ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

 

Валерий  Шубинский

В  ДВИЖЕНИИ

О поэзии Олега Юрьева

Книгу Олега Юрьева «Избранные стихи и хоры» (2004) московское издательство «НЛО» выпустило в серии «Поэзия русской диаспоры». Его роман «Полуостров Жидятин» (2000) вышел в московско-иерусалимском издательстве «Гешарим» в серии «Литература Израиля и диаспоры». В данном случае, конечно, имеется в виду диаспора уже еврейская. В самом факте принадлежности сразу к двум диаспорам нет в наши дни ничего экзотического — да хоть к трем! Но в случае Юрьева в этом видится нечто символическое. Возможно, это его судьба — находиться в рассеянии, в рассеянном свете, в чужеродном, сомнительном, лишенном свойств пространстве, оказываться всегда «не в фокусе». Во всяком случае, для взгляда оценщиков литературного ломбарда и каталогистов Уважаемого Шкафа. Это я не к тому, что Юрьева мало знают, мало хвалят и т. д., — для сложного в духовном и фактурном отношении автора он достаточно известен, круг его поклонников постепенно расширяется и, смею надеяться, будет и дальше расширяться. Но адекватно описать его творчество тем языком (или теми языками), которым (которыми) владеет современная критика, не удается. Прозу Юрьева («Прогулки при полой луне» (1993), «Франкфуртский бык» (1996), упомянутый «Полуостров Жидятин» и последняя по времени книга «Новый Голем, или Война стариков и детей» (2004)), как и пьесы («Мириам», «Маленький погром в станционном буфете» и др.), которые он писал до 1989 года, можно объединить с очень немногим в литературе последних десятилетий...

Со стихами, казалось бы, дело обстоит иначе: здесь Олег Юрьев не одинок. Как будто бы существует плеяда, школа, круг — назови как хочешь... Но как только этот круг начинают определять — он оказывается столь же зыбким и так же трудно поддается описанию. Вот, например, цитата из издательской аннотации к книге Юрьева: «Сознательная затрудненность стиховой речи Юрьева — знак принадлежности к широкому и разнообразному поэтическому движению, для которого принципиально важно наследование традиции во всей ее полноте — от Ломоносова и Державина до Мандельштама и Вагинова. Круг ровесников и некоторых старших коллег Юрьева, исповедующих эти ценности, с 1991 года объединен альманахом «Камера хранения» (у руля его Юрьев стоял вместе с
Д. Заксом), а затем — одноименным Интернет-проектом». О ком идет речь? О четырех молодых поэтах, выпустивших в 1989-м (а не 1991-м) свои первые книги под общей обложкой и общим названием? Но это не «широкий круг». О нескольких десятках авторов выходившего под тем же названием альманаха и возникшего в 2002 г. сайта «Новая Камера хранения» (среди которых, кстати, сейчас едва ли не больше «младших коллег» Юрьева, чем «старших»)? Но они по большей части незнакомы друг с другом и «движением» никак не являются.

В той же аннотации Юрьев отнесен к «поздним петербуржцам», хотя в антологии с таким названием, вышедшей в 1993 г., ни он, ни другие авторы «Камеры хранения» представлены не были. И все же — если что-то может служить ключом к поэзии Юрьева, то именно его город, который он физически покинул четырна­дцать лет назад и которому он до сих пор внутренне принадлежит. Но это не постсоветский Теперьбург, а город конца семидесятых — начала восьмидесятых, спрятавший свое имя под временной кликухой, которая тогда произносилась с отвращением, а теперь, когда ее время прошло, — почти с умилением. Тот город был больным драконом, чья кожа с каждым днем покрывалась все большим количеством складок и трещин, и в каждом из его ртов (знаменитых петербургских парад­ных) воняло невообразимо — но только этим смрадом, казалось, и можно было дышать в советском лунном вакууме. Именно в этом выдохе чудовища и содержалась «традиция во всей своей полноте»; его конденсация и сохранение казались последней достойной функцией поэтического слова. И в этом не могли помочь ни «дух времени», ни «мировая культура» — ничто из того, на что уповали старшие. Разумеется, и тогда в Ленинграде подобное ощущение ситуации присуще было не всем молодым поэтам. Но — довольно многим, и некоторым из них именно Юрьев, своим примером и творческим общением, открыл существующие и в этом безнадежном мире возможности гармоничной, напряженной и отвечающей за себя речи. Они и вошли в первоначальную «Камеру».

Для самого Юрьева путь к обретению этой речи шел через «дистилляцию, отделение сивушных масел советской жизни» (интервью в журнале «Новое литературное обозрение», 2004, № 66). Его стихи 1981—1982 гг., с которых начинается книга, поражают лаконизмом, внешней безэмоциональностью и сконцентрированностью лирического вещества. Субъект этих стихов демонстративно лишен свойств, он никогда не сообщает нам ничего о себе, но лишь сдавленно, сквозь зубы выговаривает какую-то самую главную, болезненную и спешную информацию об окружающем его (или видящемся ему) мире.


А ну отсюда — дом плохой,
Тут мыший проговор глухой.
Малютки гладкие в буфете
С
квозятся в скользкие сыры,
И узким усом из дыры
Качают домочадцы эти.


А ну отсюда — в январе
Т
ут женщина еще в ребре,
А к февралю уже по саду
Качает кичкою тугой,
И пота капля над губой
Бесцветней яду.

 

Стихи середины и второй половины восьмидесятых годов в гораздо большей степени наполняются подвижной и нежной плотью мира; их интонационный и эвфонический диапазон заметно расширяется, но в основе своей их структура и источник их воздействия на читателя остаются прежними. Как отмечает автор предисловия к «Избранным стихам и хорам», Михаил Айзенберг, творчество Юрьева «развивается словно из одной точки, последовательно нарастая слоями, как древесный ствол».

Едва ли не первое, что бросается в глаза в стихах той поры, — язык. Еще одна цитата из предисловия: «Почему Юрьеву так нужны... те слова, что надежно испытаны временем? Потому, вероятно, что в них сохранился накопленный за два столетия силовой остаток. Такие слова сами по себе являются формой, и она достаточно затвердела... Она сопротивляется повторным испытаниям, сопротивляется тому, кто хочет дать ей вторую жизнь». В самом деле: Юрьев, с первых вполне самостоятельных шагов в литературе сознательно освобождавший свою речь от любых проявлений «исповедальности» и «задушевности», в то же время не боится иногда даже таких архаических поэтизмов, как «горний свет». Слова, связанные, положим, с мандельштамовской традицией, звучат гораздо чаще — и они в самом деле звучат, их аромат, окружающее их энергетическое поле никуда не деваются. Но живыми их делает соседство с другими словами, неблаго­звучными и странными, физиологичными и невнятными, не включенными ни в один общепризнанный культурный ряд.


Я привел тебя в мир, побелевший от зла,
Где и сам я живу, как слепая пчела
Поздней кровью продрогших растений.
В мой уступчивый танец ошибка вошла:
Не нужна никому золотая смола
И
з ужухнувших средостений.

 

Эта строфа крепка и певуча; но держит ее музыкальную конструкцию, может быть, одно слово — «ужухнувших». Итальянские звуки первых пяти строк ухают в его корень — жух! — как в воронку. Оно кажется архаизмом или диалектизмом. Но у Даля есть лишь слово «жухнуть» — «тускнуть, померкать, терять вид, лоск». Используя редкую словесную основу, поэт к тому же модифицирует ее, вываривая в тигле русской грамматики. Другой путь — намеренно «неправильные» (со школьной точки зрения) формы привычных слов. «...Дерева, расположенны перед морем»; «в проволочном саде»; «раззявши пластмассовый рот»; «передрогнул корабль и замер». Сочетание таких слов и оборотов с «благородными», несущими культурную память (не просто сочетание — взаимодействие, «химия слов», как выразился применительно к Мандельштаму Эйхенбаум), создает совершенно особый склад речи — индивидуальный аналог ломоносовского «высокого штиля». Сдвинутый по отношению к обыденному словоупотреблению, он кажется ие только «высоким», но и «древним». Но не обветшавшим и не мертвым. Я помню фразу, сказанную Юрьевым в те годы про практику одного из сверстников, записывавшего свои стихи по старой орфо­графии: «Это гальванизация трупа». Юрьев не гальванизирует трупы — он пробуждает спящих.

Язык, в восприятии поэта, подвижен; его наличные грамматические формы — лишь статические проекции динамического процесса. Материальная реальность в ее вещных формах — тоже лишь собрание зыбких отблесков. Все они — в течении, в движении, on the drift. И пластика Юрьева, его впечатляющая визуальная образность («В стоках меда невский деготь, мертвого снежка творог», «свернутые в трубку облака», «яблоки из замши и слюды») — это плод беглого и отстраненного взгляда на изменчивую поверхность мира «изнутри», где клубятся не затронутые этими вечными переменами «основы и сути» — и именно к ним привлечен по большей части взгляд поэта.


Мир скуднее и скуднее,
Все невзрачнее с лица,
Но во всех вещах яснее
Звезды сизые — сердца.

 

Здесь можно вспомнить и замечательное стихотворение «Молитва о мире» (1984), в котором (с явной оглядкой на Тютчева и Баратынского) «войне дурацкой» дневного мира противопоставлена его ночная сущность — зыбкая, но еще не поврежденная. Но и «основы и сути» мира подвержены энтропии. Поэт — «зеркальце у рта больного мира», свидетель его существования. И в то же время он — едва ли не последний, кто может, в случае удачи, на краткий миг приостановить распад. Все культурные аллюзии, присутствующие в юрьевских стихах 1980-х гг. (прежде всего библейские), объединены одним мотивом: почти безнадежной попытки спасения обреченного мира. «Ворон, вернувшийся к Ною» (которому посвящены два стихотворения 1983 г.), и не вернувшаяся голубка, которой в стихотворении 1988 г. уподоблена Луна. Младенец, плывущий в «люльке» по «небесному Нилу»...

Стихи Юрьева цельны и внутренне уравновешены, но это «равновесие с небольшой погрешностью». В ранних его стихах образы, поражающие точностью и отчетливостью, сочетаются с зыбкими, смазанными, физически слабо ощутимыми, допускающими двойное и тройное толкование.


Купы блистают — и пробы
 Н
е во что вбить.
Черное виделось чтобы,
 Надобно, слышь,
Голоса вздутые щеки
 Низко любить…

 

«Темнота», недопроявленность этих и им подобных строк объясняется не неумением, конечно. Юрьев сознательно жертвует четкостью поверхностного рисунка ради погружения на все более глубокий уровень. Он останавливается лишь тогда, когда ему нечего сказать, когда смыслы слов и образов начинают расплываться и двоиться. Так же, как Анненский — еще один близкий ему поэт. Может быть, в известный период — самый близкий.

Чем дальше, однако, тем меньше таких зыбких образов. («С годами почерк твердеет» — это сказано в предисловии; и это правда.) В девяностые годы они вообще исчезают. Даже когда образная канва прочерчена пунктирно, есть ощущение: автор знает, что было или может быть на месте пробелов. Волнение от соприкосновения с несказанным, в ранних стихах открытое, прячется в слова, в их внутреннюю дрожь. Зрение вовсе не «уходит в сердце», как предвещал сам поэт еще несколько лет назад, — наоборот, оно приобретает большую, чем прежде, остроту. Мир для него стереоскопичен — поверхностные и внутренние слои видны одновременно и одинаково отчетливо.


Пустили йодный газ магнольные кусты.
Взлетели сцепленные в щиколотках тени.
Взмахнули десять раз небесные косцы
И
дождь упал на все свои колени.

 

Юрьев — в зрелый период — не скрывает своего мастерства; иногда он не прочь подчеркнуто продемонстрировать его (особенно в описательных стихо­творениях — таких, как «Осень во Франкфурте»). Характерны даже рифмы в стихах этого периода — глубокие, звучные, иногда даже каламбурные, так не похожие, скажем, на аскетическую рифмовку Елены Шварц.

В языке поэта тоже многое меняется. Исчезают «неправильные» морфемы общеупотребительных слов; от неологизмов Юрьев не отказывается («съемные дрожала» дождя) — но чаще ограничивается словами, присутствующими в «живом великорусском языке». Однако соединение и осмысление этих слов оказывается очень необычным.


Всю ночь гудели кирочные ботала
Немецкой шлакоблочной слободы…

 

«Кирочной», на взгляд петербуржца, может быть прежде всего улица. Улица, где (вспоминаешь не сразу) находится кирха, лютеранская церковь Святой Анны. «Кирочный» — относящийся к кирхе. Одно из значений слова «ботало» — «деревянный звонок или род колокольчика», который «привешивается к шее всякого скота» (Даль). «Кирочные ботала» — несколько уничиженные церковные колокола. «Немецкая слобода» — это не Кукуй, где сожгли лжепророка Квиринуса Кульмана, куда ездил пьянствовать и развратничать молодой Петр, а пригород современного германского города. Его терминологически точно можно назвать слободой, как славянолюбивый Хлебников звал американского президента — посадником. И слобода эта — шлакоблочная… Каждое слово удивляется соседу, и энергия этого (впрочем, вполне благожелательного) удивления поднимает стихотворение на орбиту.

При этом «благородные», «высокие» слова почти исчезают — то ли поэт не желает больше пользоваться их «накопленным силовым остатком», то ли сейчас ему это не нужно (с учетом изменившихся тембра голоса, широты дыхания и энергетической кривой стихотворений). Тембр стал выше (как ни странно!), дыхание — шире и ровнее, кривая — более пологой. В стихах рубежа столетий и начала XXI века все чаще появляется прямой и бесстрашный лирический взгляд и «открытый» голос, подхватывающий на лету детали окружающего мира — нынешнего и сохраненного воспоминаниями. Иногда они мягко плывут на голосовой волне:


Я гляжу от перекрестка в черный город — лязги-дребезги поют.
В магазине Соловьевском под закрытье нототению дают.
Хоть гурзошник, хоть полковник — впуск окончен. Закрывается приют.
В Соловьевском магазине, под закрытье, швабру под ноги суют.

 

(Это Ленинград семидесятых — вот они, кстати, «сивушные масла совет­ской жизни». Что с ними стало? Как они перебродили, что так легко ложатся в юрьевскую строку и поют в ней?)

А иногда голос летит с ускорением, и мир, затягиваясь в его тревожную воронку, преображается на лету:


На глубоко-синем небе треугольные круги.
Из-за лиственного блеска не по-русский говорьят.
Тишина и нега мира — вот вам главные враги,
Отрядившие дозором голубят и воробьят.


Сколько будет еще длиться этот вечер-до-войны,
Сколько еще будут литься щебетанья и щелчки,
Сколько виться еще будут ангелочки сатаны —
Наконечники без копий и воздушные волчки?

 

Субъект голоса по-прежнему скрыт, он лишь намеками сообщает о себе — и его намеки полны угрозы:


Я — веревка в вашем доме, я — шкилет у вас в шкафу,
Я — неношенная шуба в шкапе запертом у вас…

 

Но есть у Юрьева в девяностые годы, наряду со «стихами», и «хоры», в которых не невидимый хозяин голоса, а сами вещи и существа, споря с собой, свидетельствуют о своем состоянии. А состояние мира — в какое-то мгновение — таково:


Кажется, все уже начисто сплавлено —
Доверху высвобождена река.
Кажется, все уже намертво сплавлено —
Донизу выработана руда.
Все, что распалось, по горсточкам взвешено
В
призраке выключенного ключа.
Все, что осталось, по шерсточкам взвешено
В
золоте вычесанного руна.

 

Это спокойная безнадежность; но это и чудо, происходящее внутри безнадежности. Последнее (и одно из лучших) стихотворений книги — именно об этом чуде. Удивительная вещь — уж кто-кто, а Олег Юрьев меньше всего всю жизнь склонен был говорить «от лица» поколения, круга, социальной страты. Но я думаю, у многих читателей, родившихся между серединой пятидесятых и концом шестидесятых годов, при чтении этого стихотворения, кроме восхищения его структурой, возникнет и иное чувство — глубинного понимания и личной причастности к тому, о чем говорит поэт:

О родине спелой отпеты не все
шуршащие песни — косцу и косе
еще величальной не ныли.
Когда мы вступаем в рассветную мглу,
грохочет трамвай, как гранат, на углу,
и в заднем вагоне не мы ли?
С холодной копейкой стоять под копьем
наклонным, обернутым ветра тряпьем,
среди заснежённого мая
была нам дорога прямая —
но, видимо, вырвал страницу писец
из книги небесной, и вздрогнул косец,
рывками косу поднимая.

Сегодня Юрьев и его сверстники — в середине пути. Может быть, то, что первая «отдельная», не под общей обложкой с другими книга поэта вышла только сейчас, и есть определенный смысл. Это — итог четвертьвековой работы, обращенный сразу… скажем скромно — к истории литературы. Юрьев слишком долго присутствовал в литературе ощутимой, но полупрозрачной тенью. Сейчас положение иное. Пусть даже оставаясь (вернемся к началу рецензии) не в фокусе, он стал отчетливо, будоражаще (а для кого-то, должно быть, и раздражающе) видимым. И любую картину современной поэзии придется отныне строить с учетом этого обстоятельства.

 

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»!
Рады сообщить, что № 3 и № 4 журнала уже рассылается по вашим адресам. № 5 напечатан и на днях также начнет распространяться. Сердечно благодарим вас за понимание сложившейся ситуации!
Редакция «Звезды»
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
31 октября
В редакции «Звезды» презентация книги: Борис Рогинский. «Будь спок. Шестидесятые и мы».
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Всем читателям!

Чтобы получить журнал с доставкой в любой адрес, надо оформить подписку в почтовом отделении по
«Объединенному каталогу ПРЕССА РОССИИ «Подписка – 2021»
Полугодовая подписка по индексу: 42215
Годовая подписка по индексу: 71767

Так же можно оформить подписку через ИНТЕРНЕТ- КАТАЛОГ
«ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2021/1
индексы те же.

Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru