железную цепь / Задевала оборка волана». Не говоря о «С любимыми не расставайтесь». Жуть, нежить, ночная скачка.

Но по этой ли ветке мчится шешолинский поезд? Отдать дань традиции — конечно, намекнуть, пугнуть ольховой веткой — пожалуйста, но поезд Москва—Ташкент несет поэта совершенно не туда и не с таким грохотом. Вспомним о Гете — и проехали! В русской традиции есть ведь и другие поезда. Например, тот, первый, очаровательный, старомодный, что сладили Глинка с Нестором Кукольником. Ура-патриотизм? Штампы? Но обо всем забываешь, услышав мелодию, точнее две мелодии. А мелодии, как часто случается, предшествовали словам. Да, сначала Глинка написал музыку, а уж потом к ней прицепил текст Кукольник. И понеслось наперегонки с некрасовскими кошмарами вплоть до Пастернака, Платонова, Кочеткова, «Сиреневого тумана» и «Голубого вагона».

«Попутная песня» имеет две скорости. Суетливую, лубочную: «Пестрота, разгул, волненье, / Ожиданье, нетерпенье…» и задушевную: «Нет, тайная дума быстрее летит». Песенный хорей сменяется балладным амфибрахием, и, повторяю, это придумал Глинка. В «Железной дороге» Некрасова и «Крейцеровой сонате» скорости наложены одна на другую: взволнованный, сбивчивый разговор и ничем не прерываемый, безличный грохот поезда. Две скорости есть и у Шешолина: расшатанный, нервный анапест «Казанского вокзала», совсем некрасовский дактиль «Товарного»: «Вижу, как быстро растешь ты, великий, / только с вопросом „куда?“ — не лады… / Я ли не знаю твоей земляники — / крупной, кровавой и горькой, как дым?! / Я ли забуду волнующий запах?.. / Бей, колесо, в две басовых струны! / Гей, балалайка в мозолистых лапах / странной и страшной родной страны!» — это одна скорость. А другая — мерный пятистопный белый ямб (Шекспир! Блоковские «Вольные мысли») «Перегона». Скорости эти неотрывны друг от друга и принадлежат всей поэзии Шешолина. Поэт очень хорошо их чувствовал:

 

В моей душе, укатанной дорогой,

Бежит неспешно старый тарантас,

И сладко знать, что выглянет сейчас

Родной костел за рощицей убогой.

 

Но есть второй, степной, пахучий корень

У северного деревца души:

По бездорожью в солнечной глуши

Несется всадник, дик и непокорен.

                                              «Неправильный сонет»

 

Интересно, что тарантасную, элегическую скорость поэт связывает с Западом, а всадническую, балладную — с Востоком. Это не выдумка, а наследство: мать была из Польши-Белоруссии, а отец — с Поволжья.

Но до Поволжья еще не доскакали. Пока — Поочье.

 

Надеемся, забытое Поочье,

на чье-то удивительное детство

по ежевичной выжженной тропинке

к пруду, где спят янтарные язи.

 

Поочье — то есть земли, прилегающие к Оке, — не обиходный термин. Это слово специалиста, географа. Шешолин был географом и в прямом профессиональном смысле (окончил естественный факультет Псковского пединститута), и в поэтическом, с его пристальным вглядыванием в пространства, через которые шли его жизнь и странствия: Латгалию, Псковский край, серединную Россию, Армению, Среднюю Азию.

Чье же детство, на которое возлагаются надежды? А. Б. прав: по топографии — Есенина. В дневниковых заметках: «1975: Любовь. Та же ностальгия, внутр. неудовлетворенность, подр. Есенину». Этого «подр.» не найти среди изданных стихов, лишь отголоски: «Он до конца понять не мог, / но все скулил, как будто плакал…/ Душа слепая, как щенок, / и брошенная, как собака!..»

«В воспоминаниях Александры Есениной, — пишет А. Б., — о детстве брата — „босоногого (!) мальчика“ — можно найти несколько знакомых по стихотворению деталей: 1) пруд на территории барской усадьбы — купца Кулакова, а после смерти Кулакова в 1911 — его дочери Лидии Кашиной (прототип Анны Снегиной); 2) заросли ежевики по дороге на Оку. Второе издание воспоминаний Александры Есениной „Родное и близкое“ (М.: Советская Россия, 1979) вышло незадолго перед этим (созданием „Перегона“. — Р. К.)».

Впрочем, «удивительным» Шешолин мог назвать детство не только Есенина, но и свое, особенно помня о том, что природа Поочья и Латгалии так сходна (курсив мой. — Р. К.):

 

Там — стол, там — шкаф — я не забыл…

Сейчас бы я нас удивил!..

Но мне не отодвинуть штору.

 

А помнишь мальчика с душой

печальной, как глаза, большой, —

и не вместиться ей в тетрадку?..

Вон та тетрадка, — у окна, —

стихов беспомощных полна,

но что ему до нас…

 

Все это не разрешает вопрос, откуда взялись язи? И здесь самое яркое открытие А. Б.: «В этой связи можно было бы порассуждать об интуиции автора, которому, по словам другого поэта (Василия Тредиаковского), „важен токмо звон“. Имею в виду предположение лингвистов о родстве Язя с Ежом, по сходству с которым названа колючая ежевика» (см. у Фасмера: «ЯЗЬ м., род. п. —я́ — рыба „Idus melanotus, Leuciscus idus“ <…> Буга (KS 193) предполагает родство с ёж; см. Френкель, Lit. Wb. 118»). Рифмующийся с шешолинским интуитивный ход проследил Борис Равдин у Игоря Шкляревского: «А в корзине моей / Синий холод лесной ежевики / И латунные блики язей…» К сему еще в пользу поименованной рыбы надо прибавить, что в «Детстве» Горького такая кличка была у товарища героя по «воровству дров и тёса в лесных складах на берегу Оки»: «…тупоносый Язь, сын кладбищенского сторожа и могильщика, мальчик лет восьми, молчаливый, как рыба, страдавший „черной немочью“…» — снова кладбищенская тема. И никак уж в разговоре о язях не миновать финала «Приключений Васи Куролесова» Юрия Коваля (1971), книги, думается, читанной Шешолиным: «…златолобая рыба с красными плавниками. Когда на березах лопаются почки, язь выходит на поверхность реки, хватает майских жуков, падающих в воду. Приятно окончить книжку хорошим словом — язь».

Язи тянут за собой и «резную колыбель», от которой уже недалеко до Рязани.

 

Как будто, никого из Подмосковья

я из родных не знаю, но родное

я проезжал. Ты все еще похожа,

лубочная, резная колыбель.

 

«Родные», «родное» — этого еще не было. И, думается, это не из названия книги Александры Есениной. Да, мы все еще на железной дороге: «Всё хорошо под сиянием лунным, / Всюду родимую Русь узнаю…» — сладко и зловеще звучит у Некрасова. У Шешолина и свет солнечный, сквозь ольховые ветки, и родина нестрашная, что-то сохранившая: «ты все еще похожа…» — не сказано, на что: на мою западную колыбель (пространство), на древнюю, неизуродованную, теплую, лубочную колыбель-Русь (время). У Шешолина, «легкого на подъем» (А. Б.), удивляет способность сделать своим, домашним почти любой край в любую эпоху: и Вавилон, и Карфаген, и Индию, и Персию, и Южную Америку. Но укорениться мечтой по-настоящему может он лишь вдали от того, что принято считать магистральным, столичным. Где бы ни нашлась «окраина глухая бытия», провинция, везде найдет место себе поэт. В этом есть что-то от лермонтовской «Родины»: я люблю не то, не то, не то, не то (так и хочется вставить из поэта с совсем другим отношением к государственности: не то, что мните вы… не слепок)… Но я люблю… то, что не может за себя замолвить слово: разливы, колыханье, но главное — молчанье. И самое близкое Шешолину — то, что увидено и услышано «проселочным путем». Лермонтову бабушка не разрешала ездить поездом, может быть, поэтому он отчизну и полюбил с телеги. И телега эта катится в такт с шешолинским тарантасом. Да, летя по этим «колыбельным» местам, поезд не страшен, не смертоносен. Пространство и движение обволакиваются материнской лаской, как для Пастернака — камышинская ветка овеяна сестринским дыханием.

А за Рязанью новое переключение регистра: оказывается, край, по которому тащился поезд, совсем не колыбельно-лубочный, не босоногий:

 

А за шоссе, за дымом, за Рязанью,

за проводами — станции редеют,

 

Тут поэт лукаво улыбается в бороду, преподнося «глупцам <…> яблоко с кислицей озорной / На ветке вызывающе двойной» («Неправильный сонет»). Вы думали уют? Нет, дым, шоссе, провода… Но не успеваем мы задуматься над этим, как уже новое:

 

редеют и леса, и вечерами

уже зовет глубокая полынь.

 

(Кажется, камышинская ветка мелькнула неслучайно: что-то есть родственное между глубокой полынью и сырой резедой — обе распахивают горизонт?)

 

Уже чумазей дети на перронах,

уже летят мордовские названья,

цыгане все пьяней, аляповатей,

и судьбы вязче, вязче и темней.

 

Поезд разгоняется — или структура пространства за окнами стала иной? Уже-уже-уже, и снова элегическая прогулка сменяется балладной скачкой. В середине маршрута поезд Москва—Ташкент мог идти и по Мордовии, и в объезд, через Пензу. И так и так мордовские корни в названиях летят чуть не с самой Рязани, а с ними какие угодно, только не русские: Ясаково, Чучково, Пичкиряево, Вад, Потьма, Торбеево, Самаевка, Инсар, Пишля, Ялга, Умыс, Кочелай, Оторма, Пачелма, Рамзай, Пяша…

Музыка этих названий завораживает. Это уже не прихожая Европы, скорее ее скрытые, задние дворы, где дышит Азия. «Чумазей», «пьяней», «аляповатей», но главное — «вязче, вязче». Что значит это применительно к судьбам? Прилипчивей, точно гадающие цыганки. В цветочной Латгалии, на прозрачной Псковщине, даже в геометрических столицах империй есть иллюзия, что ты сам по себе, сам за себя отвечаешь. Не от этого ли в густой фатализм Востока несколько раз на поезде и бессчетно — в стихах — бежал Шешолин? Не связывал ли он и своей фамилии с рекой Сысолой — обрусевшим эрзянским Сыктывом (догадка А. Б.)? Но фатализм — это и спасение и проклятье. Да, гнался за судьбой, но и бежал от нее, поменяв местами смерть и рождение: «…И снилось мне, что я — дитя, / что небо, на меня летя, / холодным пламенем пылает, / и в нем судьба моя сгорает…»

Тем временем мы подбираемся к Куйбышеву:

 

Поволжье. Кровь отца. Далеких барок

спокойный ход…

Огромная Самара,

голодная и ушлая, лежит.

 

Где белая игрушечная пристань?

Уже не пахнут берега укропом.

Бессмысленное новое названье.

Неведомая новая судьба.

 

Поезд незаметно догоняет степного всадника: рифмующееся с материнским Поочье сменяется отцовским Поволжьем. (И. П. Шешолин родился в 1911 году в Чистопольском уезде Казанской губернии, в Прикамье, и Самара — самый ближний к тем местам пункт маршрута Шешолина.) «Ценитель восточных стран» не турист и даже не паломник, он возвращается на пусть еще одну, вторую, третью, но родину. Его взгляд зорок, а сердце сокрушенно. Самара (Куйбышев — «бессмысленное новое названье») не заслуживает иных эпитетов, кроме «голодная и ушлая». «Поезд из Москвы в Самару, — свидетельствует Ю. Б. Орлицкий, — едет по самой окраине города вдоль реки Самары; город оттуда практически не виден, зато видны длиннющие заборы и огромные военные заводы („дымящие“?). При въезде в город поезд пересекает Самару, которая в этом месте, перед впадением, становится очень широкой, и на ней стоят в том числе маленькие деревянные пристани (в 1980-е годы они были двухцветными — белыми или голубыми). <…> Самара и правда была городом голодным, и колбасы там не было вообще, за ней ехали в Москву (помните загадку: длинное зеленое пахнет колбасой?)».

Неведомая новая судьба (сарказм!) — разбухшая промышленность, убившая запах укропа и готовая проглотить белую игрушечную пристань; статус второй столицы во время войны: еще одна столица — а значит, поэт не задержится и уж точно не укоренится здесь, хоть и притягивает «далеких барок спокойный ход». Пусть родное, но быстрей отсюда. Раствориться в пространстве: «И, не судя ни тупости, ни злобы, / Скорей, скорей в твое небытие!»

 

Татарщина! — Бескрайни дальше степи:

распахнутый горячий материк

сурков, у насыпи оцепеневших,

коней, хмелеющих, как в центре круга,

шершавого безжалостного ветра,

озер соленых и далеких гор.

 

А там, где край, размытый край России,

пространство начинает рассыпаться

в сухую сердцевину континента,

и дыни начинают созревать.

 

Татарщина — не дань татарам и не татарское иго. Это Великая Тартария — старинное европейское название огромного края некогда под властью Золотой Орды, вплоть до Тихого океана (Татарский пролив). В этом слове звучат и древность, и даль (в противоположность печальной новой судьбе Самары), и нежное панибратство, как у Евгения Вензеля: «Татарва, татарка, татарчонок, / татарчонок ты, татарка, татарва. / Ты чего глаза таращишь обреченно, / я живой и ты еще жива». Да, эти одуряющие земли Шешолин готов принять как свои. Сурки оцепенели, кони хмелеют — от чего, от солнца? От ветра, гор, озер? И путешественник жаждет вкусить этого гипноза пространства. «Вкусить уничтоженья», смешаться с пламенеющей далью.

Край России оказывается сердцевиной континента, и тут повторяется история с улицей Пестеля и тысячей арок: край города — центр мира. Сердцевина высохла, как у дыни: вот они, впрочем, пока дыни только начинают созревать, сердцевина влажная. Так же внимательно следил поэт за движением соков и полетом семян в «Одуванчиках (Сонете пространства)». Там пространство под потайным микроскопом, сверхтонкое и сверхмалое в цветке обретает вселенский масштаб. В «Перегоне» то же — от дыни к континенту.

И вот наконец цель путешествия начинает обретать видимые очертания:

 

Еще здесь можно, все же, потеряться;

родиться можно, а потом — забыться,

или дойти до синих синих гор…

 

«Уже», гнавшееся за поездом всю дорогу, сменяется «еще». «Еще» — слово надежды: еще не вечер. Что это за возможность, еще не упущенная? Почему «все же»? Думается, поэт осознает беззаконие своего побега, движения вспять, к истоку, рождению, корню времени и сердцевине пространства. От смерти к рождению. И хоть так нельзя, все же… А что если все-таки можно: потеряться в мире? Это давно уже брезжило на пути, но только в Великой Тартарии ворвалось в легкие со степным и пустынным ветром, замерцало предгорьями Тянь-Шаня. А дальше… Дальше — многоточие.

 

Восток — самая властная родина Шешолина. Из всех провинций самая царственная. Его программное «Родиться где-нибудь в провинции…» кончается: «Мне век не выразить, пропащему, — / эмир, давно истлевший, белая / сирень — коронные заказчики, / и ничего тут не поделаешь». Так-то: эмир, сирень — Шешолин по-верленовски простодушно разводит руками. Тут и не три, а тридцать три раза придется взять билет Москва—Ташкент. «Северный Диван», составленный по канонам арабской поэзии, открывается касыдой, в которой автор объясняет свое восточное притяжение, и снова здесь бегство от смерти в дорогу, от жизни — в забытье, и незнание, что интереснее: путь или цель пути, и вновь в финале звучит извиняющееся «все же». Но для нас самое дорогое то, что мы чувствуем и в «Перегоне», — протянутая читателю рука:

 

Я наскучить боюсь; кто б ты ни был, пойдем:

Это сладкая, все же, — узнаешь, — страна.

Кто-то облачком легким сквозь сон полетит,

А кому-то прогулка не будет скучна.

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»! Рады сообщить вам, что журнал вошел в график выпуска номеров: июньский номер распространяется, 23-24 июля поступит в редакцию и начнется рассылка подписчикам июльского. Сердечно благодарим вас за понимание сложившейся ситуации.
Редакция «Звезды».
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
31 октября
В редакции «Звезды» презентация книги: Борис Рогинский. «Будь спок. Шестидесятые и мы».
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Всем читателям!

Чтобы получить журнал с доставкой в любой адрес, надо оформить подписку в почтовом отделении по
«Объединенному каталогу ПРЕССА РОССИИ «Подписка – 2021»
Полугодовая подписка по индексу: 42215
Годовая подписка по индексу: 71767

Так же можно оформить подписку через ИНТЕРНЕТ- КАТАЛОГ
«ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2021/1
индексы те же.

Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru