НОВЫЕ ПЕРЕВОДЫ

Калле Каспер

Буриданы

Главы из эпопеи

ЧЕРЧИЛЛЬ В СТРАХЕ

Черчилль видел во сне, что он тигр и охотится в джунглях на благородного оленя. Беззвучно ступая, он подкрался к источнику, к которому его жертва пришла на водопой, и уже изготовился к прыжку, когда почувствовал, что некая неподъемная тяжесть придавливает его хвост к земле. Зарычав от боли, он оглянулся через плечо и увидел танк со свастикой на броне, из люка выглядывало торжествующе ухмылявшееся усатое лицо Гитлера…

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось, покалеченная правая рука онемела. Не исключено, что именно этим все и кончится, подумал он с ужасом: Гитлер снова измыслит какой-то хитрый трюк, как в прошлом году в Арденнах, и переберется-таки через Канал. Прецедентов хватало, от Юлия Цезаря до викингов и Вильгельма Завоевателя. И когда танки Гудериана окажутся на английской земле, от них спасения уже не будет, во второй раз Гитлер бриттов не пощадит, он раздавит нас, как раздавил французов, так что те только слезы утирали. Надеяться, что потомки лоллардов храбрее последышей Жакерии? На море, только на море, да и там еще неизвестно. Пацифизм помрачил умы молодых англичан, чего стоило одно только решение оксфордских студентов, мол, «этот дом ни при каких условиях больше воевать не будет». Все хотели жить, никто не рвался умирать за свободу — особенно за свободу поляков.

Ох, Невиль, Невиль, подумал Черчилль мрачно, ну и кашу ты заварил. Когда воевать стоило, ты не воевал, мало того, даже не позволял воевать другим — чехи задали бы Гитлеру крепко, у них в Судетах была сильная линия обороны. Быть может, у союзников даже не возникло бы необходимости вмешаться, немецкие генералы еще до того устроили бы переворот, оппозиция тогда не была сломлена, каждым самолетом в Лондон прилетал какой-нибудь недруг нацистов, который умолял: «Ради бога, только не уступайте этому безумцу, как только он прикажет армии выступить, мы его свергнем!» Но Невиль Чемберлен изображал из себя ангела мира и одумался только тогда, когда черед дошел до Польши. Однако в стратегическом смысле это была совсем другая ситуация, Польша-то предпосылок для обороны не имела, на западе — немцы, на юге — немцы, на северо-востоке — немцы, а на востоке — хитрый Сталин, подстерегающий момент, когда можно будет наказать поляков за наглость: не хотели предоставить нам коридор для войны с Гитлером, заберем теперь полквартиры. Возразить что-либо было трудно, разве сама Польша не вела себя недавно точно таким же образом, отхватив от Чехословакии целый район? Это было сущее проклятье, всякий находил, что он-то имеет право увеличить свою страну за счет другой, но никому не нравилось, когда кто-то нацеливался на его территорию. В любом случае время, чтобы объявить войну, Невиль выбрал самое бездарное, и пошло-поехало. Куда ни глянь, одни потери! Франции нет, Норвегии нет, из Греции пришлось сматываться, как раньше из Нормандии, в Киренаике хозяйничал Роммель, а теперь пал и Крит. Кольцо вокруг туманного Альбиона сжималось, и можно было только гадать, где Гитлер нанесет следующий удар: в Египте, на Мальте или прямо здесь, по английскому берегу. Ох, удалось бы заманить Америку в войну — но Рузвельт не поддавался. Народ, видите ли, не согласен; янки тоже не хотели умирать, по крайней мере за Британскую империю. Право на самоопределение наций стало их священной коровой, в чем они с индусами, и не только с ними, нашли общий язык. Убежище американцы ему, конечно, предоставят, коли уж ему придется бежать с острова, все-таки наполовину свой, но объявлять Гитлеру войну не станут. Да и удастся ли ему бежать, попадет, чего доброго, в плен — о том, что будет дальше, Черчилль и думать не хотел. Вишисты могли даже потребовать у Гитлера, чтобы его посадили за Оран на скамью подсудимых. Вот и будут там с де Голлем рядышком сидеть, достойная парочка.

Перевернувшись на другой бок, Черчилль съежился настолько, насколько позволяли его немалые габариты, и закрыл руками лицо, как в детстве в Аскоте. Там его били беспощадно, жестоко, как умеют бить только английские учителя, и однако благодаря этому он получил хорошую закалку. Ибо разве жизнь не колотила его и позже — с удовольствием, можно сказать, по-садистски? Взять хотя бы историю с разорением, от одной мысли о которой даже сейчас, дюжину лет спустя, по коже забегали мурашки. Подумать только, он, как последний идиот, вложил все свои сбережения в американскую экономику, и когда? В буквальном смысле слова за день до биржевого краха. Должность канцлера казначейства он потерял за несколько месяцев до того и, таким образом, в свои пятьдесят пять вдруг оказался нищим и безработным. Пришлось снова катать статьи — но кто может заработать на жизнь пером? Чартвелл был заложен, и ему не оставалось ничего, как позволить евреям выплатить его долг за дом. Что может быть для политика страшнее, чем оказаться в экономической зависимости от какой-то национальной группы? Благодаря деликатности евреев духовную независимость все же сохранить удалось, но как быть с самоуважением? Правда, что-то полезное из этой истории он вынес: научился терпеть унижения так же стойко, как телесные наказания, — качество, которое теперь, когда «старому военному моряку» без конца приходилось что-то выпрашивать у «господина президента», было очень кстати, ибо с Англией дела обстояли примерно так же, как с ним самим в те трудные времена, Англия была банкротом. Когда Альфред Великий в болотах Сомерсета поддерживал огонь в костре партизанской борьбы против викингов, он тоже был беден, настолько, что хозяйка хижины, в которой он прятался, обращалась с ним как с батраком, отругала, когда однажды король не перевернул вовремя хлеб в печи и тот подгорел; далеко ли до времени, когда потомка герцогов Мальборо отправят на кухню мыть посуду?

Черчилль отодвинул полог кровати, чтобы понять, настало ли уже утро или придется еще потомиться в постели со всеми этими жуткими мыслями, — Чекерс находился довольно близко от Лондона, и от страха перед воздушными налетами окна были затянуты темными шторами. Позор и только, что премьер-министр Великобритании даже во время уик-энда не может чувствовать себя вольготно, но это еще ничего по сравнению с буднями, когда он должен управлять государством из построенного в конце Бердкейдж-уолк бомбоубежища, ибо в здание нижней палаты Геринг уже попал, и с Даунинг-стрит могло в любой момент случиться то же самое. Ехать в Чекверс каждую субботу ему тоже не дозволялось, а только в темные ночи, в полнолуние приходилось таскаться еще дальше, в Дичли, о использовании которого в качестве временной резиденции премьер-министра Канарис вряд ли знал. Сам Черчилль, индейская кровь которого продолжала бурлить, с наибольшим удовольствием ночевал бы в окопах, но тогда пришлось бы отправиться в Африку, поскольку в других местах все линии обороны приказали долго жить, а в Африке в середине лета было для него слишком жарко. В молодости, конечно, он не обратил бы никакого внимания на палящее солнце, забрался бы на верблюда и опрокинул Роммеля в Средиземное море, но в шестьдесят шесть затевать такое всерьез уже нельзя. Даже от игры в поло давно уже пришлось отказаться… Хотя если бы Гитлер согласился, Черчилль готов был сразиться с ним один на один, несмотря на разницу в возрасте. Сядут оба на коней и во главе маленьких отрядов сведут счеты где-нибудь на поляне, не подвергая смертельной опасности миллионы мирных граждан — так, как когда-то поступили Ланкастеры и Йорки. Но Гитлер, кажется, не умел даже ездить верхом, и к тому же партия никогда не позволила бы фюреру сражаться на дуэли. Да и парламент Черчиллю вряд ли…

Вообще современная война была не та, что в былые времена, тогда воевали дворяне, теперь народы, и поскольку народы превосходят дворян в дикости, то и нынешние методы ведения войны соответствующие. Он, Черчилль, тоже отдал приказ сравнивать по возможности немецкие города с землей, ибо разве это не самый эффективный способ нанести врагу наибольший материальный и моральный урон с наименьшими жертвами со своей стороны? Англичане в прошлой войне потеряли почти миллион мужчин, всю свою молодую элиту, это не должно было повториться.

Открылась дверь, и Черчилль услышал знакомые шаги — Сойерс. Теперь время можно было определить с точностью до минуты, восемь ноль-ноль. Заскрежетали крючки гардин, и комнату залил яркий свет, в Англии тоже иногда сияло солнце.

— Доброе утро, сэр! Как вы спали?

— Большое спасибо, Сойерс, замечательно.

Общественный деятель не имел права жаловаться на кошмары, он вообще должен был взвешивать каждое слово, которое соскользнет с его губ, — ибо настало время всеобщей грамотности, и любой из его приближенных, секретарь, камердинер или шофер, мог потом написать в мемуарах нечто такое, что отбросило бы тень на его героический образ; именно такое представление о себе Черчилль сознательно создавал уже несколько десятилетий. Фотографии с Бурской войны, во фламандских окопах, из Лондона после воздушного налета с храбрым премьер-министром на руинах — все это должно было произвести как на современников, так и на потомков впечатление, что он не боится смерти, что он всегда там, где его народ, и никогда не сдастся. Что останется от Невиля Чемберлена? Усталый взгляд, когда премьер-министр возвращается после очередной встречи с фюрером немецкого народа. А от Уинстона Спенсера Черчилля? Жизнерадостно дымящаяся сигара и приподнятая буквой V пара пальцев.

Сойерс замер, и Черчилль понял, что камердинер хочет что-то сказать.

— Есть ли новости?

— Сэр, мистер Кольвиль желает побеседовать с вами как можно скорее.

Деликатный Сойерс, конечно, знал, что Кольвиль имеет сообщить, но отнюдь не торопился возвещать об этом первым: у каждого свои права и обязанности.

— Пусть войдет.

Кольвиль, наверное, ждал прямо за дверью, не прошло и десяти секунд, как ручка в виде усатого водяного духа снова повернулась. Секретарь был настолько взволнован, что Черчилль сразу понял: что-то случилось.

Неужели Роммель напал на Египет, подумал он панически. Или немцы высадили десант на Мальту? Или даже?..

— Сэр, в четыре часа утра позвонили из министерства иностранных дел. Я был в сомнениях, надо ли сообщить вам об этом сразу, но поскольку вы запретили себя будить, разве что в случае, если враг пересечет Канал, то…

— К делу, Кольвиль!

— В три часа пятнадцать минут немцы большими силами напали на Советский Союз.

Из уст Черчилля чуть было не вырвался громкий вздох облегчения, но в последнюю секунду он успел заменить его на радостное карканье.

— Великолепная новость, Джон. Только за одно это вы заслужили дворянский титул, после победы, разумеется. И очень правильно, что вы меня не разбудили, поскольку на подобное событие я должен реагировать речью, а для этого нужна свежая голова, я не хотел бы писать ее невыспавшимся. Пожалуйста, позвоните на радио и скажите, чтобы они анонсировали мое выступление, допустим… на девять вечера.

— Будет сделано, сэр.

Черчилль спросил еще, известно ли, насколько успешно продвигается наступление немцев (что оно продвигается и успешно, он не сомневался), но Кольвиль не мог добавить ничего важного, кроме того, что бомбят Брест и немецкие танки перешли Буг, и Черчилль разрешил ему уйти.

В дверях секретарь чуть было не столкнулся с Сойерсом, который возвращался, толкая перед собой сервировочный столик. Ноздри Черчилля задвигались, рот наполнился слюной, и все посторонние мысли покинули его голову — вкусный завтрак под балдахином в кровати красного дерева, на опорной балке которой красуется пестрый дворянский герб Отри с рыцарским шлемом и скачущим черным жеребцом, это было нечто столь святое, что геноссе Гитлер и товарищ Сталин должны были набраться терпения и подождать, когда он найдет время ими заняться.

В одиннадцать часов Черчилль сел за письменный стол, положил перед собой чистый лист бумаги и задумался. Что сказать по поводу сегодняшнего события соотечественникам, истории и вечности? Одно было ясно: злорадствовать он не станет. Да, Сталин вел себя как последняя скотина все время, пока они с Германией воевали, хозяин Кремля ехидно посмеивался и даже снабжал Гитлера сырьем; но сейчас не время вспоминать об этом, это лучше придерживать в качестве козыря на случай, если русские когда-нибудь предъявят ему какие-либо претензии. Сейчас они были в одной лодке, в которой могли бы сидеть уже с тридцать девятого, если бы Чемберлен последовал его совету. Тогда препятствием стали балтийские страны, на которые Сталин точил зуб; ну а теперь они так и так уже потеряны. И вообще, кто твой друг? Естественно, враг твоего врага.

Вот об этом и надо было говорить — о том, что у Великобритании сам собой появился союзник, которого его правительство собирается всячески поддерживать. Клементина уже предложила собирать через Красный Крест деньги для голодающих русских солдат, и наверняка Сталину кроме продовольствия понадобится еще много чего. И с Рузвельтом в этом вопросе договориться было куда проще, чем о вступлении в войну. Господин президент относился к коммунистам заметно теплее, чем к нему. Оставалась одна проблема — собственный народ. Как сделать, чтобы его не стали обвинять в оппортунизме, ведь в молодости, да и позже он призывал переломить большевикам хребет? Может, он и не боялся бы этого, но один подобный грех на его душе уже был, когда он дважды прогулялся «через паркет», сперва от консерваторов к либералам, а через несколько лет обратно. Посему надо было как-то объяснить, почему он сейчас так сразу выбирает с кем ему быть. Многие, наверное, предпочли бы, чтобы он соблюдал нейтралитет — пусть, дескать, русские и немцы всласть поубивают друг друга, мы благодаря этому получим передышку и вмешаемся решительно только тогда, когда те или другие начнут побеждать. Но тогда будет уже поздно! Да, конечно, это аргумент, который он обязательно использует, но дело было в другом.

Черчилль почувствовал, как все его тело до последней жировой складки заполняется полыхающим гневом. Кого мы ненавидим больше всего? Разумеется, тех, кто нас унижал. Что стоило Гитлеру разбить его войска под Дюнкерком? Отступление велось беспорядочно, переправа не была подготовлена, в воздухе немцы имели подавляющее преимущество, и танки Гудериана, как сообщила разведка, уже достигли нормандского побережья в нескольких десятках кило­метров от Дюнкерка — те самые танки, которые годом раньше переехали Польшу, как котенка, и при гуле моторов которых у французов начинался понос. Если бы Гудериан продолжил наступление, катастрофа была бы неизбежна — но Гитлер вдруг дал приказ остановиться. Почему? Военные специалисты полагали, что из боязни чрезмерно рассредоточить войско; но Черчилль понимал, что дело не в этом. Гитлер был неплохим стратегом, он не сделал бы такой ошибки. Фюрер просто не хотел воевать со своими арийскими собратьями, он никогда этого не хотел — не Германия же объявила войну Великобритании, а наоборот. Гребите, гребите через Канал домой, львята, словно говорил Гитлер своим решением, я вашей крови не жажду. Гребите домой и спокойно все обдумайте. Наверняка тогда вы придете к выводу, что воевать с Германией бессмысленно, разумнее договориться с ней и поделить мир.

С одной стороны, им, конечно, крупно повезло, спаслось много солдат, если б они все попали в плен или погибли, защищать саму Англию было бы некому; но с другой — столь скверно Черчилль никогда раньше себя не чувствовал. Поскольку после Дюнкерка он стал премьер-министром и формально (фактически он им уже был) весь позор случившегося пал на него. Гитлер не хотел уничтожить его войной — он хотел уничтожить его миром. Унизительным миром, к которому вынуждают более слабого.

С этого дня война, которую они вели, уже не была войной между Германией и Великобританией, это была война между Черчиллем и Гитлером. Кто из них двоих войдет в историю в качестве победителя, хотя бы морального, вот в чем был вопрос. И в этой войне Черчиллю было все равно, кто его союзник — будь то хоть коммунист, хоть негр из племени банту, да даже грязный индус.

Он встал и подошел к окну. Сквозь все еще довольно свежую зелень парка открывался вид на воздвигнутый на вершине холма памятник Бурской войне. Он был бездарным, как все подобные монументы, но Черчиллю он нравился, поскольку напоминал ему молодость. Он тоже воевал с бурами и не только с ними, но еще и в Судане, Индии и Афганистане, везде рискуя жизнью. Во имя чего? Тогда он полагал, что во имя человека. Теперь он стал прагматичнее, ибо увидел, что все попытки служить идеалам наталкиваются на стену непонимания. Особенно это касалось индусов — неблагодарный народ. Англичане вытащили их из Средневековья, и чем они ответили? Ненавистью. Где получили образование господа Ганди и Неру? Да в Англии же! И чем они занялись, как только вернулись на родину? Начали бороться за независимость. Вот почему Черчилль отбросил романтические порывы и сосредоточился на главном, на сохранении империи. Ни пяди земли он не отдаст из тех тысяч квадратных километров, которые, став премьер-министром, получил под свою опеку. Во имя достижения этой цели разрешалось все или, по крайней мере, почти все. Такой бойни, как в Амрицаре, он, конечно, устраивать не будет, он не настолько глуп, такое только взращивает ненависть, но использовать во имя сохранения Индии противоречия между мусульманами и индусами — это само собой. И если господа Ганди и Неру сделают попытку сейчас, во время нынешней войны, организовать беспорядки, как ирландцы во время предыдущей, он их обоих вместе со всем их Национальным конгрессом посадит за решетку, это уж точно.

Он отошел от окна и снова сел за стол. Сталин тоже правил империей, потому Черчиллю было нетрудно понять мотивы его поступков. Разве сам он не ценил выше всех прочих королей Великобритании Эдуарда I, которому удалось завоевать Уэльс, навсегда присоединив его к Англии? То, что они имели сегодня, были естественные границы Великобритании, так сказать, от моря до моря, и наверняка Сталин в качестве естественных границ Российской империи рассматривал территорию от Тихого океана до Балтийского моря. С этой точки зрения особый интерес Сталина к балтийским странам был вполне понятен. Последнее, впрочем, не означало, что он, Черчилль, не должен был противостоять этому интересу в меру своих сил и возможностей; в борьбе империй каждый форпост имел значение, поэтому Великобритания и впредь, по крайней мере на словах, должна была поддерживать независимость балтийских стран — не превращая, однако, эти страны в яблоко раздора между ним и Сталиным. Гитлер совершил ошибку, открыв второй фронт, и было бы величайшей глупостью этим не воспользоваться.

Темы балтийских стран, таким образом, в речи по радио касаться не стоило.

А чего стоило? О чем он будет говорить?

Вдруг его осенила идея. Конечно же, ему не следует спешить на помощь большевикам — но он может поспешить на помощь русскому народу, на который так внезапно напала чужая армия. Мирные люди выращивают пшеницу в украинской степи и добывают уголь в донбасских шахтах, и вдруг налетают орды гуннов под командой щелкающих шпорами прусских офицеров, сжигают их дома, сеют смерть, уничтожают мимолетное земное счастье… вот-вот, что-то в этом роде…

Он снял с ручки колпачок и стремительно написал первые предложения:

«Национал-социалистический режим характеризуют самые дурные черты коммунизма. У этого режима отсутствуют всякие опоры и моральные принципы, кроме жадности и… — Чего еще? Правильно! — …чувства расового превосходства».

 

МУКИ СТАЛИНА

Вино давно утратило вкус, но Сталин все равно опустошил очередной бокал, скорчив гримасу отвращения. Убить сознание, раствориться, исчезнуть в пустоте и никогда больше не возродиться, вот чего он сейчас хотел. Мать оказалась права, когда жалела, что сын не стал священником, только на роль грязного попа он и годился, ничтожного дармоеда, чья единственная обязанность — врать простодушным, врать, врать и врать. С руководством страны он не справился. Поднять пинками смердов из векового сна, погнать их строить электростанции и заводы, создать наимощнейшую в мире танковую и воздушную армию, а потом, подобно последнему оболтусу, все проиграть — нет, это был слишком тяжкий удар даже для него, хладнокровного, закаленного этапами и ссылками человека.

В голове металась одна-единственная мысль: почему я ничего не предпринял, почему я так глупо дал Гитлеру себя провести. Он знал почему — потому что он недооценил Гитлера. Разве европеец может состязаться в коварстве с грузином? Сталин был уверен, что не может, воспитание не позволит. Для европейца договор — дело святое, пока тот его удовлетворяет, он его не нарушит, а когда удовлетворять уже не будет, сообщит за две недели, что вынужден его разорвать. Вот почему после заключения пакта он был так уверен, что Гитлер у него в руках. Мечта исполнилась, империалистические страны начали войну между собой, осталось провести мобилизацию, вторгнуться в Европу и установить там диктатуру пролетариата. Смог ли бы он преодолеть Пиренеи, это, конечно, вопрос сомнительный, но уж Германию и Францию он должен был завоевать, плюс, разумеется, все карликовые государства, которые попались бы по пути.

Но Гитлер, как выяснилось, не был европейцем, он вообще был не человеком, а сатаной, поскольку только сатана мог переиграть его, Сталина.

От злости он чуть было не швырнул пустой бокал в стену, уже поднял руку, но снова опустил: тогда придется позвать уборщицу, чтобы принесла новый, а он не хотел видеть ни одной чужой рожи, своей, в зеркале, ему было вполне достаточно — глаза красные, усы неопрятно торчат, щеки воспалены, точь-в-точь как у отца, когда тот возвращался после пьянки, только вот отец мог себе это позволить, он был простым сапожником, а Сталин… Ну и кто я, если не сапожник, подумал он мрачно, сапожник в роли главнокомандующего. Особенно жалко он повел себя в первые часы войны: враг уже перешел границу, а он, как страус, прятал голову в песок, надеялся, что свершится чудо, явится Шуленбург и передаст извинения Гитлера: простите, герр Сталин, наши генералы немного посамовольничали, я дал им приказ прекратить это дуракаваляние, сейчас они уберутся с вашей территории и будут ждать трибунала, вы же, пожалуйста, предъявите счет, мы компенсируем ваши потери; в конце концов Шуленбург действительно явился, но вместо извинений у него был при себе военный меморандум, и не на одном листке, а на нескольких десятках, что еще больше взбесило Сталина, поскольку показывало, как долго и педантично Гитлер готовился к своему свинству. И если б он хотя бы тогда понял всю серь­езность положения, но нет, ничего подобного, сначала он воспринял новость довольно спокойно, ладно, полезли к нам, тем хуже для вас, вы же не знаете, сколько мы недавно сосредоточили людей и техники вблизи границы, их там намного больше, чем у вас, вот мы вас быстренько и отобьем — и только мало-помалу, когда прошел день, другой, третий, четвертый и ничего не менялось, немцы продолжали наступать по всем направлениям, на Украине, в Белоруссии, в Прибалтике, окружали целые армии, брали в плен сотни тысяч солдат, убили столько же, вот только тогда посетила страшная мысль: все, друг Иосиф, это катастрофа. Еще пару дней он отчаянно старался повернуть ситуацию, давал путаные, глупые, противоречившие друг другу приказы, орал и ругался, умолял и убеждал, но когда увидел, что ничто не помогает, хлопнул дверью и приехал сюда, на дачу, — дальше воюйте без меня. Почему он так поступил? Потому что понял: он не имеет морального права оставаться главнокомандующим. Судьба подарила ему самую большую, самую богатую страну на земном шаре, и как он с ней обошелся? Прямо говоря — просрал.

От вина уже тошнило, столько жидкости в человеке просто не помещалось, легче было бы нахлебаться водки, но этот напиток Сталин ненавидел — он ведь не русский. Эти подонки могли лакать любую гадость, вплоть до метилового спирта, а потом храпеть в собственной блевотине, для грузина такое было немыслимо. Единственное, чего у московитов всегда было в избытке, это непоколебимой веры в свои способности, военные в том числе. Сталин с огромным недоверием относился к похвальбам русских, какие, мол, они крепкие вояки и как они всегда раз-два-три выгоняют завоевателей. Ну и сказки! Монголы прошлись по России так славно, что у половины славян потом оказались глаза с узким разрезом, да что монголы, даже такая маленькая и безликая нация, как шведы, и та добралась аж до Полтавы, не говоря о французах, которые несколько тысяч километров гнали русскую армию перед собой, как стадо, и когда в конце концов вынуждены были умотать, то не из-за неумения воевать или отсутствия храбрости, а из-за суровой зимы и скверного стола. Но тогда у русских было хоть умное офицерство, сбежавшие от Наполеона пруссаки, балтийские немцы и, естественно, Багратион и прочие грузины (легенду о Кутузове, Сталин был уверен, русские создали задним числом), а чего от них ожидать сейчас, когда командовали солдатами такие же иванушки, как они сами? Конечно, командиры не ожидали нападения врага, они сами готовились к активным действиям, но это была все-таки профессиональная армия, которая должна была суметь быстро переориентироваться, оказать сопротивление, вот на что надеялся Сталин в первые дни, но ему пришлось разочароваться, выяснилось, что русские генералы и офицеры не способны думать своей головой, у каждого стога сена они ожидали приказа из Кремля — защищать тот или бросить, но что мог им сказать Сталин, он же не знал, что точно происходит на фронте, а его приказы не доходили до места или доходили слишком поздно, ибо война — это не праздничный ужин по поводу годовщины революции, где все течет медленно и по ранее определенному сценарию от закуски до мандаринов, на войне ситуация меняется каждую минуту, и командир должен молниеносно принимать верное решение. В отличие от Гитлера у него таких командиров, которые были способны думать собственной головой, не было.

Мало я их к стенке поставил, подумал Сталин с сожалением.

Вообще он вел себя слишком мягко, с таким народом надо было действовать жестче. Не стоило верить директорам промышленных предприятий, когда они говорили, что заводы дают продукцию на пределе возможного, слишком поздно он отдал приказ перейти на семидневную рабочую неделю, да и мобилизацию надо было начать еще раньше, Россия это тебе не Германия, тут переброска войск занимала намного больше времени, железная дорога была просто не в состоянии пропускать такое количество эшелонов, да и с ленью и неуклюжестью русских, которые нельзя было одолеть даже угрозой смерти, тоже надо было считаться. Это были его, так сказать, стратегические ошибки. Далее тактические. Почему он ничего не предпринял, когда узнал, что Гитлер перебрасывает войска к границе? Он знал почему — боялся, что тот пронюхает о его планах. Это была ошибка. Надо было хотя бы сбивать разведывательные самолеты, чтобы попугать Гитлера и выказать какую-то степень готовности. Или нет, это было бы половинчатым решением. Самому надо было напасть побыстрее! Армия не готова? Ну, так утверждали генералы, а на самом деле? И даже если не совсем готова, все равно рискнуть стоило.

Да, это была его главная ошибка, в которой он мог обвинять только самого себя. Если бы он отдал приказ к наступлению, сейчас все обстояло бы иначе, поскольку тогда эффект неожиданности был бы на его стороне. Он как-то подумал об этом, но отбросил идею, хотел разыграть партию наверняка.

И вот что из этого вышло.

Он взял бутылку, чтобы снова наполнить бокал, но рука дрожала, и немалая часть вина пролилась на скатерть, образовав красное пятно, которое все увеличивалось и увеличивалось даже тогда, когда он уже перестал наливать. Надя в подобном случае поспешила бы посыпать пятно солью, но Сталин этого делать и не подумал — что такое скатерть по сравнению с государством?

Словно в ответ на этот риторический вопрос во дворе послышался шум мотора. Неужто немцы, подумал Сталин с каким-то особым, чуть ли не радостным мазохизмом, десять дней, это был бы рекорд, Наполеон от зависти перевернулся бы в могиле.

Немцами новоприбывшие, разумеется, быть не могли, но кто тогда? Хлопнула дверца машины, вторая, третья… Сколько народу, и без приглашения! Это могло означать только одно: пришли его арестовать.

На секунду возникло желание встать, подойти к окну, выглянуть из-за занавески, но Сталин подавил его в зародыше — великие люди так себя не ведут. Даже с неким холодным интересом, словно происходящее касалось не его, а кого-то другого, он пытался угадать: кого за ним прислали? Абакумова? Или самого Берию? И что они собираются с ним делать? Расстреляют на месте или доставят на Лубянку, будут пытать, устроят показательный процесс, взяв пример с него самого, Бухарин, наверное, до сих пор рыдает в могиле: как это товарищ Сталин его обманул, обещал подарить жизнь, но не подарил. Тряпка, а не мужчина!

Он взял бокал и выпил до дна, на этот раз маленькими глоточками, пытаясь уловить вкус вина — кто знает, может, это последняя хванчкара в его жизни? Он у этих кретинов пощады просить не будет, хотят, пусть судят, не хотят, пусть убьют просто так, теперь, когда война так глупо проиграна, ему на все наплевать.

Потом он стал ждать, когда же послышатся шаги, распахнется дверь и вбегут люди с револьверами, — но ничего такого не произошло, в доме по-прежнему царила тишина. Сталин уже подумал было, что ему послышалось, но тут раздался стук в дверь, тихий, корректный стук, который он немедленно узнал: так стучался только один человек, и звали его Вячеслав Молотов.

И ты, Брут, подумал Сталин со злостью, но отвечать не стал — зачем?

Прошло еще немало времени, когда наконец дверь приоткрылась и сквозь образовавшуюся щель в комнату просочились, как тени, сначала Молотов, за ним Вознесенский, потом Маленков, Микоян, Берия и последним Ворошилов — вернулся, значит, с фронта.

Трусы, шестеро против одного, подумал он с презрением.

Но громко сказал, когда те выстроились перед ним полукругом:

— Ну что, наручники не забыли?

Все напряглись, настолько, что это выглядело странно, и когда Сталин бросил на них еще один взгляд исподлобья, то понял: ну конечно, для членов Политбюро слово «наручники» ассоциировалось только с собственными руками.

— Или пришли проверить, не покончил ли я с собой?

Раз так, то совсем уж дураки — поскольку, хотя Сталин и приготовился умереть, никакая сила не могла бы заставить его повеситься или застрелиться, он все-таки был грузином и противоестественных поступков никогда совершать не стал бы.

— Ч-ч-ч… — Молотов никак не мог выговорить первое слово. — Ч-что вы, И-иосиф В-виссарионович! Мы пришли просить, чтобы вы как можно скорее вернулись в Кремль. Без вас дела совсем плохи.

Боятся за свою шкуру, подумал Сталин, боятся, что если не станет меня, то и их дни будут сочтены. А кто готов отказаться от жизни, когда каждый день икра на столе? Жратва была их слабостью, мясистые лица говорили сами за себя.

Что их боязнь имела под собой основания, сомневаться не приходилось — кому нужно такое говно, как Молотов и иже с ним? Русскому народу? Русскому народу нужна была дубинка, а ею такие, как эти ничтожества, пользоваться не умеют.

— Что происходит на фронте? — спросил он глухо.

— Н-н-ничего хорошего.

Молотов говорил долго, объяснял, куда немцы добрались, Львов в промежутке пал, Вентспилс тоже, только Брест еще держался в окружении, Ригу должны были сдать вот-вот, да и в Бессарабии румыны пошли в атаку.

Ну и что теперь делать, подумал Сталин. Послать их к чертовой матери, сказать: воюйте без меня? Или предложить им передать кому-то власть? Но кому? Троцкистам? Да кто их в Сибири отыщет!

Нет, выбора не было, приходилось браться за дело самому. Но как? Что он мог противопоставить военной машине Гитлера?

Только живых людей.

К счастью, в его распоряжении были огромная страна и огромные человеческие ресурсы: убьют миллиона два-три, на их место заступят другие. Главное, чтобы народ не взбунтовался, когда жертв станет слишком много. Но с этим можно было справиться, если давить на русский патриотизм. Коммунистическую лирику следовало временно забыть, сейчас ее не поняли бы. Да и попов можно позвать на помощь, вот обрадуются.

— Вы отдали приказ все ценное при отступлении уничтожать, чтобы немцам ничего не досталось?

Члены Политбюро в замешательстве переглянулись — даже это не пришло им в голову.

— Ладно, — прорычал Сталин. — Езжайте в Кремль и ждите меня там.

Когда делегация, вдохновленная его скорым возвращением, покинула комнату шагом куда более бодрым, чем в нее вошла, Сталин поднялся с дивана и, пошатываясь, отправился в ванную, чтобы сунуть голову под холодную воду. Что поделаешь, он все-таки был незаменимым человеком.

 

ТЕОРЕТИК

В Берлине шел дождь, здесь же сияло солнце, обдавая ярким светом проносившийся под крылом самолета осенний лес. Вид был знакомым, примерно такой Розенберг часто видел природу в юности, к примеру когда ехал на поезде из Ревеля в Ригу или из Риги в Москву. До тех мест отсюда, из Восточной Пруссии, было неблизко, но единство ландшафта впечатляло, поистине никаких границ тут быть не должно — и уже и не было. «В багрец и золото одетые леса...» — неожиданно пришли в голову стихи, которые он зубрил в школе. Кто автор-то, Пушкин? Он вспомнил, как в Ревеле на улице Вана-Пости лежал на диване, задрав на его спинку длинные ноги, и читал «Евгения Онегина». Тогда эта вещь ему нравилась, поскольку отличалась от обычного нытья, присущего русской литературе, — жизнерадостная, остроумная, талантливая, вот только происхождение автора настораживало… Возможно, потому большевики и превратили Пушкина в икону, подумал он, евреев, наверное, умиляли его темные кудрявые волосы и смуглая кожа. Но лучше всего свой народ знал, конечно, Достоевский, только он понимал, что русский человек не может жить без страданий, что в них он в буквальном смысле нуждается. И что всеобщая любовь к людям для этой нации не какой-то там безжизненный библейский постулат, а универсальная модель мира — любить всех, богатых и бедных, трудяг и преступников, добропорядочных матрон и проституток, более пылко, конечно, преступников и проституток, поскольку они несчастнее. Насколько это отличалось от европейской культуры! Европа держалась ценностей рыцарских времен, в России же рыцарства никогда не было. Что общего могли иметь, к примеру, Дмитрий Карамазов и Эрнани? Два разных, никогда не встречавшихся мира. Что сделал бы Карамазов, окажись он в положении Эрнани? Наверное, просто кокнул бы старого да Сильву — допустим, он и обещал покончить с собой при первом требовании старика, что из того, это была только уловка, чтобы перетянуть его на свою сторону в борьбе с королем, будущим императором; а вот Эрнани взял и действительно закололся, и в какую минуту?! В наисладчайшую, между венчанием и брачной ночью. Позже Дмитрий, разумеется, стал бы каяться, удалился бы в монастырь, молился и ел траву, не моясь и не причесываясь, — и именно в таком виде в него, скорее всего, влюбилась бы некая графиня, кинулась к его грязным ногам, целовала бы их и просила разрешения вымыть. Они отправились бы вместе на каторгу, как Раскольников и Мармеладова, а по дороге деревенские бабы жалели бы их, кормили-поили — а вот жандармам, которые, выполняя служебный долг, конвоировали убийц, доставались бы одни плевки…

Такая вот страна, такие люди. Теперь с ними шла война.

Самолет потихоньку стал снижаться, и Розенберг покрепче ухватился за подлокотники, ближе к земле трясло довольно сильно.

На Растенбургском аэродроме его встретил нервный начальник отдела общей политики Бройтигам, наиважнейший соратник Розенберга в том большом сражении, которое он вел, так сказать, за душу Гитлера — ибо людей, жаждущих завоевать эту душу, хватало, и каждый имел свои интересы и цели.

— Как у фюрера настроение?

— Как у Наполеона после Аустерлица. Киевский котел ликвидирован, пленных столько, что невозможно сосчитать, Манштейн перешел Перекоп, от этой новости голос фюрера аж задрожал, вы же знаете его странности, он полагает, что Крым важнее Ленинграда, из-за румынской нефти. Ну и для полноты его счастья Гудериан вчера начал наступление на Москву. План тот же, что и прежде: обойти танками основные силы русских и окружить их. Только у Лееба некоторые затруднения, говорит, Пулковские высоты хорошо укреплены, никак не может взять.

Розенберг слушал с интересом, в военной тактике он был дилетантом, но Россию знал хорошо, каждое место, которое Бройтигам упоминал, вызывало ассоциации.

— Известно ли, кто еще примет участие в сегодняшнем совещании? Геринг?

— Геринг вылетел утром инспектировать армию.

Это была хорошая новость, в прошлый раз именно Геринг сорвал планы Розенберга, добившись того, что рейхскомиссаром Украины назначили брутального Коха.

— Протокол будет вести Борман?

— Точно еще неизвестно, возможно, Ламмерс.

И это годилось, Бормана, никчемного пустышку, который стал играть незаслуженно большую роль при Гитлере, Розенберг не выносил, и Борман, естественно, отвечал ему тем же, в ход совещания он, скорее всего, не посмел бы вмешаться, но для того чтобы повлиять на решения фюрера, он имел свои рычаги. А вот Ламмерс был безопасной канцелярской крысой, человеком точным и корректным, как все подобные крысы, к тому же совершенно лишенным собственной точки зрения.

В машине они о делах не говорили, шофер по совместительству работал понятно где. Не то чтобы Розенберг боялся Гиммлера, но чего ради он должен выдавать тому бесплатную информацию?!

Минут через десять на горизонте появились построенные в сосновом бору бараки, немного подальше — бункеры. Северный, как Розенберг помнил с предыдущей поездки, принадлежал Гитлеру. Тут он, вождь великого народа, работал и спал, как какой-нибудь лесоруб. Тягой к сибаритству фюрер, правда, никогда не отличался, это вам не Геринг, который ел и пил за десятерых и с удовольствием утащил бы в свой Каринхалле все шедевры Ренессанса, но ныне Гитлер вроде решил полностью предаться самоистязанию: раз мои солдаты борются с трудностями военного похода в такую дикую страну, как Россия, то и я могу кормить комаров в Мазурских болотах. Или это было просто возвращение к modus vivendi его молодости? Гитлеру до сих пор нравилось рассказывать про окопную жизнь времен Первой мировой, может, это и не было позой, может, он действительно скучал по котелковому братству?

В дверях бункера Розенбергу пришлось довольно долго ждать, один за другим оттуда вышла целая армия генералов во главе с Кейтелем и Йодлем, наверное, только что закончилось оперативное совещание. Они все отдавали ему, рейхсляйтеру, честь — пришлось отвечать, так что к концу рука изрядно устала. Видел бы это самодовольный офицер, который в феврале восемнадцатого в Ревеле отказался принять его в немецкую армию, ибо он, Альфред Розенберг, видите ли, подданный оккупированной России! Это была одна из их с фюрером точек соприкосновения, тут они понимали друг друга полностью, Гитлеру, когда-то австрийскому подданному, пришлось пережить того же рода унижения.

Наконец путь был открыт, Розенберг вошел и сразу оказался лицом к лицу с цербером местного значения Борманом. Ох, благие времена, когда эту роль исполнял лиричный Гесс, поклонник оккультизма и мистицизма. В глазах Гесса кроме нирваны можно было иногда увидеть и самую настоящую боль за мироздание, а за бульдожьим взглядом Бормана была только плохо скрываемая ненависть.

— Фюрер занят! — прорычал Борман, но едва его пасть захлопнулась, как дверь отворилась и торжественно, словно сквозь триумфальную арку, в помещение вошел хилый двойник Юлия Цезаря с аккуратно причесанными усиками и вдохновенной улыбкой на губах.

— Мой милый Розенберг! Добро пожаловать в волчье логово!

Волка Гитлер напоминал меньше всего, скорее он смахивал на козла, но место это и впрямь было логовом, это верно, иными словами, убежищем, в которое человек прячется от неприятной действительности; ибо верить, что жители Берлина приветствуют восточную кампанию, мог только душевнобольной.

Сегодня Розенберг обнаружил на лице Гитлера выражение, которого он никогда не предполагал на нем увидеть, — философскую задумчивость. До сих пор ему казалось, что рефлексия это нечто, о существовании чего Гитлер не имеет понятия, теперь обнаружилось, что даже люди власть имущие могут иногда блуждать в высших сферах.

Фюрер долго и сердечно жал руку Розенбергу — «жал», конечно, сильно сказано, скорее слегка сдавливал обеими своими слабыми руками.

— Как ваше здоровье, милый Розенберг? Нога все еще болит?

Розенберг смутился.

— Благодарю за участие, мой фюрер, стало немного лучше. Мне очень жаль, что из-за меня сорвалось путешествие в Ревель…

Гитлер хотел посетить в начале месяца только что освобожденную Эстландию и звал Розенберга с собой, ничего плохого он наверняка в виду не имел, с его стороны это был всего лишь дружеский жест, но Розенберг знал, что, если он нанесет визит в свой родной город, пусть и вместе с фюрером, возродится старая клевета о его неарийском происхождении, и поскольку периостит, как всегда при наступлении осени, дал о себе знать, он сослался на него, дабы объяснить, почему вынужден отказаться от столь заманчивой поездки.

— Отнюдь не из-за вас, милый Розенберг, — прервал Гитлер его извинения. — Во всем виноват этот инвалид Хорти, которому врачи запретили подниматься в воздух, не мог же я бросить адмирала, поэтому пришлось довольствоваться путешествием в Мекленбург на поезде. — И, как с ним часто бывало, продолжил без перехода: — Разве не комично, что Венгрией правит морской офицер?

— А разве сама Венгрия не комичное явление? — улыбнулся Розенберг.

Гитлер оживился.

— Вы правы, Розенберг, то, что случилось в восемнадцатом году, не должно повториться, это была наикрупнейшая геополитическая катастрофа века. С народами нельзя обращаться, как с тканью для платья — отрежем немного отсюда и немного оттуда, а потом сошьем. Швы будут видны — и кровавые швы. Немецкий народ еще никогда не был так унижен, как в Версале, даже римляне относились к нам с большим уважением, хоть в те времена мы действительно отставали от них в развитии. Наполеон был только эпизодом, но на сей раз нас хотели поработить навеки. Однако это у них не получилось, мы разорвали цепи, и будущее, что бы ни думали наши враги, принадлежит нам.

Розенберг посчитал, что самое время брать быка за рога.

— Именно о будущем я и хотел с вами поговорить, — сказал он, но вмешался Борман.

— Мой фюрер, два часа.

— И что из того? — спросил Гитлер капризно.

— Вам пора обедать.

Гитлер театрально вздохнул.

— Они меня совершенно измучили своим режимом, — обратился он к Розенбергу. — Хотел бы я видеть: что бы они делали, если бы им пришлось сидеть в окопе и отражать танковый удар русских? Тоже потребовали бы в два часа супу и жаркого? Возможно, и салфетку?

— А что, русские бросают на нас танки? — поинтересовался Розенберг озабоченно. — Я так понял, что они отступают.

— Да, отступают. Но иногда отвечают ударом на удар. Что поделаешь, Розенберг, такова война.

Гитлер вздохнул еще раз.

— Пообедаем вместе, наверняка вы голодны после перелета.

Сопротивляться Розенберг не стал — каждому обеду с фюрером уже заранее была уготована судьба попасть в историю.

Меню состояло из горохового супа и котлет, так что Розенберг понял, почему Геринг отказался от выделенного ему бункера и устроил командный пункт люфтваффе подальше, в спецпоезде. Генералы, однако, ели с аппетитом, выбора не было, а к грубой пище военные привыкли. Розенбергу есть не хотелось, он еще не не пришел в себя после посадки, перевернувшей кишки вверх дном, но, поскольку сидел за столом, все-таки проглотил оба блюда, оставив нетронутым только сервированный на десерт манный пудинг.

Гитлер в лукулловом пире подчиненных не участвовал, он, как положено козлу, кормился цветной капустой — деликатес, который в окопах Первой мировой вряд ли подавали. Вид у фюрера был по-прежнему философский, казалось, он находится где-то далеко-далеко, возможно в Линце, на открытии моста по его проекту, или в пылающей Москве, или вовсе в Валгалле.

Столовая располагалась в одном из бараков, помещение было узким, стулья стояли впритык друг к другу, и к концу трапезы у Розенберга действительно разболелась нога. Только этого не хватало, подумал он с тревогой, с Гитлером и так было трудно спорить, живой ум в нем сочетался с редкостным упрямством, нужно было прилагать массу усилий, чтобы ему что-то доказать, а уехать, не добившись своего, он не мог, это было бы катастрофой, на летнем совещании его противники в нескольких важных вопросах взяли верх, сегодня была последняя возможность повернуть ситуацию в благоприятном направлении.

Он стиснул зубы и решил, что, несмотря на боль, будет бороться до конца, подаст даже прошение об отставке, но не отступит. Я что, настолько слабее Гитлера, подумал он. Сидевший слева от него Кепфен, его связной при фюрере, рассказал ему, что Гитлера все начало августа мучил страшный понос, но, невзирая на это, он ежедневно проводил многочасовые оперативные совещания.

Волей и энергией фюрера Розенберг, конечно, не обладал — но этого не было ни у кого, в течение многих лет Розенберг наблюдал за тем, как Гитлер последовательно движется в сторону намеченной цели без единого дня отдыха. Это было титаническое сражение, поскольку, логически рассуждая, Гитлер не имел никаких шансов достичь вершин власти, это был одинокий, чужой в Германии человек, по сути, эмигрант, без денег, без связей и — что, возможно, главное — без поддержки товарищей по университету, на которую обычно надеются те, кто идет в политику. Гитлер в университете не учился, а если бы даже и учился, то в Венском, от которого в Германии не было бы никакой пользы. Все, чего Гитлер достиг, он достиг только благодаря личным качествам; ну и благодаря тому, что родился вовремя, еще полвека назад он на большее, чем стать владельцем пивного ресторана, не мог рассчитывать — это была другая страна, другая эпоха, другие нравы. Республика все изменила, вдруг выяснилось, что наследник юнкерской мызы и сын таможенного чиновника имеют больше общего, чем различий, они оба граждане и могут быть избраны. Старые авторитеты пали, новых не возникло. На это Гитлер и рассчитывал — на отсутствие почтения. Не существовало такого человека, которого нельзя было критиковать, будь то дюссельдорфский стальной магнат или католический священник.

Но это отнюдь не означало, что народ не тосковал по иерархии как таковой, по иерархии an sich. Вот это хитрец Гитлер понял и предложил взамен новую табель о рангах, основанную на расовых признаках. Идея на самом деле принадлежала Розенбергу, но он не обижался, что фюрер как ни в чем не бывало ею воспользовался, скорее, наоборот, был ему признателен, поскольку в другом случае его бессмертная теория вряд ли нашла бы путь в массы. Он был только наблюдателем, холодным философом, в дни своей юности в Москве он увидел, на что способны евреи, если их подпустить к власти, и поэтому старался предупредить мир об этой чуме. Гитлер, разделяя его мировоззрение, вдохнул в теорию жизнь, и делал он это иногда с такой решительностью, что по коже Розенберга аж мурашки бегали — успокаивало только то, что от него ничего не зависит.Теперь зависело.

Когда Гитлер в апреле пригласил его к себе и сообщил, что собирается через месяц напасть на Россию, Розенберг, разумеется, был польщен доверием, но не более того, ему и в голову не приходило, что он может послужить фюреру и в условиях войны, разве что тогда, когда возникнет надобность перевоспитать подчиненные народы в духе национал-социализма. Но Гитлер имел к нему предложение намного серьезнее — пусть Розенберг встанет во главе министерства оккупированных (тогда еще только гипотетически) восточных земель. От этой новости Розенберг онемел. Он не считал себя администратором, скорее — художником, который только по необходимости, дабы заработать на кусок хлеба, подвизается то в сфере журналистики, то в качестве чиновника, с намного большим удовольствием он бы рисовал акварели или чертил проекты, как Шпеер, и если он с полной ответственностью относился к задачам, стоявшим перед ним, как уполномоченным по делам мировоззрения и руководителем оперативного штаба, носившего его собственное имя, то только в силу своего характера — он был человеком от природы добросовестным. Даже в министры по иностранным делам при Гитлере он не очень стремился, хотя и боялся, что на эту должность назначат какого-то совершенно некомпетентного типа, как и случилось.

А теперь ему предложили больше, чем министерство, — ему предложили целую провинцию, по масштабам в несколько раз превышающую территорию Галлии и Британии.

Это была огромная ответственность, и все же он не колебался, давая согласие, — не колебался, поскольку был уверен, что лучше него никто с этой работой не справится. Он был единственным из руководства НСДАП, кто знал эти территории, тогда оккупированные только гипотетически, а сейчас уже в реальности. Ревель был не только городом, где Розенберг родился, там он ходил в школу, а потом учился в других городах России, в Риге и в Москве. Раньше происхождение было ему помехой, его поддразнивали из-за его балтийского акцента, искали в родословной неарийскую ветвь — должность министра вознаградила его за пережитые унижения. Своих ближайших сотрудников он выбрал тоже из людей, для которых Россия не была terra incognita, его заместитель Лейбрандт родился неподалеку от Одессы, Бройтигам же, который сейчас справа от него ел манный пудинг, работал послом в России до Шуленбурга.

Правда, скоро выяснилось, что его полномочия отнюдь не столь широки, как можно было предполагать, восточные земли оказались слишком сладкой добычей, на них сразу объявилось множество претендентов, в первую очередь, конечно, Геринг, который, опираясь на свою новую должность главы экономики рейха, требовал привилегий при разграблении завоеванных территорий; ну и, разумеется, Гиммлер. Так создалось странное положение, когда Розенберг вроде и был министром, и не был им — ибо если отнять у правителя экономику и полицию, чем ему править? Лени Рифеншталь, возможно, довольствовалась бы культурой, но интеллект Розенберга требовал большего.

Короче говоря, дальше так продолжаться не могло.

После обеда возникла неожиданная осечка, в промежутке пошел дождь, зонтики же остались в бункере. Пока за ними ходили, Гитлер и Розенберг стояли на крытом крыльце барака, слушали шелест дождя и смотрели, как земля в лесу потихоньку становится все черней. В разговорах не было нужды, для этого они были слишком давними товарищами, да и стояли они вот так, рядом, неоднократно, стояли или маршировали, как тогда, 9 ноября, в Мюнхене. Знал ли Гитлер, что их ожидает у Фельдхернхалле? Наверное. Но фюрер не принадлежал к числу трусливых людей, позднее он еще неоднократно ввязывался в безнадежный бой, хотя бы тогда, когда решил баллотироваться в президенты наряду с Гинденбургом, — проиграл он по-крупному, но в итоге этот шаг приблизил его к власти.

Что ожидало их теперь? Розенберг бросил взгляд на современного Капанея, который снова находился где-то далеко. Напасть на Россию — это решение, наверное, далось фюреру непросто; но были ли в этом мире вообще легкие решения? Розенберг таких не знал, единственные, которые он принял без особых колебаний, были два сделанных им, разумеется, не одновременно, предложения руки и сердца.

Потом принесли зонтики, и они опять-таки рядом зашагали к бункеру.

Розенберг надеялся, что Бройтигам сможет участвовать в совещании, но Гитлеру захотелось поговорить с глазу на глаз, только в присутствии Ламмерса, который вел протокол.

— Слушаю вас, мой милый Розенберг, — сказал Гитлер, когда они сели за длинный стол друг против друга.

— Мой фюрер, я пришел к вам с просьбой еще раз пересмотреть политику управления восточными землями…

Розенберг говорил долго, сперва он объяснял, как ему трудно работать, поскольку власть его урезана в пользу Гиммлера и Геринга, описывал трудности, возникшие в связи с тем, что рейхскомиссаром Украины стал Кох, и, наконец, дошел до главного.

— Но, мой фюрер, я думаю, что все эти проблемы можно разрешить, если наша восточная политика будет цельной и построенной на правильном фундаменте. Хочу еще раз обратить ваше внимание на обстоятельство, что Россия и Советский Союз — это не синонимы. Советский Союз состоит не только из русских, там живет множество наций, и, как всегда в империях, отношения между этими нациями отнюдь не безоблачны. Например, украинцы всегда терпеть не могли русских, они зовут их москалями, а в последнее время эта вражда стала еще сильнее из-за суровых методов, которыми Сталин пользовался при коллективизации украинских крестьян. Балтийские народы тоже пылают желанием отомстить Кремлю…

Он рассказал про террор, который Сталин устроил в Прибалтике после присоединения балтийских стран, и завершил речь резюме:

— Поэтому, мой фюрер, было бы логично воспользоваться этими противоречиями. Я называю это планом декомпозиции, суть которого такова: мы расчленим Россию, предоставляя упомянутым народам четко ограниченную независимость. Это позволит нам окружить Россию враждебными ей государствами, после чего со стороны востока больше никто и никогда не будет угрожать Германии…

До этого момента Гитлер слушал спокойно, какое-то время даже с закрытыми глазами, что для него означало максимальную сосредоточенность, но при последних предложениях взволновался, стал стучать костяшками пальцев по столу и в конце концов решительным жестом прервал монолог Розенберга.

— Нет-нет, мой милый Розенберг, не ходите ко мне с разговорами про независимость! Это решено, я никогда не дам оружие в руки народам восточнее Германии.

— Но почему, мой фюрер? — Розенберг старался сохранять спокойствие. — Если они будут из этого оружия стрелять по большевикам…

— Сегодня по большевикам, а завтра?

— Вот потому я и говорю о «четко ограниченной независимости». Вначале это не должно обязательно означать, что у них будет собственная армия, достаточно некоторого рода самоуправления. Можно передать им часть полицейских функций, их организации самообороны уже сейчас оказывают нам немалую помощь, ловя евреев и коммунистов…

Но Гитлер его не слушал.

— Нет, нет и еще раз нет! — сказал он резко. — Повторяю: мы не можем себе этого позволить, так как это не отвечает нашим целям. Нам нужно жизненное пространство для самих немцев, а как вы представляете себе их переселение на эти земли, если аборигены будут вооружены? Подумайте немного, и вы поймете, что это невозможно. Мы хотим построить на Украине асфальтированные дороги вместо грязных ям, в которых сейчас застревают даже наши танки, мы хотим построить в Крыму санатории, куда немецкий слесарь сможет поехать на своем авто в отпуск, мы хотим заполнить города немцами, оставив славянам труд сельскохозяйственных рабочих, — как этого достичь, если у украинского полицейского будет висеть на шее автомат? Как я буду добывать в Кривом Роге и Запорожье марганец и прочие ископаемые, если шахты окажутся на территории чужого государства? Мне придется платить за это. Но что тогда скажет немецкий солдат? Он скажет: мой фюрер, а во имя чего я воевал?

Розенберг попытался пойти другим путем.

— Мы могли бы начать с балтийских земель, тамошние масштабы поменьше, конечно, и помощь, которую они могут оказать, не столь велика, но если эксперимент себя оправдает, мы можем расширить его на Украину и другие оккупированные территории.

— Балтийские земли? Разве вы сами, Розенберг, не говорили мне когда-то, что эстонцы и латыши ненавидят немцев?

— Видите ли, мой фюрер, в начале двадцатых годов они действительно ненавидели балтийских немцев, поскольку считали нас виновными в том, что им в свое время не удалось создать собственного государства и населенная ими земля попала в руки тевтонского ордена. Но теперь ситуация изменилась, большевистский террор породил в них смертельную ненависть к русским, к нам же они относятся как к спасителям, вам наверняка рассказывали, как они встречают наших солдат с цветами…

Ноздри Гитлера зашевелились, что означало, что он польщен.

— Сколько их?

— Латышей примерно два миллиона, эстонцев — один.

— А германизировать их представляется возможным?

Розенберг немного подумал.

— Всех вряд ли, но какой-то процент — да. Латышей, наверное, около половины, а эстонцев и на все три четверти. В них немало немецкой крови, сами знаете, право первой ночи…

— А они арийцы?

Это был неприятный вопрос.

— Латыши — да, эстонцы — нет, они финно-угры.

— Жаль.

Гитлер еще некоторое время постукивал костяшками пальцев по столу.

— Нет, Розенберг, все-таки нет. Гиммлер собирается переселить в Эстляндию голландских немцев, а что будет, если мы до того создадим там, как вы предлагаете, образование, напоминающее национальное государство? Нет, сперва германизация, потом независимость.

Зачем уж тогда независимость, подумал Розенберг с грустью, но промолчал — его аргументы были исчерпаны.

Но именно в тот момент, когда ему показалось, что все кончено, Гитлер вдруг сказал:

— Хотя, кто знает, возможно, вы в чем-то правы. Думаю, может, действительно имеет смысл сохранить для этих народов некоторые реквизиты суверенитета. Что вы предложили бы в первую очередь?

Розенберг оживился и стал с энтузиазмом рассказывать про параллельные органы самоуправления, приготовления к основанию которых уже велись. Гитлер одобрил эту идею, так же как и ограниченное использование национальной символики, после чего Розенберг осторожно вернулся к украинской проблеме.

— На Украине мы тоже можем создать самоуправления, но со всем остальным там трудности, видите ли, в отличие от балтийских стран украинцы никогда не имели государственности, у них нет традиций, их надо еще сформировать. Нам нужно развивать их язык, чтобы они с большей уверенностью могли бы противопоставить себя русским…

С самоуправлением Гитлер опять-таки согласился, был даже готов освободить попавших в плен красноармейцев украинского происхождения, но что касается языка и культуры — Розенбергу был дан решительный отпор.

— Сначала выиграем войну, там будет видно.

Мнение Розенберга было кардинально другим — он полагал, что для победы в войне необходима помощь украинцев.

— Из Эстонии и Латвии нам много солдат не набрать, но украинцы — крупный народ, их больше тридцати миллионов…

В конце концов Гитлер сдался.

— Хорошо, Розенберг, мы дадим им независимость, но не сейчас, а лет через двадцать пять. До этого нам надо сохранить на Украине протекторат.

Это была небольшая, но все-таки победа. Остался еще вопрос Коха, но тут Гитлер оказался непреклонен, и Розенберг перестал спорить.

— Это все, что вы хотели со мной обсудить? — спросил Гитлер.

Розенберг ответил утвердительно, поблагодарил за доверие и попросил разрешения удалиться.

— Погодите. Выпьем кофе и продолжим. У меня к вам тоже есть дело.

Гитлер подал знак Ламмерсу, тот позвонил, и сразу в зал совещаний влетела целая стая девушек.

— Это мои секретарши, Розенберг, им здесь ужасно скучно, вот я и пользуюсь любой возможностью их немного развлечь.

Секретарши подали кофе, Гитлер подставил свою чашку и угостил всех, галантно передав по кругу блюдо с пирожными, которое притащил Борман.

Примерно через полчаса он отправил девушек восвояси.

— Продолжим, мой милый Розенберг.

И Гитлер стал говорить о том, как Сталин вскоре после начала войны отдал приказ депортировать всех поволжских немцев в Сибирь.

— Это развязывает нам руки, Розенберг. Теперь мы можем поступить с евреями таким же образом.

— Мы же не контролируем море…

Это именно он, Розенберг, некоторое время назад высказал мысль переселить евреев на Мадагаскар (правда, потом Риббентроп нагло присвоил эту идею). План, по его мнению, был наиэлегантнейший, все предыдущие депортации евреев, из Испании, Англии и других мест, остались в итоге безрезультатными, поскольку евреи просто переселялись в какую-то другую европейскую страну и начинали все с начала, обустраивались там, принимались давать деньги в рост, богатели и достигали все большего влияния… Какова их дальняя цель, Розенберг понял в Москве, во время кровавой вакханалии, которую евреи там устроили (русских среди организаторов революции было кот наплакал). Если раньше евреи были сосредоточены на деньгах, которых они добивались, не выбирая средств, то теперь они разоблачили себя, показав, что на самом деле им нужна власть — власть над всем миром.

На Мадагаскаре они были бы как следует изолированы, и заниматься только ростовщичеством им там никак не удалось бы, волей-неволей пришлось бы научиться и другим работам или, по крайней мере, их части, ибо убирать сортиры евреи все равно не будут, это они оставят аборигенам.

Но выяснилось, что у Гитлера совсем другие планы.

— На Мадагаскар мы их действительно отправить не можем. И к островам Северного Ледовитого океана у нас пока тоже нет доступа. — Эта идея тоже обсуждалась. — Но у нас теперь есть оккупированные восточные земли! Мы освободимся от евреев, переселив их в Прибалтику и на Украину.

— Война же, — сказал Розенберг скептически.

Работы и без того было выше головы, если еще начать возиться с евреями, то сколько на это надо потратить времени и людей? Придется строить новые гетто, концентрационные лагеря…

Он перечислил свои аргументы и заметил, что Гитлер занервничал.

— Так или иначе, но еврейский вопрос должен быть решен окончательно. В связи с этим я дал приказ собрать девятого декабря в Ванзее специальную конференцию.

С этим можно было согласиться. Соберутся, сделают вид, что обсуждают важный вопрос, и разойдутся, ничего не решив.

Он подумал, что теперь разговор уж точно окончен, но у Гитлера, кажется, было еще что-то на сердце.

— Это, конечно, страшно, Розенберг, но мы не можем остановиться на полпути. Сталин объявил партизанскую войну, это дает и нам карты в руки, мы можем в ближнем тылу обращаться с евреями посуровее. При малейшем подозрении — экзекуция. Но видите ли, в чем дело…

Они уже стояли, Ламмерс закончил вести протокол, Гитлер отпустил его, сам подошел совсем близко к Розенбергу, чего он обычно из-за своего маленького роста избегал, и стал приглушенно говорить что-то о Гиммлере, который недавно принял участие в одной из таких экзекуций и почти получил шок.

— Понимаете, Розенберг, слишком много крови…

Розенберг промолчал, не зная, что сказать: он был теоретиком, практическую сторону жизни знал плохо и вообще старался держаться подальше от всего «такого».

— Вы помните Брака?

Нет, Розенберг его не помнил.

— Это бывший шофер Гиммлера. Знаете, он проделал некоторые опыты с газом…

Гитлер еще некоторое время говорил про концлагери, газ и эвтаназию, но столь запутанно, что Розенберг никак не мог понять, что он имеет в виду. Может, в конце концов что-то и прояснилось бы, но прежде раздался негромкий стук в дверь, и тихо, как тень, появился Борман.

— Пора ужинать, мой фюрер.

Розенберг бросил удивленный взгляд на часы — пять часов пролетело незаметно.

Дождь стал сильнее, это был уже не такой приятный грибной дождичек, как в Берлине, а холодный ливень.

Если так пойдет дальше, то скоро выпадет снег, подумал он, идя рядом с Гитлером в сторону барака.

Гитлер снова словно читал его мысли, он стал вдруг лиричным, начал восхвалять храбрых немецких солдат, которые сейчас где-то в брянских лесах, невзирая на мерзкую погоду, бьют врага, но потом неожиданно сменил тему.

— А знаете ли, Розенберг, что у русских неподалеку от границы оказалось намного больше солдат и военной техники, чем мы предполагали? Объяснение, будто решение напасть на Россию мы приняли по соображениям превентивности, Геббельс придумал для остального мира, но теперь я стал думать, а что если Сталин действительно намеревался атаковать нас?

— Это не исключено, я вам всегда говорил, что цель большевиков — завое­вать весь мир.

— Да-да, я знаю, милый Розенберг, в том, что касается евреев, у вас больше опыта. Я видел только то, что коммунисты натворили в Мюнхене, и по сравнению с Россией это, конечно, мелочь. Но теперь с этим покончено. Военная техника, которую русские сосредоточили на границе, уничтожена, армия беспорядочно отступает. Путь на Москву открыт.

Дай Зевс, подумал Розенберг мрачно — у него опять заболела нога.

 

ПИРРОВА ПОБЕДА

Начиная с той минуты, когда на горизонте показались снежные вершины Крымского полуострова, и вплоть до отлета, все десять дней, Черчилля не покидало чувство, что он совершенно лишний. Он вообще был против того, чтобы ехать в Россию, дважды он там уже гостил, достаточно, пусть на сей раз Дядюшка Джо вылезет из своей норы, почтит своим присутствием Шотландию или Кипр, но Сталин опять увильнул, здоровье, видите ли, не позволяет. Ложь! Сталин просто знал, что дома и стены помогают, в том числе и в самом прямом смысле, то бишь честно служа интересам разведки. Рузвельта он заманивал мягким климатом, Черчилля возможностью сходить на могилу того герцога Мальборо, чьи кости лежали здесь с Крымской войны, — никогда бы Черчилль не проглотил такой примитивной наживки, но президент, несчастный осел, быстро уступил, словно не он стар и болен.

И результат? Сразу все пошло не так. Черчилля поселили на вилле Воронцова, где его в первую же ночь атаковала целая армия клопов. Ох, с каким аппетитом они его грызли, наверное, еще помнили вкус голубой крови. На помощь звать было некого, офицеры разведки спали непробудным сном после утомительного вечера, который они провели, охотясь на «жучков», нашедших убежище в стенах не без помощи людей, так что ему пришлось вступить в бой самому, и он сражался героически, но спать в таких условиях, конечно, не получилось.

Впрочем, это все Черчилль пережил бы, в конце концов у него был немалый опыт, в окопах Фландрии он имел дело с блохами, а в Индии и вовсе со змеями, говорить шепотом он тоже не считал ниже своего достоинства — опасность подстерегала с другой стороны, оттуда, где два вождя плебейских народов без всяких затруднений находили общий язык и топтались на нем, как на мешке картофеля. Уже в Тегеране Рузвельт и Сталин вместе издевались над его пристрастием к сигарам и прочими аристократическими замашками, теперь они еще более сблизились, буквально подружились. Черчилль долго и мужественно терпел изоляцию, в которой нежданно-негаданно оказался, но когда во второй день конференции стали обсуждать будущий мировой порядок и госсекретарь Стеттиниус вдруг бесстыдно заявил, что новой международной организации, долженствующей заменить Лигу Наций, следует взять под свою опеку колонизированные народы, он не выдержал. Дядюшка Джо и президент Рузвельт решили разорвать на куски Британскую империю, так это надо понимать?!

Это были уже не клопы — это были шакалы.

Он подпрыгнул и завопил:

— Никогда я не отдам ни пяди нашей территории, никогда!

Конечно, выходить из себя было нельзя, Черчилль понял это тут же, когда увидел, что вся мелкая сошка трех делегаций, советники и переводчики, навострили уши — сенсация, видите ли, о которой позднее можно будет рассказать в воспоминаниях, надо же, сам старик Черчилль потерял самообладание, но повести себя иначе он тоже не мог. Правда, Рузвельт сразу велел Стеттиниусу уточнить, что британских колоний тот в виду не имел, но Черчилль не мальчишка, чтобы не понимать — именно этим все и закончится. Да, он посадил господ Ганди и Неру за решетку, но что с того, когда война закончится, их все равно придется выпустить, и тогда, обнаружив, что их поддерживают такие великие державы, как США и СССР, они совершат давно запланированное преступление и провозгласят независимость Индии. Это было приметой эпохи — Англия потеряла свое значение, ее армия по сравнению с Красной или пентагоновской была ничтожна, они уступали американцам даже на море!

И все же со стороны Рузвельта это было ударом в его, Черчилля, широкую спину — предпочесть плебейскую солидарность англосаксонскому кровному родству. Конечно, все дело в том, что Рузвельт дрожал за каждого убитого американского солдата и был готов хлебать кислые щи, лишь бы угодить Сталину — а вдруг удастся вовлечь того в японскую войну. Черчиллю это было знакомо — разве сам он раньше не лебезил перед президентом, чтобы тот объявил войну Германии? Да, но где-то должна была пролегать черта, переступать которую Рузвельт поостерегся бы.

Оказалось, что этой черты нет.

Так намерение выступить по вопросу Польши единым фронтом, о чем они с Рузвельтом раньше как будто договорились, таковым и осталось, Сталин только зевал на протесты Черчилля, почему эмигрантов не допускают к выборам. Наконец Черчилль выложил свой последний козырь.

— Польша для меня — дело чести, мы начали эту войну из-за Польши.

Но наглый горец парировал его ход аргументом:

— На Россию дважды за этот век нападали с территории Польши, так что для нас это вопрос безопасности.

На прочую Восточную Европу Черчилль махнул рукой уже давно, в конце концов он ведь сам предложил осенью в Кремле поделить сферы влияния. Тогда они легко нашли общий язык, он получил Грецию и частично Югославию, Сталин остальное. И, надо признать, договоренность соблюдалась, когда коммунисты в Афинах подняли мятеж и Черчилль послал войска его подавить, Сталин повел себя как джентльмен, не вмешавшись в ход событий.

Что касалось балтийских стран, тут вообще не о чем было говорить, особенно после того, как те дискредитировали себя, вступив в войну на стороне Германии.

Но Польшу, Польшу он должен был получить! Если не целиком, то хотя бы в виде представительства в парламенте. Он попросил одну-единственную фракцию, разве этого много?

Оказалось — да, много.

И как Черчиллю теперь смотреть в лицо соотечественникам, когда те спросят: господин премьер, во имя чего же мы воевали?

Ответить — во имя демократии? Ну, массам заморочить голову этим аргументом можно, но в Великобритании осталось и какое-то количество думающих людей.

Войну начали, чтобы Германия не приобрела чрезмерного влияния на континенте — эта цель была достигнута, но какой ценой? Там, где раньше висел флаг со свастикой, теперь подняли красное знамя. В Польше в том числе.

Рузвельт этого не понимал — а может быть, понимал и посмеивался. Ибо в отличие от Великобритании США действительно вышли из войны победителями, их значение в мире неимоверно возросло, и вскоре они могли начать собирать дивиденды с этого капитала.

Черчиллю же пришлось строить хорошую мину при плохой игре. Да, конечно, когда война закончится, он выйдет на улицы Лондона, поднимет руку и сделает пальцами знак V — но что он при этом будет чувствовать? Наверное, то же самое, что сейчас, — отвращение.

Потому он вздохнул с облегчением, когда эта идиотская конференция наконец закончилась, съездил вместе с Сарой в Севастополь, возложил цветы на могилу предка (если, конечно, это была та могила, большевики могли вполне выкопать ее месяц назад) и улетел домой.

Победа была близка, бои шли уже на территории Германии — но для него это была пиррова победа.

Перевод с эстонского Гоар Маркосян-Каспер

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»!
Поскольку все типографии остановились на месяц, мы не имеем возможности вывезти уже готовый тираж № 3 и разослать его подписчикам. То же самое очевидно случится и с апрельским номером, который должен был печататься в эти дни. Пока что оба номера мы полностью вывешиваем на сайте «Звезды» и в ЖЗ. Как только типографии возобновят работу, мы вас оповестим. В любом случае все выпуски журнала за этот год будут подготовлены. Сейчас редакция работает над майским номером.
С надеждой на понимание
Редакция «Звезды»
Презентация новой книги Елены Дунаевской "Входной билет" переносится.
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Подписку на журнал "Звезда" на территории РФ осуществляют:

Агентство РОСПЕЧАТЬ
по каталогу ОАО "Роспечать".
Подписной индекс
на полугодие - 70327
на год - 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.
Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru