НАШИ ПУБЛИКАЦИИ

Геннадий Гор

Сапоги

Рассказ

«Сапоги» — не самая первая публикация Геннадия Самойловича Гора (1907—1981). В 1925 году он дебютировал в журнале «Юный пролетарий» с совсем небольшим рассказом «Калым» о советизации Прибайкалья — то есть о том, что он видел своими глазами в детстве. К этой теме — как к выгодному и актуальному материалу — Гору придется вернуться в 1930-х, и именно на этом пути он приобретет большую часть своей довоенной популярности и репутацию тонкого стилиста и специалиста по «прозе о малых народах СССР». Но пока он учится на Ямфаке (факультет языкознания и материальной культуры) университета, живет в студенческом общежитии, из быта которого черпает «материал», и пристально следит за литературной жизнью.

Молодого Гора, несмотря на характерную всеядность (в его заметках о литературе все как в рассказе «Сапоги» — от Джека Лондона через Горького к Чумандрину и Молчанову — все писатели, опыт каждого нужно иметь в виду), интересуют в первую очередь прозаики, ориентированные на формальный эксперимент — его ранние опыты и поздние воспоминания прямо указывают на увлечение Вагиновым, Л. Добычиным, обэриутами и авангардистами предыдущего десятилетия. В своих текстах Гор комбинирует различные принципы письма, представляющиеся ему интересными, без большого внимания к их сочетаемости: «Сапоги» стилистически стачаны под Добычина, рассказы которого Гор имел возможность прочитать в последние месяцы 1926 года, но узнаваемый синтаксис и своеобразное оформление диалогов, в первоисточнике почти не знающие фабульной динамики, натянуты на болванку новеллы с двойным пуантом — по заветам О. Генри, упомянутого в тексте «вверх ногами».

Пробавляясь такого рода литературными играми, Гор довольно быстро приобретает репутацию скорее комического персонажа, вроде бы симпатичного и в целом «своего», но до обидного некстати увлекшегося формалистическими выкрутасами. Со временем, однако, амбиции и ставки Гора растут, он — как сейчас очевидно, не ко времени — становится все более настойчив в отстаивании права начинающего автора на эксперимент — и критика перестает посмеиваться: в 1929 году начинающего автора решительно громит «Студенческая правда», ответственная за деятельность университетского литкружка, в конце того же года В. Друзин распускает группу «Смена», в которую входит Гор, объясняя это тем, что не может изнутри победить групповщину, влекущую авторов в формализм. «Групповщина» была: в 1931 году издается совместный с Л. Н. Рахмановым сборник «Студенческие повести». В то же время Гору не удается опубликовать амбициозный «колхозный» роман «Корова», в который, помимо прочего, вводятся программные утверждения о необходимости нового письма в новой социальной действительности; затем следует разгром его «концептуальной» книги рассказов «Живопись» (1933) — и здесь, по-видимому, и «чудаку» Гору становится понятно, что для того, чтобы сохранить возможность профессионального участия в публичном литературном процессе, придется пойти на решительные коррективы разработанного метода. В конце 1933 года «Литературный Ленинград» публикует покаянное сообщение о том, что Гор «делает попытку овладеть реалистическим письмом», а уже в 1934 году в «Звезде», «Резце» и, чуть позже, «Литературном современнике» начинают выходить его рассказы о Сахалине, Забайкалье и Крайнем Севере. Удовлетворенные капитуляцией «формалиста» критики с этого момента реагируют на «лирическую» прозу Гора все более благодушно (до следующего скандала в 1946 году) — хотя в целом ряде рассказов Гор «контрабандой» проводит принципы, усвоенные в конце 1920‑х гг.

На протяжении полувека литературной деятельности Гор пробует, изобретает, самые разные практики взаимодействия с полем советской литературы, — и, как кажется, его творчество представляет в этой связи исключительно важный материал для осмысления. По рассказу «Сапоги», опубликованному в ленинградской газете «Смена» 29 мая 1927 года и никогда не перепечатывавшемуся, можно судить о том, как начинающий автор стремится овладеть эффектным и эффективным в текущих обстоятельствах письмом — и адаптировать его для нужд собственной профессиональной реализации.

Андрей Муждаба

 

 

I

На двери, на гвоздике: «Голубенький и Шаньгин. Комната 99». Они постучались.

— Мы, мы.

Вошли — один за другим — и сели.

Комната выглядела унылой. Обои насупились. На полу была грязь. На столе — крошки. Словом — Мытня.

В сандалиях Голубенький ходил по комнате.

— Здравствуйте, — не остановился он. — Вы в курсе дела?

Голубенький выпрямился. Высокий, он, словно профессор на экзамене, сделал серьезное лицо.

— Слово имеет товарищ Шаньгин!

— Что ж, — встал с кровати Шаньгин — я так я.

Широкий, в помятых брюках, небритый. Он начал по существу.

— Вопрос, — сказал он, — в сапогах. Понятно? Вот две недели, как мы — я и Голубенький — не ходим на лекции. Понятно?

— Понятно.

— Пробовали вместо подошвы бумагу. Понятно?

— Понятно. Валяй дальше.

— В кооператив за хлебом: а холода? Понятно?

— Понятно.

— Выдала мне касса шесть целковых, столько же, понятно, Голубенькому.

— Но за семь — сапог не купишь!

Насупились. Вторая неделя, как задерживали стипендию.

— Я не знаю, что` вы нам посоветуете? — замолчал Шаньгин. Он сел. Все встали.

— Паша, — подошел утешать Иванов. — Паша, — он остановился. Вынул красный платок сморкаться.

— Дела, — проговорили все вяло. — А если эти починить?

Голубенький сморщился.

— Нельзя, — отвечал Шаньгин. — Пришли в негодность. А у Голубенького ничего, кроме сандалий.

Потоптались.

— Голубенький, пока. — Уходили.

Закрыв дверь, Шаньгин зажег электричество. Он рассеянно не выпускал выключателя: стоял и думал.

В комнате стало душно. Лампочка бросала узкий свет на стол. Углы темнели.

Над кроватью Голубенького таинственно склонились: Джек Лондон в ковбойской шляпе и этажерка. Не поднимаясь, Голубенький протянул руку, достал О. Генри.

— Митя, — подошел Шаньгин. И он увидел О. Генри  вверх ногами в руках Голубенького, — неожиданная развязка, говоря-по твоему.

— Развязка. Купим сапоги, — негромко повторил Шаньгин.

Зажгись фонари. Долетели звонки трамваев.

Чурын-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-га. Чурын-н-н-н-н-н-н-н-н-н-га. Согнув колени, Голубенький лежал лицом к стене. Книга над закрытыми глазами висела в руке.

— Одну пару на двоих, — горел Шаньгин. Волосы ползли ему на глаза. Он встряхнул головой. — Будешь ходить на лекции по вечерам. Я на утренние, или как тебе удобнее.

В окна шел вечер.

— Завтра?

— Завтра.

 

 

II

Утром они пошли покупать сапоги. Шаньгин, в чужих валенках, в порыжевшей кожаной куртке еле поспевал за длинными ногами Голубенького в чужих штиблетах.

— Да! — вспомнил Шаньгин. — Получил повестку.

— Что же это за повестка? — спросил Голубенький.

— Понятно, из домпросвета, — засмеялся Шаньгин, — из библиотеки. Зажилил книги.

Проскочил автомобиль. Прошли «Ведьму». Над дверью мерцала непотушенная лампочка. «Папиросница от Моссельпрома», — прочли на афише.

«Библиотекарша из домпросвета, — замялся Шаньгин. — Папиросница от Моссельпрома, библиотекарша из домпросвета. — Тут же припомнилось. Серая шапочка. Волосы светло-русые. Стоптанные каблучки… По лестницам и шкафам. „Пьера Бенуа нет, — роется в книгах. — Хотите «Борьба и сердце» Молчанова?“ — „Стихи? — Шаньгин не любит стихов — Сердце… Тащите сюда сердце“». Смеется…

«Варя? — морщил лоб Шаньгин, — Или Вера?»

…Варя — показалась вывеска «Скорохода»: нарисованы туфельки. Такие же точь-в-точь. Вспомнил: «Нет, Вера. А фамилия… как же ее фамилия?»

— Шаньгин. Куда ж ты? — открыл Голубенький дверь «Скорохода».

Магазин блестел. Пахло кожей.

— Вам, — подскочил приказчик, — что угодно?

Сели на скамейку. Голубенький примерил «джимми» на грязный, рваный носок.

— Пожалуй, — рязмышлял над русскими сапогами Шаньгин, — взять эти.

Остановились на русских сапогах.

— Заверните, — попросил Шаньгин и обернулся к Голубенькому: — Мне, понятно, они велики, но тебе они в самый раз.

— Не возражаю…

Вышли. На улице потеплело.

«Вера, Верочка», — мечтал Шаньгин о библиотекарше.

— Знаешь, — оборвал его мечтания Голубенький, — надо повидать сестру.

Выстрелили: полдень.

— Откуда — сестру? — вздрогнул Шаньгин.

— Я разве тебе не говорил? — нахмурился Голубенький. — Была в детдоме. Теперь служит здесь, в Ленинграде.

— Так. Сестра. Когда же ты меня с ней познакомишь?

Кланялись знакомые. Останавливались.

— Вытяжки? — интересовались те.

— Нет. — Развертывали и показывали. — Солдатские.

— А подошвы — не сносить.

 

 

III

Только что видел ee…

Шаньгин прошел мост. Поскрипывали сапоги. Махал руками и улыбался: выругала за книгу.

Рылся в памяти: «Не задерживайте, если не хотите, чтобы оштрафовала!..» Серое платье. Глаза синие из-под густых ресниц: строгие и лукавые. Веснушки… Надевает перед зеркалом шляпку. Высокая, деловым голосом говорит: «До следующего раза». — «До следующего». Ключи передает библиотекарю. Куда-то спешит. Куда?

Солнце не грело. Гудели автомобили.

— Алименты да алименты, — обогнали матросы, — пристала — не отвертишься.

Дуло от реки. Стыли губы.

На углу встретился газетчик.

— Красный вечерний газета!.. — вытянул он, как петух, шею. — Убийство жены мужа за алименты.

Над крышами висел дым.

Шаньгин прошел двор. Вбежал по заплеванной лестнице. И, открыв дверь, открыл рот: серое платье. Она. На кровати Голубенького. Его рука вокруг ее шеи. Вот куда спешила — сюда!

— Вера.

— Вера.

Он, закрыв дверь, скатился по лестнице. Остановился во дворе — может, заметили. Не видел ни улиц, ни людей. Шел.

В университете долго сидел на скамейке.

Гудел коридор.

— …Сдал семь.

— …Рубль… А четвертак мало?

— …Чем красите волосы?

— …Интересный!

— Очень. Капля воды «Рудольф Валентино»…

— …Борода?.. Загнал бритву…

— …На что?

— На немецкий.  Не обходим язык. Вот и борода.

Висели плакаты: «Все в смычку!»; «Литгруппа „Ледоход“, — читает Стихийный».

«Голубенький, откуда он ее знает?» — думал Шапьгин.

Если б не Голубенький.

«Вера. Верочка». — Она, наверное, бы его полюбила…

Домой он вернулся как пьяный. Лег в постель.

— Сволочь, — подскочил в нему Голубенький. — Из-за тебя я пропускаю лекции. Спрашиваю, где таскал сапоги не в свое время?

С постели Шаньгин вскочил строгий. Началась ссора.

 

 

IV

Ссора переходила во вражду.

Утром — еще спит, укрывшись с головой, Голубенький — Шаньгин вставал, нагибался за сапогами.

— Бабник, — осматривал он подошву. — Все каблуки посбивал за бабами!

Надев сапоги, Шаньгин уходил. В комнате оставался кавардак: одежда Голубенького по стульям, крошки на столе.

Возвращался Шаньгин аккуратно в два часа дня. Дыша ртом, он сбрасывал сапоги. В носках — садился за химию.

Сапоги надевал Голубенький. Он замечал: подошва становилась тоньше, тоньше.

— Шаркун, — сдвигались брови Голубенького, — тебе только шаркать по коридору!

Спина, склоненная над химией, не оборачивалась. Нет, черт возьми, нельзя разговаривать после того…

Приближалась стипендия.

Голубенький ходил мрачный. Не было денег. Получил письмо от сестры: серьезно больна!

В домпросвет, решил Шаньгин, ни ногой!

Выдержать было трудно — сходил.

Веры не было. Взяла отпуск по болезни.

«Верочка, — не выходило из головы, — Вера».

Голубенький дважды в день разводит в стакане с водой грязные и сухие корки.

«Сухой бы я, — вспомнилась песня и почему-то детство, — корочкой питалась».

Вылавливая длинными пальцами в стакане «тюрю», мечтал: о свином сале, о колбасе, о яблочном пироге.

Свиное сало, колбасу, яблочный пирог получил Шаньгин из дому.

— Завтра, — заходил, разнюхав о посылке, Иванов, — выдадут стипендию.

— Ничего, конечно, — не верили Иванову, — завтра не выдадут.

— Не выдадут? — таинственно наклонялся Иванов. — А вот выдадут. Мне передавала одна студентка. Она знает сестру жены Кобылина. А Кобылин председатель Стипкома.

Он заглядывал в окно. Между рамами висел мешок — из каких шьют мат­расы.

Нарезая свиное сало или колбасу (это когда Голубенький дома), Шаньгин нарочито стучал ножом о сталь…

Ел нарочито медленно, задыхался и чавкал…

В таких случаях Голубенький отвертывался от стола. Он подолгу смотрел в теорию литературы — не различая букв. Получит стипендию, обязательно купит себе сала и колбасы…

Шаньгин начинал сопеть громче. По чавканью нельзя было не определить, что жевал он уже не сало — яблочный пирог.

Как-то Голубенький не выдержал чавкающей спины.

— Сволочь! Сапоги! — крикнул он не то, о чем думал. — Ты нарочно их так носишь, что ли?

Шаньгин молчал.

Шел вечер. Перемигивались окна. По стене ползли тени. Соседняя комната плясала лезгинку. Голубенький хлопнул дверью.

Пришел он ночью, забрал вещи и не вернулся.

 

 

V

Шаньгин проснулся. В комнате было неуютно. Кровать Голубенького выглядела скелетом. На стене не было этажерки и Джека Лондона. Книги валялись на полу. Из рамки — не смотрел Зиновьев.

Шаньгин не вставал.

— А Голубенький в девяносто восьмой, — не постучался Иванов. — Здоров. К тебе кого вселят?

В носках Шаньгин болтал ногами и смотрел в химию. Иванов ушел.

Шаньгин оделся и написал записку:

«Голубенький. Мне надо спешить на лекцию, так что дайте мне сейчас сапоги. Что касается моих книг, они ничего и без этажерки. А вместо портрета тов. Зиновьева купил тов. Дзержинского. Благо осталась рамка. Джек Лондон не совсем ваш. Вы позабыли: мы его покупали на пару. Платил деньги я.

Остаюсь без Джека Лондона и без сапог. П. Шаньгин».

Записку он просунул под дверь комнаты «98». Через полчаса дверь комнаты «99» открылась. Влетел Джек Лондон с сапогами.

Дверь закрылась.

Шаньгин заторопился.

В университете зашел в регистратуру.

Оказалась повестка.

«Библиотека Василеостровского домпросвета просит вас немедленно вернуть задержанные вами книги: М. Горький и М. Чумандрин.

Зав. библиотекой: Голуб…» Дальше неразборчивая закорючка.

«Это, наверное, она».

Всю дорогу думал о Вере — не любит его. Все кончено. Любит Голубенького.

Открывая дверь домпросвета, он сделал мрачное лицо.

Вера, веселая, в фуфайке, с гладко причесанными волосами, встретила.

— Опять задерживаете, товарищ Шаньгин, — достала штрафную книгу, — раскошеливайтесь. — И, не открыв книгу, положила ее обратно в стол. — На днях выписалась из больницы. Видите — похудела.

Не выбирая, Шаньгин взял книгу. Пошел…

— Постойте, — остановила Вера. — Куда же вы? На одну минутку…

…Постойте!

И, спрятав радость:

— Пожалуйста, — сказал он. — В чем дело?

— Постойте. Передайте, — протянула записку, — вот это Голубенькому.

— Голубенькому?

Радость потухла.

— А может, я его не знаю. Понятно, я его не знаю, — помолчав, закончил он фразу.

— Как не стыдно, не хотите передать записку от сестры брату.

— Брату? — обалдел он окончательно. — От сестры? Голубенькому?

В читальне потушили свет. Зажгли. Потушили. Зажгли.

Медленно, так разгорается печка, в Шаньгине разгорелась радость.

 

 

VI

«Идиот, — бежал домой Шаньгин. — Нужно было не соображать: сестра. И эта ссора. Немедленно мирюсь… Идиот… Еще в повестке: „Голуб…“: понятно — Голуб… енькая. Вера — сестра!»

Шаньгин с чувством что-то насвистывал.

Сомнений не оставалось: Вера полюбит его.

Вера.

 

 

VII

Голубенький открыл. В нижней рубашке, с засученными рукавами, мокро-волосый — только что мылся, — он стоял у дверей. Вопросительно смотрел.

— Понимаешь, ну постой, — поймал его за руку Шаньгин, — ну давай мириться. Я кругом виноват.

Прошли в комнату. Голубенький взял со стола гребенку — причесываться.

— От сестры, — передал записку Шаньгин.

Стоя, придерживаясь одной рукой за кровать, другой он начал снимать сапоги.

Над столом висел Зиновьев. Этажерка свесилась над кроватью — без книг.

— Митя, — сказал Шаньгин, — я извиняюсь: мы опять будем жить вместе?

За стеной переругивались. В коридоре хлопали двери.

— Ты откуда ее знаешь, — прочитал записку Голубенький, — Веру? Сестра пишет: болела гриппом и заразила подругу…

В дверь кто-то стучался. Открыв, Голубенький вернулся — «Ленинградская правда».

Он развернул газету. Революционная армия Китая наступает по всему фронту. Молодцы китайцы!

— Тебе не говорила библиотекарша, — сказал он, — я говорю про Веру Голубцову, давно она видела подругу, то есть мою сестру?

Шаньгин опустился на стул. Комната закачалась.

На полу валялись сапоги.

Декабрь 1926

Подписка на журнал «Звезда» оформляется на территории РФ
по каталогам:

«Подписное агентство ПОЧТА РОССИИ»,
Полугодовой индекс — ПП686
«Объединенный каталог ПРЕССА РОССИИ. Подписка–2022»
Полугодовой индекс — 42215
ИНТЕРНЕТ-каталог «ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2022/1
Полугодовой индекс — Э42215
«ГАЗЕТЫ И ЖУРНАЛЫ» группы компаний «Урал-Пресс»
Полугодовой индекс — 70327
ПРЕССИНФОРМ» Периодические издания в Санкт-Петербурге
Полугодовой индекс — 70327
Для всех каталогов подписной индекс на год — 71767

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Вячеслав Вербин (Вячеслав Михайлович Дреер) – драматург, поэт, сценарист. Окончил Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии по специальности «театроведение». Работал заведующим литературной частью Ленинградского Малого театра оперы и балета, Ленинградской областной филармонии, заведующим редакционно-издательским отделом Ленинградского областного управления культуры, преподавал в Ленинградском государственном институте культуры и Музыкальном училище при Ленинградской государственной консерватории. Автор многочисленных пьес, кино-и телесценариев, либретто для опер и оперетт, произведений для детей, песен для театральных постановок и кинофильмов.
Цена: 500 руб.


В издательстве журнала «Звезда» вышел третий сборник стихов эстонского поэта Калле Каспера «Да, я люблю, но не людей» в переводе Алексея Пурина. Ранее в нашем издательстве выходили книги Каспера «Песни Орфея» (2018) и «Ночь – мой божественный анклав» (2019). Сотрудничество двух авторов из недружественных стран показывает, что поэзия хоть и не начинает, но всегда выигрывает у политики.
Цена: 150 руб.



Жизнь и творчество Льва Друскина (1921-1990), одного из наиболее значительных поэтов второй половины ХХ века, неразрывно связанные с его родным городом, стали органически необходимым звеном между поэтами Серебряного века и новым поколением питерских поэтов шестидесятых годов. Унаследовав от Маршака (своего первого учителя) и дружившей с ним Анны Андреевны Ахматовой привязанность к традиционной силлабо-тонической русской поэзии, он, по существу, является предтечей ленинградской школы поэтов, с которой связаны имена Иосифа Бродского, Александра Кушнера и Виктора Сосноры.
Цена: 250 руб.




А.Б. Березин – физик, сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе в 1952-1987 гг., занимался исследованиями в области физики плазмы по программе управляемого термоядерного синтеза. Занимал пост ученого секретаря Комиссии ФТИ по международным научным связям. Был представителем Союза советских физиков в Европейском физическом обществе, инициатором проведения конференции «Ядерная зима». В 1989-1991 гг. работал в Стэнфордском университете по проблеме конверсии военных технологий в гражданские.
Автор сборников рассказов «Пики-козыри (2007) и «Самоорганизация материи (2011), опубликованных издательством «Пушкинский фонд».
Цена: 250 руб.



Литературный критик Игорь Сергеевич Кузьмичев – автор десятка книг, в их числе: «Писатель Арсеньев. Личность и книги», «Мечтатели и странники. Литературные портреты», «А.А. Ухтомский и В.А. Платонова. Эпистолярная хроника», «Жизнь Юрия Казакова. Документальное повествование». br> В новый сборник Игоря Кузьмичева включены статьи о ленинградских авторах, заявивших о себе во второй половине ХХ века, с которыми Игорь Кузьмичев сотрудничал и был хорошо знаком: об Олеге Базунове, Викторе Конецком, Андрее Битове, Викторе Голявкине, Александре Володине, Вадиме Шефнере, Александре Кушнере и Александре Панченко.
Цена: 300 руб.

Алексей Пурин - Незначащие речи


В книге впервые публикуются стихотворения Алексея Пурина 1976-1989 годов.
Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
Цена: 130 руб.

Михаил Петров - Огонь небесный


Михаил Петрович Петров, доктор физико-математических наук, профессор, занимается исследованиями в области управляемого термоядерного синтеза, главный научный сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе. Лауреат двух Государственных премий СССР. В 1990 – 2000 работал приглашенным профессором в лабораториях по исследованию управляемого термоядерного синтеза в Мюнхене (ФРГ), Оксфорде (Великобритания) и Принстоне (США), Научный руководитель работ по участию ФТИ в создании Международного термоядерного реактора.
В книге «Огонь небесный» отражен незаурядный опыт не только крупного ученого, но и писателя, начинавшего литературный путь еще в начале шестидесятых. В нее вошли рассказы тех лет, воспоминания о научной работе в Англии и США, о дружбе с Иосифом Бродским, кинорежиссером Ильей Авербахом и другими незаурядными людьми ленинградской культуры.
Цена: 300 руб.

Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.

На сайте «Издательство "Пушкинского фонда"»


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru

Почта России