ЧТЕНИЕ КАК СУДЬБА

Ирина Муравьева

«Из шопота слов…»

 

Читать книги самостоятельно я начала не в четыре или в пять, как это делают обычно вундеркинды, а в полные семь лет. Читала до этого вывески на улицах и всякие заборные надписи, потом дотошно расспрашивая родных об их смысле и получая неопределенные ответы.

Это было начало войны. Мы эвакуировались в Ташкент с последним эшелоном, эшелоном Консерватории, и вот там-то, во дворе с арыком и глиняными сплошными заборами, отгораживающими от улицы и от всего мира (мы сняли квартиру — две смежные комнаты в глинобитном домике старого города), я и познала первую радость самостоятельного чтения. Тетя Леля, бабушкина старшая сестра, пыталась еще читать мне вслух, она это любила, но я решительно отвергла ее попытки и обиды и сама дочитала — в который раз! — любимую мою книгу того времени — «Волшебник Изумрудного города» (как я узнала позднее — замечательное переложение «Волшебника из страны Оз»).[1]

Потом я принялась за только что у нас изданную и очень тогда популярную книжку Мери Мейпс Додж «Серебряные коньки», разыгрывая над арыком сцены из нее, например, ловлю рыбы ее героем Хансом. Рыбой были желтые осенние листья, падавшие в арык, удочкой — какая-то палка. Я была очень одинока: мама целые дни пропадала на работе, старшая сестра пошла в школу, а меня в школу не пустили, решив, что ходить далеко и небезопасно (пристают мальчишки) и что учить меня пока что будет бабушка, окончившая во времена оны Бестужевские курсы.

Книг у нас было мало, все осталось в Питере. Мама где-то купила изданную отдельной брошюркой (видимо, в связи с войной) поэму Лермонтова «Беглец», и эта поэма потрясла меня.

 

Гарун бежал быстрее лани,

Быстрей, чем заяц от орла;

Бежал он в страхе с поля брани,

Где кровь черкесская текла...

 

Конечно, Гарун был трусом и предателем, но мне, хоть и полной тогда самых патриотических чувств, было все равно безумно жалко его, которого отвергли все, в том числе мать, отвергли даже в виде призрака:

 

И под окном поутру рано

Он в сакли просится стуча,

Но, внемля громкий стих Корана,

Бежит опять под сень тумана,

Как прежде бегал от меча.

 

Меня поражало его блуждание в тумане, его полная отверженность.

Наверное, это было первое серьезное произведение поэзии, которое я прочла самостоятельно. Затем последовали стихи Лермонтова «Смерть поэта», которые я тут же выучила наизусть и читала взрослым, не понимая, конечно, кто такие «надменные потомки», «пятою рабскою поправшие обломки». Когда меня спрашивали, почему я трясу головой, читая эти стихи вслух, от жалости, что ли, к Пушкину, я отвечала, что да, конечно, от жалости. И когда один известный актер через много лет при мне обругал эти стихи, назвал их слабыми и крикливыми, я обиделась за Лермонтова, но не сказала ему ни слова… Чего ж спорить-то с глухим?

Потом в руки мне попал «Евгений Онегин», и эта старенькая книжка не помню какого года издания с комментариями С. Бонди надолго стала моим любимым чтением. Вот тогда-то я и выучила «Евгения Онегина» наизусть целиком, а сейчас уже местами забываю. Многого, конечно, я опять-таки не понимала. Конечно, мне и в голову не приходило, что «певец пиров и грусти томной» — это Баратынский, да я тогда и не знала, кто такой Баратынский. Гораздо, гораздо позже я поняла смысл строк:

 

Не дай мне бог сойтись на бале

Иль при разъезде на крыльце

С семинаристом в желтой шале

Иль с академиком в чепце!

 

Мне все казалось, что это какой-то маскарад: ну надел семинарист желтую шаль, и всё. И кто такой семинарист? Но меня завораживало звучание этих строф и на всю жизнь заворожило. А строки

 

Прими ж мои благодаренья,

Поклонник мирных аонид,

О ты, чья память сохранит

Мои летучие творенья,

Чья благосклонная рука

Потреплет лавры старика...

 

казались мне обращенными прямо ко мне, и я каждый раз вздрагивала, читая их.

И сам горестный сюжет. И мне не столько было всегда жалко Татьяну с ее девическими бреднями и с ее гордым и сухим «Но я другому отдана; / Я буду век ему верна» (подумать только, век!), сколько Онегина с охватившей его безумной любовью. Видимо, Пушкин к Восьмой главе достиг уже такого мастерства, что описанная в ней любовь Онегина была несравненно убедительнее, сильней, неповторимей, чем детские мечты Татьяны, влюбившейся с первого взгляда, не понимая в кого.

 

Дни мчались; в воздухе нагретом

Уж разрешалася зима;

И он не сделался поэтом,

Не умер, не сошел с ума.

 

Или:

 

Я знаю: век уж мой измерен;

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я...

 

Вот так я и прожила всю первую и довольно голодную ташкентскую зиму, с этим романом в стихах «под подушкой».

Но Лермонтова, которого я прочла вскоре довольно много, стал тогда моим любимым поэтом. Он, а не Пушкин. Это была любовь не просто к поэту, но и к человеку, несчастному и гонимому, убитому так случайно и неизбежно…

Я твердила потом его строчки: «Мне нужно действовать, я каждый день / Бессмертным сделать бы желал, как тень / Великого героя, и понять / Я не могу, что значит отдыхать». И еще: «Я не унижусь пред тобою...». Но это было уже позже, в классе четвертом, уже в Ленинграде. А тогда я учила наизусть всякие газетные стихи и выступала с ними на школьных вечерах и в госпиталях. Особым успехом пользовалась «Наташа», стихотворение Сергея Васильева в моем исполнении:

 

Мы вошли в деревню с боем на рассвете.

Надрывался ветер и щипал мороз.

Нас встречали с плачем женщины и дети,

Белые от снега, желтые от слез.

 

Я видела, как хлопали выступавшим, и мне в том числе, двое раненых, сидевших рядом: у одного была на перевязи правая рука, у другого левая, и они согласно ударяли друг другу в ладошки здоровых рук. Наверное, специально сели рядом.

Разные были эти газетные стихи, «Наташа» — еще из числа лучших...

А потом из героических впечатлений — «Овод». Это было уже в Ленинграде в конце войны. Меня вообще привлекали тогда, да и сейчас наверное, герои «с ущербинкой», много пережившие, «лишние люди» вроде Онегина и Печорина. Овод был из числа таких. Конечно, он оказался в конце концов не «лишним», но какой трудный и мучительный путь прошел он к этому! Несправедливо обвиненный в предательстве, погибший в глазах любимой девушки, он не смог этого пережить и разыграл свою непроизошедшую гибель, самоубийство, отправившись простым матросом на отплывающем в Южную Америку корабле. А потом появился вновь, неузнаваемый, много переживший, одинокий и несчастный...

Этот человек, сам командовавший своим расстрелом, потому что у полюбивших его солдат из охраны, которым был поручен расстрел, дрожали руки...

 

Дальше все пошло без задержек. Овод стал у края могилы, обернувшись только на миг в сторону красно-желтых лучей восходящего солнца. Он повторил свою просьбу не завязывать ему глаза, и, взглянув на него, полковник нехотя согласился. Они оба забыли о том, как это должно действовать на солдат.

Овод с улыбкой посмотрел на них. Руки, державшие карабины, дрогнули.

— Я готов, — сказал он.

Лейтенант, волнуясь, выступил вперед. Ему никогда еще не приходилось командовать при исполнении приговора.

— Готовьсь!.. Целься! Пли!

Овод слегка пошатнулся, но не упал. Одна пуля, пущенная нетвердой рукой, чуть поцарапала ему щеку. Кровь струйкой потекла на белый воротник. Другая попала в ногу выше колена. Когда дым рассеялся, солдаты увидели, что он стоит, по-прежнему улыбаясь, и стирает изуродованной рукой кровь со щеки.

— Плохо стреляете, друзья, — сказал Овод, и его ясный, отчетливый голос резанул по сердцу окаменевших от страха солдат. — Попробуйте еще раз! <...>

Еще несколько беспорядочных выстрелов, и солдаты сбились в кучу, дико озираясь по сторонам. Один совсем не выстрелил. Он бросил карабин и, повалившись на землю, бормотал:

— Я не могу, не могу!

Дым медленно растаял в свете ярких солнечных лучей. Они увидели, что Овод упал; увидели и то, что он еще жив. Первую минуту солдаты и офицеры стояли, как в столбняке, глядя на Овода, который в предсмертных корчах бился на земле.

Врач и полковник с криком бросилилсь к нему, потому что он приподнялся на одно колено и опять смотрел на солдат, и опять смеялся.

— Второй промах! Попробуйте... еще раз, друзья! Может быть...

Он пошатнулся и упал боком на траву.

 

Меня так потрясла эта смерть, что я рыдала над книгой, запершись в уборной, пока мама не попросила меня выйти наружу и не стала успокаивать. С тех пор в «Овода» я не заглядывала, а сейчас, задумав восстановить книгу в памяти, почувствовала в чем-то некоторую ее романтическую фальшь . Но тогда... Но и сейчас, при перечитывании, сцена расстрела взволновала меня...

Иногда я думаю: почему многие современные дети почти не читают? Есть, конечно, телевизор, мультики, Интернет, но что может заменить переживание наедине с книгой?! Видимо, они слишком захвачены потоком информации. Оказаться на месте героя книги или хотя бы рядом с ним им, наверное, не дано. Я-то всегда, читая, чувствовала себя именно героем книги, которую читала, переселялась в его мир — в этом, по-моему, и заключается смысл чтения. Пережить то, что описано в книге, не просто прочесть, а пережить — что может быть интереснее!

Мы вернулись в Ленинград из эвакуации летом 1944 года. Вернулись и к своим старым детским книгам, сохраненным дедушкой, который оставался в Ленинграде во время блокады. И стали с упоением перечитывать или читать впервые и «Старика Хоттабыча», и «Приключения капитана Врунгеля», и Ольгу Перовскую с ее «Ребятами и зверятами», и «Маленького лорда Фаунтлероя». В то время мы подружились с дочерью писателя Леонида Рахманова На`ташей (или Татой), жившей в том же доме, в коммунальной квартире, и часто с ней встречались. Я подолгу сидела в кабинете самого Рахманова, читая книги, которые он не разрешал уносить из дома, например старое издание Эдгара По. Сидела одна, читала и думала о том, как хорошо быть писателем.

Школа, в которую я поступила, находилась в соседнем доме, построенном в начале XX века архитектором фон Голи. Это было одетое в серый гранит, мрачноватое пятиэтажное здание, из подвала которого мы таскали дрова на верхние этажи, к печкам: в те времена там было еще печное отопление. Мы оставались иногда в классе после уроков и читали, зачастую вслух, какие-то старые книги; помню из них историю каких-то малюток, потерявшихся в Альпах, — их спасали сенбернары. А то еще «Грабители морей» Луи Жаколио, «Маленькие мужчины» и «Маленькие женщины» Луизы Олкотт, Лидию Чарскую, Фенимора Купера. Вот такой винегрет. А иногда мы, одноклассницы, встречались на улице, на нашей Четвертой линии и играли прямо на мостовой в городскую (не путать с круговой) лапту, очень тогда еще популярную игру. Представляете, какое было тогда на Четвертой линии движение, вернее, отсутствие движения?

Напротив нашего дома, наискосок, на Пятой линии, находилась психиатрическая больница имени Балинского, и ходовым было на Васильевском острове выражение: «Ты что, с Пятой линии сбежал? (или „сорвался“)». Один раз я видела такой побег: жещина в сером халатике бежала по Пятой линии к Среднему проспекту, за ней гнались санитары. Конечно, они догнали и вернули ее. Но «дом напротив» вошел в мою жизнь, врезался в мои сны. Иногда мне снилось, что сумасшедшие гонятся за мной гурьбой по нашей лестнице, я вбегаю в квартиру, едва успеваю накинуть крючок, они дергают дверь, и она, как ни странно, поддается...

Поэтому «тема сумасшествия» в литературе была мне особенно близка: и Гоголь с его «Записками сумасшедшего», и Апухтин с его «Сумасшедшим», и «Не дай мне Бог сойти с ума» Пушкина...

Многое читалось в те годы вперемешку: и романы Дюма, и Диккенс (особенно любила я «Большие надежды»), и Оскар Уайльд (он был у нас в виде приложения к «Ниве»), и пьесы Островского, и Шекспир, и Жюль Верн, и Дюма.

 Очень сильное впечатление (опять героика!) осталось от «Молодой гвардии» Фадеева, которую мы изучали в школе. Это были еще горячие переживания вой­ны, совсем недавно закончившейся. Позже выяснилось, что в жизни все было не совсем так, как описал Фадеев, но это уже не играло для меня роли. Я ставила себя на их место и все думала, смогла бы я вынести пытки, которые вынесли они. И не могла найти ответа на этот вопрос. Потом был и фильм с прекрасными молодыми актерами, с очень похожим на Олега Кошевого с фотографии Владимиром Ивановым. И все это осталось где-то в душе...

Тогда же или чуть позже появился в жизни Блок и захватил, заворожил, закружил в снежном вихре... «Двенадцать», изучаемые в школе, как раз не нравились. А вот:

 

Девушка пела в церковном хоре...

 

Или:

 

Ты помнишь? В нашей бухте сонной

Спала зеленая вода,

Когда кильватерной колонной

Вошли военные суда.

 

И, конечно, «Незнакомка».

Тогда мы еще почти ничего не знали о Пастернаке, об Ахматовой, о Цветаевой, а тем более о Мандельштаме. Начальники не любили упоминания об ими убиенных. Впервые имя Цветаевой я услышала от своей однокурсницы Наташи Банк, а она узнала это имя от Ольги Берггольц, к которой была вхожа. Только имя, не стихи... А имя напоминало мне о цветных стеклах веранды, освещавших разным светом ее содержимое. Первый после большого перерыва маленький сборничек Цветаевой 1961 года издания появился у меня много позже, мне его достали по блату. Равно как и Пастернака с предисловием Синявского. А «Поэ­му Горы» и «Поэ­му Конца» я прочла впервые в машинописи, и они были очень созвучны моему тогдашнему моменту жизни и настроению...

После войны (а наверное, и до, но я не помню) была у нас в ходу забытая ныне мелодекламация. Ее попытался как-то восстановить известный дирижер, ныне уже покойный, Геннадий Рождественский, но ничего из этого не вышло, не прижилась она.

Тетя Наташа садилась за пианино, а дедушка Яков Григорьевич, инженер-электрик, любитель читать стихи вслух, выходил на середину комнаты, именуемой гостиной, и начинал:

 

Трубадур идет веселый. Солнце ярко, жарок день.

Пышет зноем от утесов и олив прозрачна тень.

 

Впоследствии я узнала, что это стихи Василия Немировича-Данченко, поэта, брата известного мхатовского режиссера Владимира Немировича-Данченко, но тогда я этим даже не интересовалась.

Все кончилось убийством трубадура, осмелившегося бросить перчатку самому королю, который повстречался ему на дороге.

 

Смерть ему! И топчут кони вдохновенного певца...

Алой струйкою сочится кровь с прекрасного лица...

Смерть ему!..

 

У нас на пианино лежало много нот с текстами стихов. Тут же был и «Умирающий лебедь» Константина Бальмонта, и многое другое. Стихи попадались и очень плохие, но само действо — чтение стихов под музыку — казалось мне прекрасным. Потом мелодекламацию объявили салонной забавой…

Дедушка работал перед войной главным инженером на «Электросиле», за ним даже присылали машину, и мы все с интересом наблюдали в окно, как он туда садится. И вдруг арестовали их директора, простоватого и добродушного Реброва. Дедушка никогда не был членом партии, как и все в нашей семье, но он занимал «пост». Ему посоветовали немедленно увольняться, что он и сделал. И поступил в Управление легкой промышленности, что не очень-то соответствовало его квалификации и производственным интересам.

После войны дедушка подписался на Полное собрание сочинений Пушкина в 10 томах и все ждал, все предвкушал его выход. А когда наконец Пушкин вышел, он сказал, что дарит его мне. А я, дура, не могла принять такого подарка, который казался мне жертвой.

— Дедушка, ну как же так? Ты ведь сам так хотел! Нет, я не возьму.

А он, увидев мою слегка капризную твердость, всерьез обиделся и подарил Пушкина моей двоюродной сестре, которая в него и не заглядывала. Потом я сама купила себе очередное издание этого десятитомника под редакцией Томашевского.

В свое время пришли Чехов и Толстой. Чехов явился сначала в образе Антоши Чехонте: «Маска», «Романс с контрабасом», «Жалобная книга». Это часто читалось у нас вслух. А потом, позже Чехов пленил тонкой грустью, невозможностью перешагнуть куда-то, на грани чего стоишь. Невозможностью счастья. И своего рода стоицизмом в этой безнадежности. Я очень люблю и «Дом с мезо­нином», и «Даму с собачкой», которых многие теперь считают излишне сентиментальными. Не говоря уж о таком шедевре, как «Моя жизнь». Что-то есть в Чехове неопределимое и очень мне дорогое.

А Лев Толстой... Это была словно сама жизнь, так искусно сплетенная, что верилось в нее как в подлинную и счастьем было переживать ее вместе с писателем. Наташа Ростова, княжна Марья, Пьер Безухов и убитый на войне Петя Ростов со своим изюмом, которым он всех угощал, — это были живые люди, знакомые, дорогие. Всегда хочется к ним вернуться, пережить их жизни вместе с ними опять... Я уж не говорю про «Анну Каренину». Это мой любимый роман. Из всей литературы самый любимый. Да и Толстой, как он сам признался, полюбил свою героиню. «Не говорите мне про нее дурного, — просил он в одном из писем, — или если хотите, то с ménagement (осторожностью), она — все-таки усыновлена». Равно как и Флобер писал: «Эмма — это я». Я долгое время не могла перечитывать, как Анна приехала навестить своего Сережу. Не говоря уж о ее гибели. Такого шедевра никто в русской, да и в мировой литературе создать не сумел. В роман этот можно погружаться, возвращаться к нему, перечитывать и находить что-то новое, и так без конца...

С Достоевским у меня всегда были отношения более сложные. Я начинала перечитывать, скажем, «Бесов» или «Братьев Карамазовых» и каждый раз думала, как это искусственно и неправдоподобно, но потом роман так затягивал, так брал в оборот, что было не остановиться, не соскочить с этого поезда, и объяснение этому было лишь одно: гениально. Гениальное знание потайных пружин человеческих страстей...

У меня есть еще один любимый роман, пришедший к нам в 1966 году, — «Мастер и Маргарита» Булгакова. Сейчас стало модно его поругивать, но каким счастьем было прочесть его тогда впервые! Да и сейчас перечитывать его — большая радость, хоть и знаешь его почти наизусть. Повеяло вдруг чем-то совсем не свойственным советской литературе. Как мы ему радовались, и как грустно все это было: и судьба героев, и судьба самого автора.

О «Мастере и Маргарите» можно было бы говорить без конца, это — нечто бездонное, как «нехорошая квартира» в самом романе, как юмор Булгакова, но пора остановиться... А впереди был Набоков и еще многое другое, нам недоданное, у нас в свое время отнятое.

Можно сказать в заключение лишь одно: какое это счастье, что есть на свете книги, что можно сесть в угол дивана и углубиться в чье-то сочинение, перенестись в совершенно тебе не знакомый мир и забыться, укорениться в нем. Раньше, в детстве, я обязательно прочитывала начатую книгу до конца, считая чем-то нехорошим бросить ее на полпути: какие-нибудь «Дневники» Миклухо-Маклая или диккенсовскую «Крошку Доррит». Теперь я бросаю, не задумываясь, не нужную мне, неинтересную книгу сразу, нисколько не смущаясь. Но какое счастье, еслли вдруг попадается созвучная тебе книга! И сколь многие лишают себя этого счастья, — я не могу их понять, никогда не пойму.

 

 


1. Детская книга американского писателя Лаймена Фрэнка Баума, вышедшая в 1900 г. и пересказанная советским писателем А. Волковым.

 

Подписку на журнал "Звезда" на территории РФ осуществляют:

Агентство РОСПЕЧАТЬ
по каталогу ОАО "Роспечать".
Подписной индекс
на полугодие - 70327
на год - 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru

Интернет-подписка на журнал "Звезда"
Интернет подписка

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27
ВНИМАНИЕ!
Открыта льготная подписка на серию
"Государственные деятели России глазами современников"


1 июля
Литературный вечер: Александр Жолковский, Лада Панова.
Начало в 18:30
Вход свободный.
23-26 мая
Журнал "Звезда" - на XIV Санкт-Петербургском Международном книжном салоне.
Наш стенд - 523.
Адрес: Санкт-Петербург, Манежная пл., 2 (Зимний стадион).
7 апреля 2019 года с 12 до 18 часов мы принимаем участие в Дне Еврейской книги в Большой Хоральной Синагоге Санкт-Петербурга (Лермонтовский пр., д. 2).
Вход на ярмарку свободный.
"
Смотреть все новости


Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru