ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

 

Ольга Покровская

Ключ от дома

Татьяна Дмитриевна проснулась от стука в калитку и нетерпеливого звяканья щеколды. Испуганно приникла к окну, за которым бледнела низкая облачность, — одинокой, ей постоянно мерещилось, что в дом лезут налетчики и грабители, — но, разглядев сквозь голые ветки розовую курточку, поняла, что дочь азартно дергает затворы. Спокойствия это обстоятельство Татьяне Дмитриевне не прибавило, потому что Саша должна была в это время находиться в Москве: либо на работе, либо в съемной комнате, на пару с соседкой. А оказаться ранним утром, когда не ходили электрички, дома — для этого требовались серьезные причины, и Татьяна Дмитриевна подозревала, что они не радостные. Поэтому она, накинув тужурку на ночную рубашку, побежала к калитке в тапочках и, вместо привета и улыбки, встретила дочь тревожным вопросом:

— Ты чего? Уволили?

Лихорадочное Сашино выражение и остановившиеся водяные глаза ей не понравились.

— Мне в вечернюю, я на машине… Мам, я есть хочу!

Саша увернулась от расспросов и побежала в дом. Татьяна Дмитриевна шла за ней по пятам и бормотала:

— С ума сошла! Среди ночи!..

— Успокойся, мам, — не на чужой, Милкин дядя бочки вез в огород, я с ним.

Татьяна Дмитриевна повесила Сашину куртку на вешалку и усадила дочь за стол, продолжая недоуменно бормотать:

— Кто такой Милкин дядя?.. Может, хуже чужого…

Саша не отвечала на материнские нотации, а смеялась, и это тревожило Татьяну Дмитриевну. Она скорой рукой смешала тесто в эмалированной миске, поставила перед дочерью горячие оладьи и спросила в упор:

— Рассказывай. Что стряслось?

Саша размазала растекшуюся сгущенку, собралась с духом и выпалила:

— С Женей встречалась. Вчера…

Татьяна Дмитриевна взялась за сердце.

— Ох… — только и выговорила она.

Женя был горячей и единственной Сашиной любовью. Им она жила, за ним в свое время подалась в Москву, не смущаясь ни его абсолютным равнодушием, ни наличием любимой жены и сына.

— Мама! — взмолилась Саша. — Порадуйся за меня! Я же к тебе, я же сразу…

Татьяна Дмитриевна нахмурилась, внимательно изучила Сашино лицо и вынесла вердикт:

— Ты не ко мне приехала. Идиоткой-то меня не считай.

Она поджала губы. Личная жизнь дочери казалась Татьяне Дмитриевне неправильной, но на этом огорчения не заканчивались — она была уверена, что Саша приехала не домой, не к матери, а к призраку брата-близнеца, который терзал ее с детства странной привязанностью. Эту стыдную тайну семьи Татьяна Дмитриевна, как могла, скрывала от окружающих и от этого мало общалась с подругами, забросив старые знакомства. Если в детстве чудачества дочери еще могли сойти за милую возрастную шалость, то теперь Саша была взрослая, и всерьез объяснить людям, что она разговаривает с покойным братом, было неловко. Покачав головой, она вышла из кухни и принялась собираться — скоро надо было на работу. Когда Саша допивала чай, она вернулась одетая и готовая.

— Ешь, и пойдем, — сказала она решительно. — Как раз на электричку успеешь.

Саша растерялась.

— Мам, я… Может, я отдохну?..

— Одну не оставлю, — возразила Татьяна Дмитриевна. — А мне на станцию пора. — Она вспомнила: — Семена привезла? Которые Лена обещала?

Саша покраснела.

— Мам, забыла.

— Я же говорю, — вздохнула Татьяна Дмитриевна. — Ты обо мне не думала.

Она отвернулась от слез, выступивших на Сашиных глазах. Дочь взяла тетрадный лист со списком, куда Татьяна Дмитриевна заносила текущие дела и необходимые покупки, и произнесла с упреком:

— Мам, может, ты меня в свой список добавишь?

— Добавлю, — пообещала Татьяна Дмитриевна. — Когда дурь из головы выбросишь.

Она вывела дочь на улицу и заперла калитку. Саша дрожала от обиды, но не возражала. На углу им встретилась соседка баба Аня, которая сообщила:

— Татьян, участковый чего-то заходил вчера. Искал тебя.

Оставшийся путь Татьяна Дмитриевна шла рядом с Сашей, но уже не думала о дочери, а гадала, зачем приходил участковый. Опять что-то с сыном Лешей? Еще она вечно боялась, что отберут дом. Примут закон — и отберут. Сначала они двигались по выбитому асфальту, вдоль черных канав, оскобленных граблями, мимо заборов из штакетника с ромбовым узором, но обитатели домов безмятежно спали, и было непохоже, что кого-то норовят обездолить. Потом вошли в центр городка. Когда переходили проспект, где
в окружении ранних зевак пребывала легковушка, влетевшая ночью в фонарь, Татьяна Дмитриевна подумала, что хотя бы этого с Лешей из-за отсутствия прав не случится, — но похолодела от ужаса, представив, что спьяну сын легкомысленно сядет за руль, не вспоминая о правах.

На станции она проводила дочь до перрона, но, только мать ушла, Саша скользнула к краю платформы, слезла на пути и вернулась в город. Через пятнадцать минут она, в запущенном панельном подъезде, стучала в квартиру тетки, Натальи Дмитриевны. За дверью чертыхались, возились, тявкала и скребла по полу собака. Наконец растрепанная тетка открыла и, в отличие от матери, сердечно обрадовалась племяннице:

— Ба, какие люди! Сто лет не виделись, пропащая душа! Проходи, проходи… Славик! — крикнула она сожителя. — Сходи винца принеси, гости.

— Рано еще, — солидно отозвался юный теткин сожитель, младше ее на пятнадцать лет. — Десяти нету.

— Да ладно! Такие правильные… Ну, пивка принеси.

— Не надо, теть Наташ, — возразила племянница, входя. — Мне вечером на работу.

— Господи, всем на работу. Ничего в жизни, кроме работы, не видите. Бездушные вы люди.

Она принялась тискать и целовать собачонку.

— А мы с Масиком душевные! Верно, Масик? Поцелуй мамочку, солнце мое!..

Масик сучил тонкими ножками, повизгивал и вырывался.

— Теть Наташ, — спросила Саша, — у тебя ключей от нашего дома нет?

Тетка насмешливо ухмыльнулась.

— Что, выставила мать? Железная она женщина, не разжалобишь. Нету у меня ключей, дорогая. Разве мать твоя кому-нибудь ключи даст? Скорее рак на горе свистнет. Верно, Масик?.. Не зря на железной дороге работает. Все в жизни — как по рельсам ходит. Ни влево, ни вправо. Она покормила тебя? Хоть это. — Тетка, избавленная от необходимости разыгрывать радушную хозяйку, принялась снова тискать собачонку. — А как поедешь, когда мать на вокзале? Живо засечет, у нее глаз — алмаз. Мимо нее муха не пролетит…

— Я автобусом.

— А-а. Ну, Славик проводит. Славик!..

Выглянул сопровождаемый зудением старенькой бритвы Славик. Пока Наталья Дмитриевна, роняя кастрюльки, опрокидывая пакеты и спотыкаясь о табуретку, приготовила для спутника жизни чашку растворимого кофе, тот успел побриться, привести себя в порядок и перекусить. Тетка, совершив тяжелый труд, вернулась к четвероногому любимцу, который охотно лизался с владелицей, вызывая у Саши приступы тошноты. Выйдя со Славиком на улицу, племянница оторопело косилась на подтянутого парня и гадала, что связывает его с видавшей виды неумехой.

— Надо же, — проговорила она вслух. — Как тетя Наташа не ревнует?

— В смысле? — не понял Славик, нахмурив брови. Он не отличался сообразительностью. — К кому?

Саша улыбнулась. После свидания с Женей она чувствовала себя красивой, неотразимой и не понимала, как рядом с ней не падают на колени от обожания, а топают вразвалочку, равнодушно поглядывая по сторонам. Ей казалось, что весь мир ее любит, и она себя любила больше всех.

— К молодым. Ко мне, например.

В Славиковом голосе прозвучало сожаление:

— Дурочка, — вздохнул он. — Ты не молодая, ты маленькая. Разве возраст — главное?

— А что главное?

Славик подумал и изрек:

— Не это.

И замолчал. Не дал себе труда входить в разъяснения о чем-то сугубо важном, ведомом ему одному с головокружительной высоты собственного опыта. Саша, не получив отклика, на минуту забыла о его существовании. Она шла как по струнке, вдыхала будоражащий весенний воздух с запахами первой травы и чувствовала обжигающие взгляды окружающих, которые, ползая по улице на сонном утреннем автопилоте, моментально просыпались, проникаясь ее победной осанкой и ликующим видом. Славик довел ее до автостанции, сунул руки в карманы и невозмутимо отправился напрямую через площадь, а Саша мечтательно заулыбалась и побежала к автобусу.

 

Сменившись, Татьяна Дмитриевна пошла не домой, а к сыну. Несколько раз она звонила ему с работы, но телефон не отвечал. Татьяну Дмитриевну это не удивило — она представляла, что, наверное, устройство связи давно разряжено и лежит, забытое, под столом или в ванной.

Чем больше Татьяна Дмитриевна отдалялась от станции, чем ближе оказывалась сыновняя двухэтажка, тем сильнее ощущались неудобство и тоска. Знакомые посмеивались над Татьяной Дмитриевной, иронизировали по поводу ее тяги к трудовой деятельности, но она успокаивалась на работе, а в частной жизни задыхалась и судорожно глотала воздух, как выброшенная из воды рыба. К нервозности, присущей ее трудовому процессу, Татьяна Дмитриевна притерпелась, потому что все это было проходяще и не трогало за живое. Ей нравилось ощущение порядка: поезда ходили по расписанию, действия совершались по инструкциям, и над маленькой станцией нависали крылья огромной организации, в которой чрезвычайные происшествия устранялись, а любая неустойчивость включала невидимый механизм, и после длительного скрипа колес и движений маховиков все приводилось в норму. Но только Татьяна Дмитриевна покидала станцию, как оказывалась беззащитной на чужой территории, где не было ни логики, ни правил, все шло наперекосяк, и с детьми случались постоянные беды, а Татьяна Дмитриевна не понимала — отчего.

Перед домом, где жил сын, она постояла, разглядывая страшноватое кирпичное здание с ободранной штукатуркой. Дом был погружен в уныние серо-болотных оттенков, и Татьяне Дмитриевне пришло в голову, что лучше бы эту штукатурку ободрать совсем, помыть кирпичную кладку… и что, живя в такой депрессивной трущобе, неудивительно запить. Даже занавески на всех окнах были старые, линялые… только на балконе второго этажа сушилось ярко-оранжевое полотенце.

Дверь в Алешину квартиру оказалась незакрытой, но Татьяна Дмитриевна, справляясь с испуганным сердцебиением, замерла на пороге, робко стуча по дверному полотну. Было тихо, внучкина возня не слышалась. Невестка Юля вышла в байковом халате, рявкнув:

— Кто там еще?

Увидела Татьяну Дмитриевну и скривилась.

— А, здрасте

Повернулась и ушла — войти не предложила. Татьяна Юрьевна вошла сама, несмело продвинулась за Юлей до кухни и спросила:

— Мой-то… где?

Юля раздраженно сдула с лица прядь.

— Где ему быть, пьяный лежит!

Разгоряченная Юля, нависая над полной раковиной, мыла посуду. Одного взгляда Татьяне Юрьевне было достаточно, чтобы понять две вещи: во-первых, посуда накапливалась в доме с неделю, не меньше. И во-вторых — Юля по-прежнему экономила на мыле. Татьяна Дмитриевна, глядя, как невестка скребет посуду грязной тряпкой, каждый раз морщилась — откуда? Вроде из семьи приличной, работящей… сватья — рукодельница…

— А Настя? — заикнулась Татьяна Дмитриевна про внучку, но тут же пожалела.

— Настя? — Юля повернулась к свекрови и уставилась свирепыми глазами. — Вам-то что Настя? Есть у меня силы на ребенка? У меня мужик — только знаешь, что задницу ему вытирать!

Юленька, я не отказываюсь… — пробормотала Татьяна Дмитриевна. — Когда я не в смене, возьму с удовольствием, ты же знаешь…

Юля в сердцах швырнула тряпку.

— Разведусь к чертовой матери! — провозгласила она, сверкая глазами. — И прав родительских лишу. Лучше никаких родственников, чем такие.

Юленька, его лечить бы… — попробовала вступиться Татьяна Дмитриевна.

— Сами и лечите! Я ему не нянька.

Татьяна Дмитриевна не стала пререкаться. Она отступила в комнату и услышала легкое похрапывание. Алексей какой-то бесформенной грудой лежал на диване, спал, пахло перегаром, и сердце Татьяны Дмитриевны сжалось от боли. Она хотела подойти к сыну, но ее опередила Юля — подлетела и ткнула пальцем:

— Полюбуйтесь! — Она хлестнула лежащее тело тряпкой. — Дрянь такая, сволочь!

Тело пошевелилось.

— Вставай! — кричала Юля. — Что валяешься, вон… мать на тебя поглядит! Вставай, кому говорю!

— Пошла вон! — взревел Алексей из глубины хмельного забытья.

Юленька, Юленька… — пробормотала Татьяна Дмитриевна, отступая. — Не надо. Подожди, протрезвеет — тогда…

Но Юля не слушала, и Татьяна Дмитриевна с тяжелым сердцем предпочла убраться. Когда она шла по улице, в сумке зазвонило.

— Таня, привет! — Это была младшая сестра Наталья. — Я на нашей улице…

— Что случилось? — передернулась Татьяна Дмитриевна, и ей представилось, что сносят дом.

— Ничего, — удивленно пропела сестра. — Я к Марине заглянула, она мне шерсти спряла… Дай заскочу? Ты далеко?

— Сейчас буду, — выдохнула Татьяна Дмитриевна.

Через десять минут она снимала внушительный замок с калитки, а Наталья Дмитриевна хвасталась, хлопая по клеенчатой сумке.

— Марина кобеля остригла… Славику пояс свяжу. Он штангист бывший, у него спина надорвана. Греть.

— Вроде свой кобель есть, — негромко удивилась Татьяна Дмитриевна.

Наталья Дмитриевна расхохоталась:

Масик? Что он мне, овца? Он мне как сын родной!

Татьяна Дмитриевна пожала плечами. Ее так огорчал собственный сын, что она не возражала против кощунственных сравнений.

— Подожди, — проговорила она, когда вошли в дом.

Пока Наталья Дмитриевна располагалась на диване, сестра взяла бумагу, где в нескольких графах были записаны покупки и работы, и вычеркнула строчку «гайка для гладильной доски». Достала гайку, которую получила у слесаря Миши, и завернула в полиэтилен взамен утерянной. Наталья Дмитриевна наблюдала за сестрой насмешливо.

— По бумажке живешь? — сказала она. — Говорила я сегодня твоей Сане…

— Саша заходила? — встрепенулась Татьяна Дмитриевна. — Вот зараза! Я же ее прямо на станцию доставила…

— Уехала, не волнуйся. Славик на автобус отвел. Ключ от дома спрашивала. Светилась прям от счастья. Любовь…

— Полно, — возразила Татьяна Дмитриевна. — Добро бы по-человече­ски. Ведь Женя этот за человека ее не держит. Что за радость? Даже если бы влюблен — не разведется никогда в жизни. Мало, что жена и ребенок. Там ведь квартира московская. Тесть богатый. А у тестя-то этого свой завод в Сибири, и мотаться ему туда не хочется, а может — без взвода охраны появляться не с руки. Они, может, специально для этого зятя и брали — безродного, безответного. И что ее ждет?

— Забери домой, — проговорила Наталья Дмитриевна весело. — Чего ж не заберешь?

Татьяна Дмитриевна вздохнула, поднялась и стала готовить чай.

— Учиться не хочет, — рассказывала она, наливая воду в чайник, протирая стол, нарезая хлеб и колбасу. — Работать негде. Официанток и без нее хва­тает — на грошовую зарплату. Вон, Вику из «Лагуны» чуть не зарезал псих какой-то. И хозяин их не лучше — обращается хуже, чем с собаками. А в «Елочке» свои, семейный подряд.

Наталья Дмитриевна покивала. Вику из «Лагуны» она помнила хорошо.

— К себе на станцию возьми.

— Взяла бы, — Татьяна Дмитриевна оживилась. — Олега Юрьевича бы упросила… и техникум — колледж — можно закончить. Может, не к нам — работа сменная в конце концов. Ни в какую… В ресторане жизнь красивая…

— А чего ты ее в дом-то не пустила? Опять — рвалась с Сашенькой советоваться?

Когда Татьяне Дмитриевне сообщили, что у нее близнецы, она предположила назвать их одинаково, парным именем, существующим в мужском и женском вариантах. Поэтому умершего брата-близнеца звали по умолчанию как сестру — хотя он не успел получить официального имени.

— Может, полечить ее? — несмело спросила Наталья Дмитриевна.

— Как полечить? — Татьяна Дмитриевна горестно покачала головой. — Нет у нас таких врачей. И что я ему скажу? Что она по любому поводу бежит разговаривать с покойным братом? Который умер двух часов от роду? Ну, посадят ее в смирительную рубашку и лекарствами обколют, будет овощ.

Наталья Дмитриевна подняла глаза, осматривая аляповатые обои.

— Где он здесь живет-то? — спросила она.

— Наверху, — Татьяна Дмитриевна указала на второй этаж. — Пойдет… на диван сядет… руку протянет… вон, говорит, Саша…

— Может, дом освятить?

— Полно, — произнесла Татьяна Дмитриевна укоризненно. — Что ты говоришь-то? Что это — нечистая сила? Сыночек мой… все-таки. Как я Саше в глаза смотреть буду?

Дурдом, — вынесла приговор Наталья Дмитриевна.

Некоторое время сестры молчали, и потом Наталья Дмитриевна вспомнила:

— Близнецов ведь даже в армию вместе служить отправляют, не разлучают. Видимо, половинки-то ей не хватает. Только сама говоришь — плохие советы он ей дает. Неправильные.

Неправильные… — печально подтвердила Татьяна Дмитриевна.

Она машинально придвинула бумажку, взяла ручку и вписала очередной пункт: «тесьма х/б». Подумав, вписала еще строчку: «столярный клей». Положила ручку, взяла снова и дополнила: «Взять у Юры».

— Отвлекись, — уничижительно произнесла Наталья Дмитриевна. — Потому с тобой и не советуется, что живешь по бумажке.

— Порядок, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Как без порядка?

Сестры обсудили хозяйственные вопросы, допили чай, и Наталья Дмитриевна собралась уходить. Татьяна Дмитриевна проводила ее до калитки и смотрела вслед, чтобы вмешаться, если кто-нибудь пристанет к сестре на темной улице. В детстве ей почти не встречались на улице ее родного городка посторонние лица, но со временем чужих становилось больше, и чужие были — чем дальше, тем страшнее, поэтому Татьяна Дмитриевна избегала выходить в темное время и запирала калитку на замок. Тревожно пахло гарью с полей, где жгли траву, и надвигались низкие облака, налитые синевой. Пока сестра не скрылась из вида, мимо Татьяны Дмитриевны прошел сосед, потом показался участковый, и Татьяна Дмитриевна вспомнила слова бабы Ани.

Фарид, — окликнула она. — Ты чего меня искал?

К участковому она обращалась по-приятельски с непродолжительных времен, когда ее покойный муж работал в мэрии.

Фарид остановился и сморщился в задумчивости. Почесал тонкий смуглый нос.

— Татьяна Дмитриевна, — ответил он не сразу. — Вы тут, на этом месте, давно живете?

Татьяна Дмитриевна вздрогнула от страха, что придут выселять.

— С рождения, — пробормотала она. — А зачем?..

Фарид не ответил зачем. После паузы он продолжал расспросы:

— Как улица раньше называлась?

— Когда-то — Вознесенская… — вспомнила Татьяна Дмитриевна. — Бабушка рассказывала: храм стоял Вознесения — во-он там… где магазин сейчас, на том фундаменте. Потом была — Коминтерна… а потом в Комсомольскую переименовали.

— Коминтерна? — оживился Фарид. — А у вас дед на войне погиб?

— Без вести пропал, — удивилась Татьяна Дмитриевна.

— Деда как звали? Сергей Яковлевич? А фамилия?..

— Что? — поразилась Татьяна Дмитриевна, проваливаясь в глубокое прошлое, где были живы бабушка, мама и папа, и где на стене висели пожелтевшие фотографии деда и прадедов. Потом, когда муж Татьяны Дмитриевны обновил и перестроил дом, фотографии исчезли и на стены не вернулись.

Фарид потоптался и эмоционально шмыгнул носом.

— Нашли вашего деда. Опознали.

— Господи! — воскликнула Татьяна Дмитриевна. Ей в первую минуту пришла мысль о дополнительных хлопотах. Она редко вспоминала о предках, потому что семейные неприятности заслоняли ей исторические легенды.

— Завтра в администрацию позвоните, — сказал Фарид. — Из того поискового отряда парень в нашем городе живет. Он вещи привез.

— От кого? — не поняла Татьяна Дмитриевна. — Какие вещи?

Фарид снова шмыгнул.

— Не знаю.

— Ехать куда-то надо? — крикнула Татьяна Дмитриевна вслед, но Фарид топал дальше. К тому времени уже стемнело, и в круглосуточном магазине, стоящем на церковном фундаменте, погасили окна. У соседей тоже не светилось. Татьяна Дмитриевна опасливо осмотрелась и закрыла калитку на замок.

 

В мэрии она рисковала потерять время, пока посторонние люди с оторопью на лицах вникали — что ей, собственно, надо. Но нашлись знакомые, которые по старой памяти нажали на скрытые рычаги, и скоро у Татьяны Дмитриевны оказались на руках и адрес, и телефон, и устные комментарии, что следовало, конечно, провести официальное мероприятие, но праздник все равно прошел, забот много, а раз случилась оказия — пускай разбирается сама.

Старая память, пригодившаяся в мэрии, была связана с недолгой работой в начальственном гнезде ее покойного мужа. Попал он туда случайно, на волне всеобщей неразберихи, когда менялась власть, городок бурлил и ни­кто не понимал, что происходит. Некоторые ушлые ребята вспомнили, что Виктор Геннадьевич — чудесный мужик, общительный, веселый, словом, душа компании — подходит на роль своего человека. Виктора Геннадьевича хватило ненадолго, до первого инфаркта, который оказался фатальным. И ничего Виктор Геннадьевич толком не успел, выгод не получил, золотых гор не огреб, только подновил старенький дом, который теперь казался самым ро­скошным на их улице. Это обстоятельство вызывало у Татьяны Дмитриевны леденящий страх, что кому-нибудь приглянется ее одинокое обиталище или землю, не дай бог, продадут, а жильцов выгонят на все четыре стороны. Наблюдая со стороны шатания районной администрации, она уже ничему не удивлялась и верила в любую фантастику, а рассчитывать после смерти мужа ей было не на кого.

Дозвонившись и назначив встречу, она робко направлялась по указанному адресу. По дороге пыталась извлечь из памяти какое-нибудь упоминание о деде, но в сухом остатке, к стыду Татьяны Дмитриевны, оказались жалкие крупицы. Только то, что бабушка называла пропавшего мужа неизменно по имени и отчеству и говорила, что был он ревнивым и не позволял супруге ни пудриться, ни красить губы. Внучка устыдилась небрежения дедушкиной судьбой и готовилась оправдываться — неизвестно перед кем. Вдруг ей устроят экзамен? Вдруг встреча обернется вечером памяти, как перед детишками в школе? И предстоящий визит тяготил, не шли из головы тоскливые мысли об Алексее и Саше, и все было некстати, но отлынивать неприлично, потому что многие уже знали про семейное событие, и следовало являть энтузиазм.

Над зданиями главной улицы — школой, библиотекой, бывшим домом культуры — бежали легкие облака, и под ногами было сыро, и щемяще дуло весной. Вот-вот должны были распуститься почки. Некий Игорь жил на третьем этаже, Татьяна Дмитриевна позвонила, и седой мужчина провел ее в комнатку, где за компьютером сидел плечистый парень в камуфляжной футболке, с перевязанной рукой. Когда тот поднял круглое дружелюбное лицо, Татьяна Дмитриевна сразу успокоилась и поймала себя на завистливой мечте — чтобы Алексей смотрел бы на нее так же трезво и весело. Ей сделалось комфортно, и, присев на предложенный стул, она приветливо и фамильярно спросила у незнакомого ей человека:

— Руку-то повредил… там?

И снова застыдилась, что кто-то во вред здоровью занимается ее дедушкой, а неблагодарной родственнице он даже не приходил на память.

Игорь спокойно заулыбался. Зубы у него были неровные, желтоватые.

— Нет, там безопасно.

— Местная специфика, — недовольно поведал седой мужчина, который сел тут же, на диван. — Лезет куда не надо.

— Чурки порезали, — пояснил Игорь с лукавой застенчивостью. — К девчонкам приставали. Помял немножко… а они с ножом…

— Говорил дураку, — пожаловался седой, обращаясь к Татьяне Дмитриевне. — Нельзя со зверьем связываться. Они скажут: один на один, а придут десять и с ножами.

Татьяна Дмитриевна несмело покивала. Седой смотрелся сурово и внушительно: крепкая фигура, деформированная возрастом и работой… майка с пятнами машинного масла. У него были седые брови, седые ресницы, и только глаза сохраняли молодой оттенок благородного шоколада.

— Ладно, — Игорь потер нос здоровой рукой. — Не горло же порезали.

— Еще не хватало.

— Это неинтересно, — отрезал Игорь, заканчивая какой-то их давний спор, а Татьяна Дмитриевна не знала, радоваться или огорчаться тем, что ее сын последние лет пять ни за кого не заступался и не лез в конфликты, а кон­фликты, спровоцированные пьянством, искали его самого.

— Все тебе неинтересно, — пробурчал седой, а Игорь поднялся и полез в картонную коробку, стоящую на книжной полке. Татьяна Дмитриевна напряглась, опасаясь неизвестного.

— Думали на захоронении вручить, торжественно, как обычно, — сказал Игорь, поднимая крышку. — Но это когда люди за тысячу километров едут. А в одном городе, рядом…

— Совпадение, — робко сказала Татьяна Дмитриевна. — Надо же.

Седой, кашлянув, грустно вставил:

— Совпадения, знаете, бывают… невероятные. У них в прошлом году парень бойца поднял с медальоном — и в тот же день его деда откопали под Тулой. Вот так.

Игорь посмотрел на седого непонимающе, потом так же на Татьяну Дмитриевну и сказал:

— Какие совпадения, дивизия у нас формировалась. По ней и работали.

В его руках оказался полиэтиленовый пакет, на который Татьяна Дмитриевна косилась оторопело, не представляя, что за жуткие предметы внутри.

— Захоронение-то… где? — спросила она, зацепившись за термин. — Где похоронили?

— Не хоронили еще. В июне — всех, кого за лето поднимем. Хоронят за счет местной администрации, поэтому раз в год.

— За счет! — возразил седой. — В Карелии плиту сами делали.

Татьяна Дмитриевна не понимала. Она постеснялась задавать вопрос, где же сейчас тело дедушки… или не тело — что от него осталось…

— Первый опознанный в этом году, — продолжал Игорь, ероша светлые волосы, — чтобы занять чем-нибудь руки. — Вообще-то по санитарным ямам работаем, там безымянные больше…

— Санитарные? Это что? — спросила Татьяна Дмитриевна.

— Ну, поля освобождали под пахоту — трактором в яму сгребали…

Татьяну Дмитриевну передернуло — она по-другому рисовала себе картину благоговейного отношения к павшим со стороны освобожденного населения.

— Случайно металлоискателем прошли. Он один был. — Игорь нахмурился и посмотрел Татьяне Дмитриевне прямо в лицо. — Отход прикрывал.

— Металлоискателем поле не пройдешь, — солидно вставил седой, которого тянуло поговорить. — Площадь огромная. А то бы много обнаружили.

— Не всегда, — возразил Игорь. — Хорошо, если металл. А тогда — тоже случайно — из окопа человека подняли, при нем из металла был только штык… к палке привязанный.

Седой горестно крякнул и опустил голову. За его спиной темнел, отсвечивая лаком, старый сервант, где в дальнем углу стояли приметы прошлого благополучия — хрустальные бокалы, но ближнее место на полках заняли вещи уже совершенно другого образа жизни: алюминиевая кружка, охотничьи ножны, фляжка.

— Отход? — спросила Татьяна Дмитриевна и покосилась на седого. — Почему?

Игорь охотно объяснил.

Ну… человек здоровый, крупный. Полный боекомплект. И, похоже, сдаваться не собирался. — Он засомневался, но продолжил: — В ногах чайник был, крышка запаяна, и до половины тол. В носике — остаток шнура. Взорваться хотел. Не смог.

Татьяну Дмитриевну словно ударило.

— Пулей убило? — спросила она, сглотнув.

Ей было странно, что человек с такими ясными глазами, чистым лицом и стеснительной улыбкой спокойно произносит слова, от которых у нее мурашки ползли по коже.

— Видимо, артиллерия работала. Ребра переломаны в крошку. Это обычно — когда взрывы.

Татьяне Дмитриевне стало так неестественно и страшно, что она застыла. Казалось, все просто: никто ее не экзаменовал, никто не журил, но она бы предпочла официальное мероприятие и формальный выговор. Она не предполагала, что рассказом о дедушке ей сделают больно. Тем временем Игорь, ковыряя широким ногтем, развязывал пакет.

— Ложка была подписана, — сказал он довольно. — Котелок обычный был, не подписан, только ложка…

Он выложил на полированный стол побитые землей и коррозией предметы: ложку, ключ и маленький кругляшок, к которому Татьяна Дмитриевна взволнованно пригляделась, но не идентифицировала.

— Ферзь, — пояснил Игорь. — От шахматного набора, дорожного. В кармане лежал.

Татьяна Дмитриевна подалась назад, и Игорь, истолковав ее ужас по-своему, придвинул к ней предметы.

— Это личные вещи, — сказал он успокоительно и как-то ласково. — Личные — родственникам отдаем. Казенные обычно не интересуют. — Проследив ее взгляд на изъеденный ключ, он добавил: — От дома, наверное.

Татьяна Дмитриевна не шевелилась, и Игорь, прерывая паузу, сказал:

— Это вам.

Татьяна Дмитриевна все не решалась прикоснуться к вещам, оставшимся от дедушки. У нее было странное чувство — абстрактные размышления о героизме, долге, судьбе оборачивались конкретной материей: кривой ложкой с нацарапанной фамилией… случайно забытой шахматной фигуркой… ключом от дома. Комок подкатил к горлу, и руку жгло, словно предметы были раскаленные. Заметив ее замешательство, Игорь сгреб все обратно в пакет.

— Возьмите, — сказал он. — Извините, я бы сам занес. — Он сладко потянул могучие плечи, обтянутые трикотажем. — Просто в Москву завтра мотануться надо, я спать лечь хотел…

При упоминании о Москве пред Татьяной Дмитриевной возник ее фирменный список дел и покупок, она очнулась, вернулась к действительности и приняла пакет — судорожно сжав горловину. Ей очень захотелось поговорить про что-нибудь обыденное, из нормальной человеческой жизни.

— В Москву? Может, я с дочкой созвонюсь, она семена подвезет? А я бы зашла, взяла. Они легкие — пакетик маленький. Время проходит, сажать надо, а она никак…

— Можно, — сказал Игорь охотно. — Пожалуйста. — И Татьяну Дмитриевну снова кольнула зависть, потому что Алексей любое, даже самое ни­чтожное дело умудрялся превращать в проблему.

Они обменялись телефонами и явками, и Татьяна Дмитриевна, не зная, что сказать на прощание, выговорила:

— Как вы этим занимаетесь. Жутко…

Седой вскинул голову и изобразил назидательную мину.

— Как сказано? — заявил он. — «Война не окончена, пока не похоронен последний солдат».

— Да… — согласилась Татьяна Дмитриевна. — Война не окончена…

Она шла по улице понуро, с печальным чувством. Легкая морось была благодатной и теплой, гуляющая молодежь даже не накидывала капюшоны на головы, но Татьяна Дмитриевна не обращала внимания на дождик, трогавший лицо. Вспомнились бабушкины рассказы о послевоенной нищете и как прогибались доски полугнилого пола в их неухоженном доме — до ремонта, учиненного Виктором Геннадьевичем — а дедушка, видите ли, и сдаваться не собирался. Но ключ хранил… Видимо, надеялся вернуться… отпереть дверь… войти неожиданно.

У калитки Татьяна Дмитриевна пересилила себя и взяла ключ в руку, пытаясь вспомнить, какой был раньше замок, и тот ли это ключ. Не вспо­мнила, либо замок меняли неоднократно. Теперь дедушка не вошел бы по-хозяйски.

Она вошла в дом, хотела позвонить Наталье Дмитриевне, но раздумала — не было настроения. Выложила ложку, изучила подпись — фамилия была дедова, а почерка она не знала. С удивлением вспомнилось, что не сохранилось писем — то ли не успели получить, то ли выбросила бабушка… то ли она сама недосмотрела при ремонте, и где-то они были — а теперь нету. Рядом с ложкой лег ключ. Последним Татьяна Дмитриевна осмотрела ферзя, едва не понюхала. Обнаружила, что много лет не доставала шахматы — она играла плохо, и не с кем было. Виктор Геннадьевич любил баловаться с соседями, но к шахматным способностям жены он относился с иронией. Татьяна Дмитриевна достала лестницу, залезла на антресоль, достала запылившуюся доску. Расставила фигуры. Изучала ферзя, не решаясь сделать первый ход. Пригорюнилась и заплакала от жалости — ей представилось, какую муку должен был принять дедушка, здоровый молодой человек, полный жизни… один в грязном земляном окопе, с чайником взрывчатки… и отчаянной решимостью не сдаваться. За что? Почему все так страшно в их семье? Почему погиб дедушка? Почему умер Виктор? Почему — Сашин братик-близнец? Почему пьет Алексей? Почему несчастлива Саша?.. Вдруг ее передернуло. Она отчетливо поняла, что не одна и кто-то присутствует в доме. Обернулась — за спиной были пустые диваны, шкафы, зеркало, гладкий пол, который она вымыла накануне. И все-таки не было сомнений, что кто-то рядом.

Незримое присутствие Татьяну Дмитриевну не смутило — враждебным силам в ее доме места не было, а дорогим душам она была рада. Ей случалось завидовать Саше, которая безошибочно чувствовала брата и умела с ним взаимодействовать, а у трезвомыслящей Татьяны Дмитриевны не выходило. Она подумала, что это ее сын обнаружил свое нахождение в доме — может, был недоволен, что Саше не дали с ним пообщаться? Но потом Татьяна Дмитриевна задумалась и решила, что с равным успехом это может быть и Виктор Геннадьевич, и ее родители… даже убиенный дедушка мог проникнуть в дом вместе со сбереженным ключом. Во всяком случае, от призрака исходило дружелюбие, и этого было достаточно.

Она прислушивалась, принюхивалась и осваивала новое для себя ощущение, когда позвонила сменщица Валя, занимавшая пятьсот рублей, и попросила отсрочить возврат. Но Татьяна Дмитриевна и не чаяла получить деньги раньше получки, так что легко согласилась. Ее интересовало другое.

— Александра-то в твое время не появлялась? — спросила она, стараясь скрывать тревогу и делая вид, что речь идет о незначащих пустяках. — Ты смотри… если чего, мне сразу.

Но циничную Валю трудно было обмануть — она прекрасно понимала ситуацию на расстоянии и через телефонные провода.

— Блажит? — выпалила она понимающе и с какой-то даже обидной издевкой. Татьяна Дмитриевна нехотя созналась.

— Никак от Жени не отважу. Беда. Я уж думала — к матери его пойти.

Татьяна Дмитриевна отчего-то была уверена, что Валя сейчас неслышно хихикает, хотя в трубке не было посторонних шумов, только слова разговора.

— К Люське-то? Не ходи. Он и не видит ее, не общается. Да и толку. Она им не занималась сроду, так чего сейчас-то?..

Слова у разбитной сменщицы вылетали бойко, с перестуком, как горох в миску, и Татьяне Дмитриевне мнилось в ее интонациях бездумное злорадство — над ней самой, над Сашей, над Женей, над Люськой.

— Странная она какая-то, — нейтрально согласилась Татьяна Дмитриевна.

Женина мать — Люся — работала бухгалтером на автобазе, страшно кичилась высшим образованием, увлекалась азиатскими системами или диетами — и вечно плакалась на отсутствие личной жизни. Сын в ее мире с рождения занимал мало места.

— Не знаю тогда, — вздохнула Татьяна Дмитриевна. — Может, к тестю его поехать?..

Пока она раздумывала, Валя присвистнула.

— Сдурела? Ты знаешь, что это за человек? Может, голову открутит и не поморщится. У бизнесменов это легче легкого. Это если он бизнесмен. А то просто бандит.

Татьяна Дмитриевна сокрушенно кивнула. Такого исхода она, конечно, не желала.

— Руки опускаются…

Это был тупик, и ей захотелось поговорить о более интересном.

— Послушай. А у тебя дед воевал?

Валя разразилась легким смешком, и Татьяне Дмитриевне привиделось, как она корчит сморщенную рожицу.

— Шут его знает. Бабка-то в разводе была. И знать не хотела, где он шляется. Всю жизнь от мужиков шарахалась как от огня. Такую память оставил.

— А кто-нибудь… в семье?

— Да кому? Бабушкин брат — так его не призывали. Он же у нас поезда водил. БрЛня была.

Татьяна Дмитриевна подавила язвительные мысли, вспомнив, что у Ва­ли — точно — вся семья связана с железной дорогой. Заслуженная дина­стия, и какой-то пращур служил обходчиком еще при царе. Таких людей, конечно, нельзя было упрекать, что они прятались от фронта, у них был личный фронт — не дай боже… Татьяна Дмитриевна сказала только:

— Повезло.

— Не знаю чего. Повезло или нет. Только он через два года после войны спился. Надорвался — не выдержал. Говорят, ночами спать не мог, пока спиртом не заглушит. Нагрузки-то какие были… а ты к чему?

Татьяна Дмитриевна рассказала.

— Бабуля твоя не дожила, — посочувствовала Валя.

— Бабушка давно умерла, — возразила Татьяна Дмитриевна. — Уже два­дцать лет почти. Дожить физически не могла, возраст какой. А тогда такого не было… не искали.

— А может, и к лучшему, — продолжала Валя. — Все-таки у бабушки надежда была: может, жив муженек.

— Что ты, — возразила Татьяна Дмитриевна. — Какая надежда, столько лет прошло. Вернулся бы уж отовсюду… хоть из тюрьмы, хоть откуда.

— Мало ли. Мог в плен попасть, за границу уйти. Могла ж бабуля надеяться? Мол, муженек где-нибудь как сыр в масле катается…

Валя бросала слова легко, но Татьяне Дмитриевне показалось чудовищным то, что она говорила. Ее обожгла горькая обида за дедушку, и стало страшно, что на человека, принявшего мученическую смерть, так просто и безмятежно, не думая, возводят напраслину. У нее еще не улегся рассказ о чайнике со взрывчаткой и о разбитых в крошку ребрах, и теперь эту рану освежило обвинение, которое собеседница скорее считала комплиментарным предположением, чем обидой.

— Что ж ты говоришь такое, — произнесла она с дрожью в голосе, чуть не плача. — Какая заграница? Какой сыр в масле? Это в плену-то? Дедушка герой, мне парень рассказывал, а ты его дезертиром каким-то…

Вдвойне было обидно, потому что Татьяна Дмитриевна числила Валю в подругах, знала, что та к ней прекрасно относится, помогала не раз — и, тем не менее, озвучивает какой-то бессмысленный, порочащий поток сознания. А что выдумают посторонние люди или недруги? Невольно явилась мысль, что зря нашли дедушку — не помнили про него, и ладно. Зато не марали доброе имя. Но эту мысль Татьяна Дмитриевна отогнала, попутно разгневавшись на себя за то, что пошла на поводу у пустого мнения.

— Почему дезертир? — не поняла Валя. — Каждый спасался как мог.

— Да вот же: кто-то шкуру спасал, а кто-то жизнь отдавал!

Валя принялась юлить, заглаживая вину за легкомысленные слова:

— Ладно, ладно. — Она искренне не понимала, где допустила бестактность. — Герой — ну, герой так герой. Орден пускай дадут.

Татьяна Дмитриевна повесила трубку и сидела пригорюнившись. Ее ча­сто уязвляло, что приходилось стыдиться сына, иногда — дочери, но теперь, когда в семье проявился воин, которым можно гордиться, оказалось, что любую доблесть можно вывернуть и изгадить. Ей было одиноко, она сознавала, что ее не понимают… никого не понимают, но до других ей не было дела, а за себя было унизительно. Она сидела долго, и ей казалось, что руки и ноги налиты свинцом и совершенно нет сил. Ни на что.

Спала она тревожно, ей чудилось, что скрипят половицы, стучит окно и что кто-то невидимо перемещается по комнатам.

На другой день пришел Алексей и привел за руку внучку Настю. Он был трезв, помят, прятал виноватые глаза, и у Татьяны Дмитриевны заныло серд­це, когда она заметила на его лице опухшие царапины. Настя распахнула бабушкин гардероб в поисках безделушек и тряпочек, а сын отказался от еды, похлебал чаю и негромко спросил:

— Ты картошку уже посадила?

— Нет еще, — ответила Татьяна Дмитриевна со вздохом. — Надо…

— А приготовила?

— Да, перебрала.

— Давай я… посажу.

Татьяна Дмитриевна с жалостью посмотрела на его корявые руки, на ногти, срезанные почти до мяса, и у нее вырвалось:

— Ты как… силы-то есть?

Он кивнул, все не поднимая глаз.

— Давай, давай.

Татьяне Дмитриевне с тоской представилось, как было бы хорошо, если бы Алексей не пил, и что тогда не было бы проблем, и что в трезвом состоянии ее сын — чистое золото.

— Юля-то на работе? — спросила она.

— Угу…

Татьяна Дмитриевна поднялась, отобрала у Насти оренбургский платок, усадила внучку за кухонный стол и вытащила ее любимые краски. Потом отправилась в сарай, окунувшись в терпкий аромат проросшей картошки, который отчего-то больно и непривычно ударил по нервам. Она постояла, стараясь обуздать странное предчувствие, и только успокоившись, вышла к сыну. Алексей сразу взялся за работу, ничего не спрашивая, а Татьяна Дмитриевна, наблюдая его согнутую спину, робко выговорила:

— Ты сейчас… как?

Алексей буркнул бессодержательное:

— Чего там… — и растревожил Татьяну Дмитриевну еще сильнее.

Вздохнув, она вернулась в дом. Убрала с пола вещи, разбросанные внучкой. Молча умилилась трогательным Настиным косичкам. Та болтала ногой, перекашивала плечи и высовывала язычок от старания.

— Выпрямись, Настенька, — рекомендовала Татьяна Дмитриевна.

Настя с неохотой подняла плечо и закрутила кисточкой в банке, соорудив водяную воронку.

— Там дядя стоит, — сообщила она.

— Где? — Татьяна Дмитриевна посмотрела в окно, но на улице было пусто, только прогуливалась соседка с коляской. — Какой дядя?

— Не там. Там.

Татьяна Дмитриевна продолжила линию от кончика кисточки, которую вытянула Настя. Внучка показывала на старое зеркало. Татьяна Дмитриевна сощурила глаза, извлекая из зеркала возможные причуды Настиной фантазии, но ничего похожего в зеркале не отражалось — ни прохожих с улицы, ни изображений, которые могли находиться в комнате. Татьяна Дмитриевна возразила:

— Нет там дяди, Настенька.

— Есть, — сообщила Настя упрямо. — Он стоит.

И опять высунула язычок, возвращаясь к картинке. Татьяна Дмитриевна опустила глаза на бумагу и обнаружила, что Настя малюет что-то лягушачье-зеленое, но не цвета первой зелени, которая распускалась за окошком, а грязновато-зеленое.

— Что это? — заинтересовалась она. — Что ты рисуешь?

— Это дядя…

— Господи, какой дядя? Где ты дядю увидела?

Татьяне Дмитриевне подумалось с подозрением, что, может, Юля потихоньку нашла замену непутевому мужу, а впечатлительная девочка фиксирует это событие на бумаге. Встревоженная свекровь пригляделась к рисунку. Настя изобразила человечка в зеленой фуфайке, зеленых брюках, с зеленым блином на голове, обутого в черные сапоги. При первом приближении одеяние человечка напоминало солдатскую форму.

Еще не хватало, подумала Татьяна Дмитриевна и отметила, что у Настиного человечка оставлено пустое место там, где рисуется лицо — ни глаз, ни рта, ни носа. Это подтвердило худшие опасения Татьяны Дмитриевны. В темноте она, что ли, его видела, что не запомнила черт?

— Где же глазки? — спросила Татьяна Дмитриевна, выцеживая елейный тон. — Почему дядя без лица?

Настя посмотрела куда-то и сделала вывод:

— У дяди нет лица.

— Как нет? У всех бывают лица.

— А у дяди нет.

— Так что за дядя, Настенька? — настаивала Татьяна Дмитриевна.

— Твой дядя.

— Какой же мой?

— Вон стоит.

— Где?

Настя обернулась и вытаращила на бабушку глаза, удивляясь ее бестолковости.

— Вон он. В зеркале.

Татьяна Дмитриевна еще изучила зеркало, хотела возразить, но осеклась, потому что Настя окунула кисточку в коричневую краску и уверенной рукой изобразила рядом с зеленым человечком клиновидный предмет. На картинке оказался солдат с ружьем.

— Ты… видишь его? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Вижу. Он стоит. И молчит.

— А лицо, Настенька, — попросила Татьяна Дмитриевна. — Приглядись, может, лицо разберешь.

Настя еще похлопала глазами.

— А ты не видишь?

Татьяна Дмитриевна забормотала:

— У меня, милая… с глазами плохо… я старенькая.

— Надень очки, — уверенно посоветовала Настя и продолжала трудиться.

После паузы Татьяна Дмитриевна поинтересовалась:

— Не страшный он?

Не-а

Татьяна Дмитриевна тихо кивнула: значит, дед вернулся. Отчего-то ей тоже не было страшно, а напротив, спокойно — хозяин пришел. Она приготовила обед, накормила Настю. Пошла звать Алексея. Земля в огороде была крупно взрыта, пахло влагой и весенней глиной. Пронзительно заливались птицы. Алексей сидел на старой колоде, сгорбившись, и курил дешевые сигареты с вонючим дымом. Она приблизилась, и у нее вырвался вопрос:

— Может, лечиться, сынок? Ведь лечатся люди…

Ей хотелось добавить: не с нашим счастьем. Она, конечно, знала, что соседкин муж бросил пить и полностью переменил образ жизни, но соседкин муж был злобный стервец, и характер у него был настырный, а Алексеева безвольная натура казалась обреченной перед недугом. Словно почувствовав, он безнадежно махнул рукой.

— Бесполезно.

— И все-таки. Надо пытаться.

Он помотал головой.

— Не получится, мам.

— А с работой как? На работу устроился?

Он посмотрел ей в глаза.

— Брось, кто возьмет. Все меня знают…

— А в Москву? В Москве работы много…

Обычно совет найти работу в Москве звучал реалистично, но по отношению к Алексею выглядел фантастическим. Татьяна Дмитриевна прекрасно понимала, что сын искать работы в Москве не станет, не сможет, и с устройством рабочего процесса тоже не справится.

Алексей бросил сигарету, затоптав рассыпавшийся табак.

— Кажется, что много. На хорошую работу не возьмут. А на плохую таджики есть. Ничего мне не светит.

— Но надо что-то делать…

— Мам, — проговорил он страдальчески. — Я все понимаю. Надо делать… конечно, надо.

И Татьяна Дмитриевна услышала в этой реплике признание, что ничего он делать не будет.

— Пойдем обедать, — сказала она покорно.

Наблюдая, как он жадно ел, едва не уткнувшись носом в тарелку, она обнаружила, что сын оголодал, и это не улучшило настроения. Насытившись, он приободрился, глаза весело заблестели, и он видимо наслаждался теплом и спокойствием. Потом негромко попросил:

— Мам… можно я у тебя сегодня останусь?

— Конечно, — согласилась Татьяна Дмитриевна, справившись с внутренней мукой. Алексей радостно потянулся.

— Отведешь Настю, ладно? Я устал чего-то… лягу.

Зная, что сына, переложившего заботу на чужие плечи, уже ничего делать не заставишь, Татьяна Дмитриевна стала собирать Настю. Вышли на улицу. Небо прояснилось, над горизонтом повисли дымчатые слои, в которых светилось чистое пространство, алое и лазоревое, но стало холодно, и верилось в скорые заморозки. По дороге Татьяна Дмитриевна, ощущая признаки погодных перемен, говорила Насте, что на днях, наверное, пойдет дождь, и рассказывала, чтЛ посажено в огороде и что они с внучкой будут пропалывать грядки, чтобы овощи выросли вкусными и крупными. Юля не удивлялась, не скандалила и вообще до внятной беседы со свекровью не снизошла. Когда Татьяна Дмитриевна возвращалась, стемнело. На улице она, различая в хрустальном весеннем воздухе набегающее пение и поступь проходящих поездов, близко от дома вдруг услышала недобрый мужской гомон и резко остановилась. В свете отдаленного фонаря, под гаснущими разрывами в облачной пелене ей предстала картина, которой она боялась: какая-то темная шпана кучковалась перед домом и смотрела за забор. Замерев, Татьяна Дмитриевна машинально огляделась, ища на приведенной в порядок весенней земле палку или какое-нибудь оружие. Она понимала, что палка не подействует на отмороженное хулиганье, но ненадежная защита была лучше, чем никакая. В куче прошлогодних листьев, которые не успели сжечь, она нашла сучковатую ветку. Когда она выпрямилась и хотела продолжать путь, произошло что-то странное. Хриплая беседа была прервана внезапным ревом ужаса, и на улицу, с треском ломая забор, выскочил парень, который что-то орал и указывал в сторону дома Татьяны Дмитриевны — видимо, он залез туда или пытался залезть, но что-то его спугнуло. Его испуг был так нагляден и крики, которые Татьяна Дмитриевна не разобрала, так убедительны, что вся компания без тени сомнения пустилась наутек. Через минуту Татьяна Дмитриевна стояла на пустой улице, под холодным ветром, шевелившим деревья, мучаясь догадками: что поразило этих парней, явно не склонных к излишней пугливости, до такой степени? Что с Алексеем? Вся во власти страшных предчувствий, она отперла калитку, открыла дверь, зажгла свет. Внутри стояла тишина, и только подойдя ближе к комнате, Татьяна Дмитриевна разобрала негромкий храп. Алексей спал — он не слышал, что происходило за окнами. Татьяна Дмитриевна осмотрелась, но беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: посторонние не проникали и в доме ничего не тронуто. Она отправилась проверять окна, и тогда услышала сонный голос сына:

— Кто? Что такое?..

— Сынок, это я, — напомнила Татьяна Дмитриевна. — Спи, не волнуйся.

Скрипнула кровать — Алексей сел, спустил ноги на пол и, не до конца проснувшись, пожаловался:

— Не понял, где я… На новом месте в башке что-то мешается… Кошмар приснился, — сообщил он.

Татьяна Дмитриевна печально вздохнула.

— Как будто на груди кто-то сидит, — пробормотал Алексей. — И бьет, по щекам лупит… Дышать тяжело…

— Хочешь, руки в теплой воде подержи, — предложила Татьяна Дмитриевна. — Смой кошмар.

— Нет, ничего… я еще посплю…

— Курить надо бросать, — сделала вывод Татьяна Дмитриевна, но Алексей уже спал.

Она постояла, прислушиваясь к его дыханию, потом вышла, закрыв дверь.

Убирая кухню, она задумчиво посмотрела в пустое зеркало и задала молчаливый вопрос: это ты? Она не поняла, что произошло, но пребывала в полной уверенности, что в доме присутствует некто невидимый — впрочем, невидимый не для всех. Настя разглядела… Татьяна Дмитриевна присмотрелась к рисунку внучки и внимательно изучила солдата без лица. И не удивилась, когда в гостиной что-то стукнуло.

Татьяна Дмитриевна перебралась в темную комнату, зажгла свет. Нагнулась и подняла с пола упавшую книгу, оказавшуюся томом Толстого. Разглаживая замявшуюся страницу, Татьяна Дмитриевна испытала угрызения совести за то, что уже лет десять не держала в руках порядочных книг, и пришла мысль, что несчастья в семье происходят от того, что она не следит за своим культурным уровнем. Вопросительно присмотрелась к зеркалу, ища подтверждения этому, но зеркало не ответило. Татьяна Дмитриевна стряхнула с обложки пыль, обнаружила на раскрытой странице фразу «Нехлюдов вышел на платформу», и странное совпадение с профессиональными обязанностями позабавило Татьяну Дмитриевну и утвердило в мысли, что все, что теперь происходит в доме, — разумно и логично.

 

Татьяна Дмитриевна в начале своей железнодорожной карьеры любила ходить по платформе, встречая электрички, потому что проходившие мимо бывали ей знакомы, и приятно было купаться в улыбках и приветствиях. Но со временем знакомых лиц в толпе пассажиров становилось меньше, толпа сделалась посторонней, а последнее время Татьяну Дмитриевну пугало обилие чужаков, и ей временами мерещилось, что она находится не в родном городе, а в другой стране. Каким-то неведомым образом ее привычный городок уплыл в далекие края и в странные времена, и Татьяна Дмитриевна не всегда понимала, где же она очутилась в результате. На платформе она появлялась исключительно по мере необходимости. Но после происшествия с раскрытой книгой ей сделалось любопытно, и она приняла выпавшую строчку за сигнал к действию. Из утренней московской электрички, ежась на утренней прохладе, выбралась редкая публика, и внимание Татьяны Дмитриевны привлек низкорослый мужчина, который вытаскивал из вагона огромные клетчатые кули, цепляясь ручками за дверь. Татьяна Дмитриевна недовольно пригляделась к мешочнику, опасаясь потенциального террориста или — как минимум — нарушителя порядка, и узнала бывшего мужниного товарища по работе в мэрии, Романа Федоровича. Татьяна Дмитриевна отправилась дальше — Романа Федоровича она не любила за мелочный въедливый характер. У того была репутация жлоба и сутяги, он замучил город­ское и районное начальство судебными исками и жалобами из-за копеечных вопросов. Ей неприятно вспомнилась разность характеров Виктора Геннадьевича и Романа Федоровича: если Виктор Геннадьевич был благодушен и широк, то Роман Федорович — придирчив, подозрителен, и в коллективе его терпеть не могли за скупость. Татьяна Дмитриевна спокойно проследовала бы мимо, но старый знакомец, переводя дух, поставил сумки на асфальт, заметил ее и окликнул:

— Танюша, здравствуй.

Татьяне Дмитриевне был странноват его ласковый тон, словно они дружили — Романа Федоровича выгнали из мэрии через полгода после смерти Виктора Геннадьевича, и с тех пор у Татьяны Андреевны не было с ним отношений.

— Смотрю, занятая идешь, — продолжал Роман Федорович, глубоко вдыхая сладкий весенний воздух. — Забот-то много?

— Хватает, — согласилась Татьяна Дмитриевна.

— Конечно. Как еще с вашим руководством. Совсем не работают. Я на них уже два письма в РЖД написал. — Он вытер вспотевший лоб.

— Чего? — удивилась Татьяна Дмитриевна.

— Безобразие, вот чего. Не могут на вокзале туалет нормальный сделать. Двадцать первый век. Сейчас каждый ларек должны по закону туалетом оборудовать, а у них, извините, все сарай в кустах. Так хоть бы чистили! Противно, ей-богу.

— Это есть, — согласилась Татьяна Дмитриевна виновато и переменила тему: — Много добра везешь, хозяин?

Роман Федорович посмотрел на сумки с гордостью.

— Тащу… как лошадь вьючная. Ничего, своя ноша не тянет. У Ирки на складе комиссия работала, печенье просроченное попалось, задешево реализуют.

— Все печенье? — удивилась Татьяна Андреевна. — Куда вам так много?

— Только кажется, что много. Еще братьям-сватьям по пакету раздашь, и не останется. Ничего… впрок полежит. Что сделается печенью? Это же не рыба, не мясо. Придумали срок годности, чтобы по акту списывать, а деньги в карман класть. Чему в нем портиться? Мука да сахар. Думаешь, еще что-нибудь кладут? Ну, химии подкинут…

— Да, — согласилась Татьяна Дмитриевна, внутренне смеясь, что люди не меняются.

— Конечно. — Роман Федорович, кажется, искренне радовался встрече. — Ну, расскажи, как дела. Сто лет не видел… Как Алексей, как Сашенька, Настя? Недавно, не соврать, Лидочке говорил: что-то Саши не видно, не приезжает.

Татьяна Дмитриевна поникла и печально махнула рукой.

Дурью мается в Москве. Работа — дурацкая… любовь — еще хуже.

— Надо с ней поговорить, — озабоченно покивал Роман Федорович. — Когда отца нет, это, знаешь… хочешь, я с ней поговорю? Надо ориентиры в жизни какие-то.

Татьяна Дмитриевна покивала.

— Станет она слушать. Она взрослее всех у нас. Ориентиры…

— Станет, станет. У них в таком возрасте мозги поворачивает — чужих людей лучше слушают. Хотя я не чужой. — Татьяна Дмитриевна насторожилась смелому заявлению. — Но она-то меня не помнит…

Он помолчал, вспоминая что-то, и продолжил:

— А я помню! Как они с Володькой в первый класс пошли за руку, а она его опекала как взрослая. Умывала, следила, чтобы ботинки завязывал… от мальчишек защищала даже. Это натура здоровая, это от природы, значит, добро в человеке заложено. На голову выше его была — класса до восьмого…

Татьяну Дмитриевну смутили воспоминания. Все это она, конечно, помнила — как помнила и то, что Саша увлекла Володьку купаться в пруду, где мальчик ударился о корягу под водой, и последствия этого случая сказывались долго, вплоть до того, что Володьку с трудом взяли в военное училище.

— Служит он сейчас? — спросила она.

— Служит, в Калининграде. Наблюдаю, как у него с этой Галей складывается — больно с норовом девка. Может, обломает жизнь, а может, и нет. Не хочется, чтобы как с Иркой всё… — Татьяна Дмитриевна не углублялась в вопрос, но он сам поведал: — Третий суд был с паразитом ее бывшим. Он знаешь, чего придумал? — по всем документам безработный.

— Как это?

— А так. У папаши его две точки на строительном рынке, он там с утра до ночи крутится. А по документам — чист как слеза. Ни квартиры, ни машины, ни работы. Не дай бог, инвалидность оформит — Кристина в старости его, подлеца, кормить будет. Сейчас еще иск подам, будем родительских прав лишать.

— Трудно, — поразилась Татьяна Дмитриевна, не понимая, как возможно, имея такие болезни, успевать с жалобами на станционный туалет.

— Не говори. А что делать, такая жизнь, крутишься. Настенька здорова? Красавица она у вас.

Татьяна Дмитриевна увяла окончательно. Ей даже показалось, что Роман Федорович умышленно выбирает больные места.

— Что, проблемы? — удивился Роман Федорович. Татьяна Дмитриевна, не решаясь обманывать, процедила:

— Плохо с Алексеем. Пьет. Нигде не держится.

— Танюша, лечить! — взорвался Роман Федорович. — Лечить обязательно, милая, — он почесал в затылке. — Подожди, кто-то мне рассказывал: к бабке ездили… на Урал, что ли. Заговаривает насмерть.

— Вот именно. Насмерть и заговорит. И не бесплатно ведь…

Роман Федорович горячо закивал.

— Танюша, надо делать! Пропадет мужик. Легко упасть, подняться-то знаешь как сложно? Что ж с ним такое… знаешь, я подумаю. С людьми посоветуюсь.

— Спасибо, Роман.поблагодарила Татьяна Дмитриевна. Она не верила обещаниям Романа Федоровича, но участие было приятно.

— За что? Пока не за что. Знаешь, — он встрепенулся. — Приходи на той неделе, в субботу Лидочкин день рождения. Обязательно приходи! Ты в этот день не работаешь?

— Спасибо, Роман, — Татьяна Дмитриевна застеснялась. — Неудобно, семейный праздник.

— Вот еще! Мы одна семья. Мы больше чем семья, друг друга поддерживать должны. Мне Лидочка и то каждый раз говорит: что-то Таня совсем забегалась, не видно, не заходит…

— Спасибо, Роман.

— Вот-вот. Обязательно!

Роман Федорович погрозил ей пальцем, потом выдохнул, как перед погружением, взвалил сумки и поволок на смешных гнущихся ножках по платформе. Татьяна Дмитриевна покачала головой, представив, как иронизировал бы Виктор Геннадьевич над бывшим сослуживцем. Ей было горько от того, что Виктора Геннадьевича уже десять лет не было в живых, а такой пронырливый клоп, строгающий жалобы на всех подряд, существует, и даже хотя питается просроченной дрянью — ничего ему не будет. Потом она запоздало обиделась за свою организацию, которая только на прошлой неделе выкрасила киоск на платформе в истошно-голубой цвет, а перед вокзалом разбивали клумбу и собирались сеять газон, и можно было осадить Романа Федоровича на положительных примерах. Но потом она его простила — энергия Романа Федоровича невольно зарядила ее на позитивный лад.

Днем она думала о приглашении. Сперва оно не показалось серьезным, потом, сделав вывод, что Романа Федоровича не тянули за язык и что он говорил от чистого сердца, она посчитала, что все равно неудобно: десять лет не казать носа — и заявиться на день рождения. Потом подумалось, что Лидочка — туповатая и толстая жена Романа Федоровича — обрадуется гостье, потому что обожает обсуждать проблемы внучки Кристины и дочки Ани, а Татьяна Дмитриевна помнит девочек крошками, и будет тема для разговора. Но она еще не приняла решения.

Ночью она возвращалась со смены одна и не боялась — улица пустовала, был опасно сдвинут канализационный люк, но Татьяна Дмитриевна, помня случай с темной компанией, была уверена, что страшного с ней не произойдет. Ветра не было, ощущалось спокойствие. Кто-то днем пилил доски, и по всей улице стоял запах свежей стружки и древесной смолы. Потом налетел дым — у соседей сильно, с клубами, топили печь, и стало резать глаза, до слез. Дома Татьяна Дмитриевна села в кухне, устало сложила руки на коленях
и уставилась в дверной проем комнаты, где наискось лежал треугольник света.

«Я пришла», — сообщила она налившемуся энергией и теплом воздуху молча и внутренне убедилась, что зеркало услышало.

Беззвучный разговор продолжался.

«Вот… встретила склочника…» — рассказывала Татьяна Дмитриевна.

Возникло в памяти, как Роман Федорович в трудных девяностых через кучу комиссий обязал свой завод — он работал тогда на заводе — покрасить двери в бараке, а после завод продали вместе с бараком, и Роман Федорович бушевал, что двери покрасить не успели. В это время его старшая дочь Ирина глупо выскочила замуж, потом глупо развелась, потом глупо открыла бизнес в Москве и едва не лишилась жизни… а все время Роман Федорович с жаром занимался дверями…

«Что ж, идти?» — спросила она.

Темнота не отвечала. Татьяна Дмитриевна подумала, что от такого человека, как Роман Федорович, не будет ни толку, ни помощи, а потом стало стыдно, что она рассматривает людей прагматично, что не видит дальше шкурных интересов и что обвинять Романа Федоровича она не имеет права, сама не лучше.

«Пойду, — решила она. — Если ничего не случится».

Глаза сына, источавшие жуткую тоску, его согнутая спина, злой прищур Юли, белые бантики Насти — все возникло в ее воображении одновременно. Ей показалось, что с Алексеем что-нибудь случится. Потом добавились отсутствующий Сашин взгляд, когда та спускалась по лестнице со второго этажа, после совещаний с умершим братом, наглая ухмылка юного Жени, который еще в школе не ставил в грош мнение окружающих, и приняла твердое решение:

«Пойду. Надо отвлечься. С чужими бедами не больно…»

Похоже, темнота была согласна. Оставалось решить значительный вопрос.

«Что дарить-то? — Ее озарило: — А Наташу попрошу — собачий пояс свяжет. Они люди немолодые, пригодится».

Обсудив тему и придя к выводу, она поднялась, и захотелось первый раз за долгое время рассмеяться: не стоило возмущаться Сашей, видимо, это их семейное — проводить совещания с невидимками. А может, правду сказала Наташа — это надо лечить. Но Татьяна Дмитриевна отметила, что после беззвучного обсуждения стало легче, словно откуда-то пришла поддержка.

Она притянула бумажку и пометила в списке: «Собач. пояс у Наташи, девочкам шокол.».

 

На другой день Татьяна Дмитриевна зашла к сестре, и Наталья Дмитриевна, услышав о найденном дедушке, вспомнила, что семейные фотографии лежат у нее в шкафу. Пришлось долго искать потрепанный пакет из черной бумаги, потом они бережно просматривали пожелтевшие карточки и распрямляли заломанные уголки, потому что пакет хранился у Натальи Дмитриевны в небрежении — между полотенцами и пододеяльниками. Но, растроганно переворошив груду карточек, сестры обнаружили, что нет ни одной фотографии, где запечатлен был дедушка.

— Жалко, — вздохнула Татьяна Дмитриевна и спросила: — Ты со мной поедешь… хоронить-то?

У Натальи Дмитриевна перспектива не вызвала энтузиазма, она скривилась.

— Не знаю. Далеко?

— Тверская область.

— Не знаю, не знаю. Посмотрим. Дел много. — Она задумалась. — Хорошо, что адрес остался и ты там живешь. А если бы разъехались — никто бы не нашел.

— Не сохранился адрес, — сказала Татьяна Дмитриевна. — Улица поменялась, другая была.

— Ну! Что улица? Улицу найдут по архивам, а людей за это время перетрясли — как иголку в стоге сена искать. И не будут…

Татьяна Дмитриевна разглядывала сестрину комнату свежими глазами, как будто раньше не видела, и ей по-новому увиделся жеманный и трогательный беспорядок: раскиданные повсюду бантики, ободки для волос, цветные журнальчики с улыбающимися певичками. Во всем были какие-то судорожные потуги, имитация интенсивной дамской жизни, но Татьяне Дмитриевне отчего-то захотелось плакать и жалеть сестру, лишенную — из-за банального воспаления — возможности иметь детей. Погиб дедушка, воображая, наверное, какие будут у него внуки, а внуков или нет — как у сестры — или никчемные уродились…

Внезапное уныние сестра истолковала по-своему и, отвлекая Татьяну Дмитриевну от дурных мыслей, углубилась в тему вязания пояса.

— На ее-то, извините, талию, никакой пояс не натянуть, и петли не рассчитать, — сказала она, представив могучие Лидочкины формы. — На пуговицах сделаю. Если что — пускай перешивает.

Татьяна Дмитриевна согласилась. Она не рассказала сестре впечатления о воображаемом дедушкином присутствии в их перестроенном доме — чтобы не подвергаться насмешкам или осторожному состраданию. Впрочем, она не была уверена, что ее не обманывают собственные чувства.

— А знаешь, — сказала Наталья Дмитриевна напоследок, — бабушка очень его любила.

Татьяна Дмитриевна уныло вздохнула, услышав от сестры очередные фантазии на любовную тему. Ей подумалось, что кто о чем, а вшивый все о бане… и что в сестрином возрасте можно успокоиться и не поминать через слово амурный бред.

— Правда-правда, — Наталья Дмитриевна заметила скептицизм собеседницы. — Я не говорила. Я маленькая была тогда, не понимала. Смотрю, что фотографии на стенах, и говорят: это, мол, дедушка. А с нами дедушки нет. И спросила как-то у бабушки: где он? Н-да… — Она печально сникла, восстанавливая перед глазами картины прошлого, и сделалась чем-то похожей на бабушку, когда та была в глубокой старости. — Ты ж бабушку помнишь? Она приветливая была, веселая. А тут замолчала, съежилась… губы посинели… жалкая такая стала… и тихо так шепчет: «Убили…»

Представшая картина была тяжелой, и Наталья Дмитриевна поморщилась и отмахнулась.

— Да… жалко, фотографий нету.

Татьяна Дмитриевна молча кивнула.

 

Несколько дней ее мучили опасения за Алексея, но она боялась звонить, избегая наткнуться на часто повторяющуюся картину: пьяный Алексей, разъ­яренная Юля, неприкаянная Настя, забытая как отцом, так и матерью. У нее ныло сердце, она бралась за телефон, упрекала себя, что она плохая мать и бабушка, что ее занимают призраки в то время, когда гибнет родной сын, но возможная пугающая ситуация была столь тягостна, что Татьяна Дмитриевна не решилась на звонок.

Перед тем как идти на Лидочкин день рождения, она натягивала улыбку на лицо, зная, что ее убитый вид — некстати на семейном празднике, но приличного результата не достигла. В дальней стороне, где жила новорожденная, улицы еще не убрали к весне и стояла грязь. С полей несло сладковатым — первым — цветочным духом. На улице, за которой начинались пустыри, а за ними свалка, были ямы с лужами, а на обочине стоял грейдер со спящим работягой в раскрытой кабине. Войдя к Роману Федоровичу, Татьяна Дмитриевна завистливо умилилась, что вылизан двор, аккуратно покрашены наличники, с математической точностью проложены дорожки и грядки иллюстрируют образцовое хозяйство. Все являло присутствие работящего владельца — Татьяна Дмитриевна не сомневалась, что ухоженный двор и огород — дело рук Романа Федоровича. Лидочка, конечно, тоже трудилась над домом не покладая рук, но Татьяна Дмитриевна помнила ее несколько бестолковой и лишенной фантазии, так что именинницы хватало только на тяжелые и не требующие изысков работы: вскопать грядки, перенести бочку.

Ее наблюдения были прерваны горячей встречей, которую устроила го­стье Лидочка. Татьяна Дмитриевна едва не отшатнулась — оказалось, что хозяйка дома со времени последнего появления на глаза располнела еще больше, и Татьяна Дмитриевна утонула в ее мясистых объятиях.

— Танюша! — Лидочка была искренне рада, и Татьяна Дмитриевна поняла причину. — Ты сто лет у меня не была, ничего не видела!

Ей хотелось похвастаться достижениями. Она повела Татьяну Дмитриевну сперва по дому, где Роман Федорович оборудовал хитрую систему водяной очистки — из множества трубок, украденных на стройке. Потом под водительством Лидочки осмотрели цветник и посадки. Татьяна Дмитриевна восхищалась увиденным без задней мысли, потому что ничего из достижений этого образцового хозяйства она не хотела для себя. Ей приходило на ум одно: только бы наладилось у Алексея… он бросил бы пить… нашел работу… поладил с измученной женой… хоть бы Саша бросила Женю — или он бросил бы ее, все равно… только бы вернулась домой или, в крайнем случае, нашла в Москве какую-нибудь деятельность поприличнее.

Когда экскурсия закончилась, сели за стол на просторной веранде. Татьяна Дмитриевна с удивлением обнаружила, что здесь все были свои: Лидочка, Роман Федорович, его престарелая мама Клавдия Ивановна, старшая дочь Ирина, младшая — Аня и Иринина дочка Кристина. Из тех кто, кого она не знала, была какая-то подруга Ирины. Ирину Татьяна Дмитриевна еле узнала, так та переменилась с их последней встречи. Она сидела за столом прямая, как палка, уверенная в себе, с жесткими глазами и небрежно наложенной косметикой. Но больше всего удивило Татьяну Дмитриевну то, как Ирина распоряжается своим телом: будто оно посторонний инструмент, которым она владеет в совершенстве. Татьяна Дмитриевна обычно подмечала такое свойство только у спортивных тренеров, но Ирина, кажется, всегда была далека от спорта. Оставалось молча покачивать головой и дивиться, до чего стала другой неповоротливая скованная девочка. Еще Татьяна Дмитриевна, дивясь причудам генетики, наблюдала забавный контраст между сидящими рядышком Аней и Кристиной: Аня была маленькой неповоротливой копией добродушной матери, а худенькая Кристина с колючими глазками, взрослея, все больше походила на шпанистого отца-бездельника. Потом Татьяна Дмитриевна вспомнила улицу и грейдер.

— Что у вас, — спросила она, — ремонт затеяли? Техника стоит… ровнять будут?

Роман Федорович подскочил на месте и налился кровью.

— Если бы! Я им покажу ремонт! Они полтора миллиона получили на дорогу! За такие деньги можно асфальт зубными щетками утрамбовать и вычистить! А они — видела, что делают? Видела?

— Что? — спросила Татьяна Дмитриевна робко.

— Думали, верхний слой содрать и полтора миллиона в карман положить. А дальше — хоть трава не расти. Я из них душу вытрясу! Представляешь — пришлось чуть не под грейдер кидаться. Говорю: учти, если на мне хоть царапина — я в милицию заявление напишу, и начальство от тебя открестится в момент. Хочешь в тюрьму? Побоялся… Потом эти сволочи примчались. Ну, они-то меня знают…

Татьяна Дмитриевна, слушая, смотрела в окно веранды, на огород и пустырь, за которым торчали горы мусора, и ей вспомнилось, что Роман Федорович занимается и свалкой, пишет много писем в инстанции, и, возможно, благодаря его деятельности свалка еще не захлестнула городскую постройку. И, глядя на брызжущего слюной хозяина дома, Татьяна Дмитриевна усове­стилась предвзятого мнения о Романе Федоровиче, который сражается с местными властями один за всех, и подумала, что люди вообще относятся
к нему неблагодарно.

— Да… — вырвалось у нее со вздохом. — Светлый ты человек, Роман.

Роман Федорович неловко осекся, и даже непробиваемая Лидочка засмущалась — не привыкнув к подобному отношению, они заподозрили в словах Татьяны Дмитриевны издевку. Но гостья выглядела так бесхитростно, что мимолетное облако исчезло с Лидочкиного лица, Клавдия Ивановна закивала головой, а Роман Федорович потупился.

— Все для людей… — продолжала Татьяна Дмитриевна. — Сколько сил надо…

— Что ты! — подхватила Лидочка. — Никаких не хватит. Это же не жизнь, только крутись во все стороны и отбивайся, иначе сожрут с потрохами… и косточек не выплюнут.

— А Морозов, — с обидой на соседа проговорил Роман Федорович, — заявляет: ты, говорит, хочешь свою контору дорожную привести и откат получить. А я говорю: сам попробуй. Попробуй — приведи свою контору — но только учти, что мы за дорогу с нее за каждую копейку спросим.

— А свалка? — спросила Татьяна Дмитриевна, указывая на мусорные горы.

Роман Федорович выпятил грудь.

— В прокуратуру! Сразу в прокуратуру!

И Татьяна Дмитриевна вздохнула, позавидовав его силе и непоколебимой уверенности. Он всегда знал, что ему делать, не сомневался и не медлил.

Лидочка пошла к телефону, и долго слышался ее кудахтающий говорок. Когда она вернулась, Ира блеснула глазами и презрительно процедила:

— Что? Братец все на женушку жалуется? А ты его раны зализываешь?

— Не надо так, — сказала Лидочка. — У них непросто.

— Да уж. Чего там непростого. — Она тоскливо скривилась. — Что ж за мужики-то пошли такие? Либо слизняк, либо сволочь… Куда нормальные делись?

Лидочка подала мясо с рисом. Мясо было нарезано тонкими ленточками, а риса непропорционально много, но Татьяна Дмитриевна приняла экономный вариант блюда как должное: кормить такую ораву чистым мясом, конечно, дорого.

— У нас дедушку нашли, — сообщила она, расслабившись. — Опознали. Считалось, что пропавший без вести, а оказалось — геройски погиб…

Она сказала и осеклась, потому что вспомнила, что Клавдия Ивановна официально считается участником войны, хотя бабушка Татьяны Дмитриевны вспоминала: Клавдия Ивановна всю войну проработала на какой-то базе. Татьяна Дмитриевна даже знала о происхождении звания — Виктор Геннадь­евич рассказывал, что Роман Федорович за время работы в мэрии подсуетился и оформил для мамы документы. В самом деле, не пропадать же возможностям? Какие-то льготы для старушки… Но Клавдия Ивановна военную тему не любила, и Татьяна Дмитриевна знала сплетню, что у той нет знаков отличия, ни одной медали, даже значка, и потому в День Победы участница войны не высовывала носа из дома.

— Этим надо заняться, — важно посоветовал Роман Федорович. — Чтобы на памятнике фамилию выбили… мало ли. Подай в администрацию. А то сэкономят на герое — знаю я их.

— Им деньги выделяют, — согласилась Лидочка. — Вот пусть и тратят правильно.

Татьяна Дмитриевна снова усовестилась — на этот раз перед дедушкой, за то, что она сидит в компании фальшивых героев и считает их за хороших людей, а это было неловко, и в чем-то она предает память дедушки.

Она снова посмотрела в окно — над пустырем прояснилось, обнажился клочок весеннего неба, и по его краям клубились, взмывая к зениту, грозные облачные колонны. Тучи накатывали, стремительно меняя очертания, скакали всадники, сшибались кони, и Татьяна Дмитриевна, обнаружив сходство небесных событий с борьбой каких-то нездешних сил, обреченно подумала, что и на небесах такая же битва, как на земле, и тоже, наверное, есть проигравшие и погибшие, и тоже, наверное, война не кончается. И что, наверное, дедушка теперь где-то там… проплывает вместе с облаком над их домом… и что это чудовищно несправедливо, но она, Татьяна Дмитриевна, ничего не может сделать.

Белокурая подруга, прилежно орудовавшая вилкой, поинтересовалась:

— А он у вас был без вести пропавший? Так вам надо подать на компенсацию. За невыплаченную пенсию. Если он погиб, значит, родственникам пенсия полагалась. Можно через суд.

Все невольно посмотрели на Романа Федоровича, но у специалиста и доки с обширнейшим опытом на лице нарисовалось большое сомнение в успехе предприятия.

— А он у вас кто был? — продолжала расспрашивать подруга.

Татьяна Дмитриевна не поняла.

— В смысле?

— Ну, не знаю, как это называется: звание, должность?

Татьяна Дмитриевна не знала.

— Какое ж звание? Солдат…

— А это звание такое?

Роман Федорович не ответствовал, а больше никто не знал, звание это или нет.

— А у меня прадедушка был капитан, — сказала подруга, облизываясь. — Он с войны вернулся. Прабабушке подарки привез. Правда, ерунду всякую: салфетки там, скатерти…

— Это не ерунда, — возразила Лидочка, и на ее лице читалось, что она не отказалась бы от лишней скатерти… она вообще ни от чего бы не отказалась. В хозяйстве все пригодится.

Подруга всплеснула руками.

— Что вы! В Германии же был антиквариат, ценности. Вот что надо везти. — Она разломила кусочек хлеба и продолжала: — Мама рассказывала, что прадедушкин начальник был комендант какого-то города. А его жена только драгоценности брала и золото. Возьмет двух бойцов — и грабить. Муж даже не знал ничего. Мама говорила, у нее крыша съехавшая была, совсем. У нее два сына под бомбежкой в начале войны погибли, и она не боялась ничего вообще, рисковая…

Неуместный и неприятный для Татьяны Дмитриевны рассказ прервала Ирина, мрачно заявив:

— И она еще грабила? Я бы убивала.

За столом повисло молчание, и подруга спросила пораженно:

— Всех?

— Всех.

Она скользнула глазами по Кристининой головке, а та вжалась в плечи и захлопала белесыми ресницами, почувствовав, что говорят важное. Татьяна Дмитриевна снова попросила прощения у дедушки и больше не вступала в разговор.

Когда пришло время уходить, растроганный Роман Федорович остановил Татьяну Дмитриевну в дверях и сказал:

— Подожди… не идет у меня из головы Алексей. Я одну бригаду знаю — строители, по дачам работают — все алкоголики бывшие, поэтому сухой закон, строго. Мужики серьезные. Давай поговорю, чтобы Алексея взяли, — он руками может?

Татьяна Дмитриевна прослезилась.

— Спасибо, Роман, — проговорила она с сердцем.

Роман Федорович величаво засопел, любуясь собой со стороны.

— Не за что, не за что. Мы свои, должны помогать друг другу.

Разговор оборвала Лидочка, налетевшая с пакетом в руке.

— Танюша! Печенье, печенье возьми! — Она принялась совать пакет в руки гостье.

— Что ты, Лида, не надо, — отбивалась Татьяна Дмитриевна, но бороться с Лидочкой было бесполезно.

Здрасьте! Как я гостя с пустыми руками отпущу?

Татьяна Дмитриевна догадывалась, что за печенье, но пакет взяла.

Домой она возвращалась радостная, с надеждой, что у Алексея все наладится. Пришла, села в темноте и попросила прощения у дедушки за то, что помощь для Алексея она примет от людей, столь прагматично относящихся к памяти, и ей почудилось, что дедушка не сердится. Враждебности не было. Вдруг ее пробудил от грез негромкий смех у калитки, и она узнала Сашу. Татьяна Дмитриевна вскочила, чтобы выйти к дочери, но послышались мужские голоса, и она села обратно на табуретку и слушала.

— Говорят, что призраки являются? — спрашивала Саша весело. — Правда?

— Конечно, — кокетливо отвечал голос, который показался Татьяне Дмитриевне знакомым. Она напряглась и вспомнила, где слышала: дочкиным собеседником был поисковик Игорь. — Знаешь, как бывает: идешь, а на пне сидит солдат. Или на поваленном дереве. На землю покажет, говорит: копай здесь, здесь я. И пропадет. Начинают копать — точно… боец.

— Ни фига себе, — сказал третий голос, который удивившаяся Татьяна Дмитриевна идентифицировала без сомнений: это был Натальин Славик.

— А часто так? — замирая, спросила Саша. — А еще приметы есть?

— Есть… — Игорь посерьезнел. — Например, если береза растет… приблизительно такого возраста… и кустом в несколько стволов. Стопудово значит — под корнем головы. Причем сколько стволов у березы, столько голов. Всегда. Любит она мозги… не знаю почему.

Кошмар какой.

— Ну, кошмар-не кошмар…

— Ладно, — сказала Саша. — Я пойду.

— Давай. Семена-то не забыла? А то придется приезжать, напоминать…

Открылась дверь, Саша зажгла свет, Татьяна Дмитриевна поднялась, чтобы выйти ей навстречу, но дочь быстро, сбросив туфли, скользнула к лестнице на второй этаж, и Татьяна Дмитриевна уныло вздохнула: опять приехала с братом советоваться. Опять проблемы в личной жизни, опять Женя…

Она опустилась на табуретку. Под окном продолжали разговаривать. Видимо, курили — сквозь форточку Татьяна Дмитриевна различила сигаретный запах — душистый, не от тех сигарет, что обычно курил Алексей, а более дорогих. Еще она понимала, что кто-то из соседей подновил забор или сарай — раздражающе отдавало масляной краской.

— А сапоги брать? — спросил Славик.

— Как хочешь, — ответил Игорь.

— Что значит, как хочешь? Сам же говоришь — болото.

— Так летом проще в тапочках. Сопреют ноги в резине. Это сейчас — грязь холодная, земля холодная.

Татьяна Дмитриевна насторожилась. Ей показался странным Славиков интерес к теме.

— А палатка нужна?

— Найдется место, не бери в голову.

— А коврик?

Татьяна Дмитриевна отметила, что необходимо сигнализировать о подозрительном разговоре Наталье Дмитриевне.

— А это… — продолжал Славик. — Оружие там бывает?

Игорев голос зазвучал жестко:

— Забудь раз и навсегда, понятно? Под трех гусей попасть хочешь? За один патрон закатают по полной программе, другим дуракам в назидание. — Он немного подумал и разъяснил: — Нет, за один, пожалуй, не посадят. А за два — точно.

— Почему? — удивился Славик.

— Потому что один уничтожат на судебно-баллистической экспертизе. Вещдока для суда не останется. Но все равно хлебнешь.

— Я ничего, — забормотал Славик испуганно. — Я не потому… хочется такое… главное, понимаешь? Я не прикоснусь даже…

— Сейчас и прикасаться не к чему. Все сгнило давно… Ладно, пошли.

— А призраки… ты говорил… действительно — являются?

— Ага. Являются. В основном — впечатлительным девушкам. Или тому подобной публике.

— А-а-а…

Голоса пропали. Остался слабый звук, в котором Татьяна Дмитриевна различила плач. В груди у нее оборвалось, она метнулась на второй этаж и застала Сашу на диване, растрепанную и заливающуюся горючими слезами. Когда перепуганная Татьяна Дмитриевна в немом ужасе заломила руки, оказавшись рядом с дочерью, та мучительно выдавила:

— Саша… не отвечает.

— Господи! — воскликнула Татьяна Дмитриевна, у которой отлегло от сердца, а дочь беспорядочно тыкала пальцами в пространство, лопоча:

— Его нет… нет! Он ушел. Исчез… Я зову… а он не отвечает…

Ну, ну. — Татьяна Дмитриевна погладила дочь по голове. — Успокойся…

Увидев, что происходящее к лучшему, она оставила Сашу одну, спустилась вниз и мысленно поблагодарила дедушку за удаление скверного советчика. Долго сидела молча, пока не спустилась Саша — зареванная, но притихшая.

— Мам, давай ужинать, — попросила она.

Татьяна Дмитриевна встала и взялась за ручку холодильника. Собрала на стол и, нагнувшись, тихо поцеловала дочь в теплую макушку. Саша не обратила внимания на материнскую ласку, она была занята едой и переживаниями, а Татьяна Дмитриевна села, и ей вспомнились слова Игоря о призраках и впечатлительных девушках. Почему-то она осталась довольна, хотя успела привыкнуть к воображаемому дедушкиному присутствию в доме, но с готовностью отказалась от впечатления, потому что смутно понимала неестественность общения мертвых с живыми — неестественность, в которой крепко была убеждена с давних времен, с тех пор, когда дочь поразила ее новостью о беседе с покойным братом. Она одобрительно покивала пространству, и Саша удивленно вскинулась.

— Мам, ты чего?

— Ничего, — успокоила дочь Татьяна Дмитриевна. — Ешь…

Поужинав, Саша поднялась и пошла к двери.

— Я поеду, — уныло проговорила она, обматывая вокруг шеи косынку, словно это была веревка. Татьяна Дмитриевна насторожилась:

— Куда, куда на ночь глядя? С ума сошла? Опасно…

— Надо, — отрезала Саша. — Мне на работу.

Категорически отказавшись от проводов, она уехала, а Татьяна Дмитриевна обошла комнаты, поднялась наверх, проверила все помещения и сделала вывод, что дом совершенно пуст, свободен и что ей легко. Она спустилась в кухню, достала с полки ключ, приняла в ладонь и сжала пальцы. Решила, что в потеплевшем куске металла нет никакого скрытого смысла, что это изуродованный коррозией ключ и больше ничего. Прежде чем положить ключ на место, бережно погладила его в благодарность за совершенное ею открытие. Потом позвонила Саше и убедилась, что та села в автобус.

 

Утром она вышла на работу, а днем ее настиг на платформе запыхавшийся Роман Федорович.

Он так стремительно налетел на нее со спины, что Татьяна Дмитриевна испугалась. Пришло в голову, что вчерашнее благорасположение Романа Федоровича прошло вместе с легким опьянением, и сейчас она станет ответственной за огрехи Российских железных дорог, за неубранный станционный туалет, за голубей на асфальте и еще за какие-нибудь провалы в работе. Бывший служащий мэрии был в потрепанной до дыр куртке и выглядел как бездомный бродяга. В руках у него была хозяйственная сумка, а близко посаженные глаза светились недоброй энергией.

— Ох, Роман… — пролепетала она, вставая в защитную позу.

Но Роман Федорович даже не посмотрел ей в лицо.

— Танюша. — Он зашарил по карманам. — К разговору вчера… я телефон записал… насчет Алексея. Позвони, — и он сказал с категорическим убеждением, словно от его услуг отказывались изо всех сил: — Позвони обязательно! Надо спасать парня!

И, повернувшись с сосредоточенным видом, зашагал по платформе.

— Сам-то куда? — окликнула Татьяна Юрьевна неутомимого подвижника.

Тот затряс головой.

— Тороплюсь, надо родственника встретить, в Москве. Везет кое-что…

Он так сгорбился и казался таким скорбным со спины, что Татьяне Дмитриевне захотелось окликнуть его и показать, что он наверняка не замечал: как красиво отмыли и привели в порядок станционное здание, какие теперь у него веселые, яичные, белково-желтковые оттенки, и, значит, Российские железные дороги не так плохи. Но потом взгляду, брошенному мельком, попалось оставленное здание старого депо, со стенами, заросшими до человеческого роста, с метровым подлеском на крыше, и она передумала. Решила, что кто-то должен сражаться с недостатками и пусть Роман Федорович живет своими глазами. У него своя война.

Пряча листок, Татьяна Дмитриевна представила, что вечером или ночью он появится на станции — с тюками, как в предыдущий раз. И потащит добро домой — детям и внукам… Она вздохнула от огорчения за свой пустующий дом, в котором нет детей и внуков, а живут призраки, но с озарением вспомнила, что дом свободен и чист. Странно, что там не живет Саша, не живут Алексей с Настей, и даже истерзанную семейной жизнью Юлю Татьяна Дмитриевна была бы рада видеть. Она не понимала, отчего подобная мысль не приходила ей раньше.

Немного подумав, она решила, что мечта о населенном доме была у нее всегда, но отчего-то лишь сейчас она была уверена, что к этому нет препятствий.

 

Придя со смены, Татьяна Дмитриевна обошла пустой дом, убедилась, что никого нет, и обнаружила, что не боится посторонних. Даже легко может выйти в темноте на улицу. Она накинула пальто, вышла из дома и спустилась в огород, к забору. Вечер выдался теплый, и перед глазами досвечивал закат. Полоска кровавого марева стлалась над горизонтом, обещая ветреный день. Над ней громоздилась снежная гора, из-за которой лучами расходились последние солнечные стрелы. За забором постукивало — копошился под навесом сосед Николай Андреевич. У Татьяны Дмитриевны с соседом были напряженные отношения, но сейчас она негромко позвала:

— Николай…

Сосед врезал молотком по гвоздю и буркнул хмуро:

— Что? Рано еще. Одиннадцати нет.

— Да я не про то. Что строишь?

Сосед словно удивился приветливости Татьяны Дмитриевны, подумал, к чему бы это, и коротко объяснил после паузы:

— Крыша в сарае протекла.

— Может, мастикой? Или герметиком?

— Нет. Настил надо делать.

Татьяна Дмитриевна покивала. Казалось, что разговор исчерпан. Потом она позвала снова.

— Картошку — что? не сажали?

Николай Андреевич крикнул отрывисто:

— Холодно.

— Думаешь, заморозки будут?

Николай Андреевич не отвечал. Он был не в настроении для мирной соседской беседы. Стоя в темноте, Татьяна Дмитриевна распахнула пальто и глубоко вдохнула вечерний воздух.

— У тебя дед на войне погиб? — спросила она.

Николай Андреевич сбил сопящее дыхание, точно споткнулся. Потом, помедлив, сказал:

— Который? У меня оба погибли.

— И похоронки приходили?

— Наверное, приходили.

— А ты знаешь, как… когда?

Николай Андреевич закурил и приблизился к забору. Огонек сигареты горел в темноте, как светлячок.

— Один — танкистом, в сорок втором… — проговорил он. — Танкисты — это ж смертники были. Полыхали, как спички. Даже если не заденет — одежда в дизельке, в масле… Выберись пойди из этой консервной банки… Факел живой. Орден есть у деда. Я эти наградные в архиве смотрел. Вот такая пачка. Все — танкисты. И все — посмертно…

— Ты в архиве был? — уважительно удивилась Татьяна Дмитриевна.

— Был. Сестра Римма с Украины приезжала… говорит: съезди, сделай милость. Она бы сама, но архив — военный, а она теперь — гражданка другого государства. Не думала-не гадала на старости лет…

Что-то зашуршало в темных ветках, но Татьяна Дмитриевна не обратила внимания. Окрестные поля засевались все меньше с каждым годом, и живности расплодилось много. Местные жители привыкли к совам, к лисам, даже к кабанам в ближних лесах. Закат медленно гас, но очертания снежной горы изменились. Она опала, и из нее взмыли два клубящихся протуберанца.

— А второй? — спросила Татьяна Дмитриевна.

— Второй — пехотинец. Рядовой. В санитарном поезде умер.

Татьяне Дмитриевне сделалось неловко за то, что она недооценивала соседа, который отношения с предками выстроил так достойно.

— И знаешь, где похоронены?

— Танкиста — знаю… условно. Как уж там их хоронили, что собрали… Но могила есть, имя на памятнике выбито.

— А пехотинца?

Николай Андреевич затянулся.

— Нет. Когда человек умирает, его с поезда снимают. Мертвого не везут. Снимают и вручают начальнику станции. А что такое начальник станции в войну? Ты в мирное время-то знаешь. А тут не дай бог… не ест… не пьет… не спит… и чуть что — под трибунал. Мертвые на него не обидятся. Поэтому знающие люди говорят: если со станцией рядом, в канаве где-нибудь, есть неприметный холмик, то снятый — там… Какая на железной дороге ширина у полосы отчуждения?

— Сто метров… — проговорила Татьяна Дмитриевна, поражаясь, что разговор вдруг оказался в сфере ее профессиональных знаний.

— Вот где-то в этой полосе он и есть. Раз железной дороге сдали — на ее земле и хоронят, дальше не понесут.

Татьяне Дмитриевне отчего-то первый раз стало неловко за железную дорогу. Если упреки Романа Федоровича она пропускала мимо ушей, то тут поняла, что дело серьезное… и железная дорога, возможно, перед кем-то провинилась.

— В шестидесятые там прошлись, — продолжал Николай Андреевич. — Частично перенесли под типовой проект — знаешь, серебряные солдаты на площадях перед станциями стоят? Ну, где-то перенесли, а где-то нет… — Он нервно дернул головой, точно уворачивался от мошки. — Не знаю второго деда.

Татьяна Дмитриевна все наблюдала за закатным небом и вдруг ясно увидела, что два протуберанца оформились в человеческие фигуры. Одна была массивная, коренастая… а другая — маленькая и полупрозрачная. Словно шел где-то в облаках большой и сильный человек, вел за собой маленького… и оба уходили куда-то в голубоватую сияющую пелену, испещренную легкими перышками.

— У меня деда нашли, — сказала она.

Николай Андреевич согласился.

— Знаю, находят. Мишин свояк участок купил под Гжатском — неосвоенный. Стал под фундамент яму копать — а там восемь человек. Двое верховых — захороненных в девяностых… а остальные — в сороковых. Война…

Он отбросил сигарету, отвернулся и зашагал под навес, не попрощавшись, а Татьяна Дмитриевна попыталась разглядеть в темноте часовой циферблат. Она вдруг поняла, что ей срочно надо ехать в Москву.

Сидя в поздней электричке, по дороге, глядя в потемневшее окно и следя за полетами ночных огней, она не представляла, что скажет Саше, как объяснит решение и свой визит. Она только радовалась, что наконец-то делает то, что давно должна была сделать. Небо совсем гасло на горизонте, на фоне густеющих сизых облаков уже едва светилась чистая полоска, и Татьяна Дмитриевна провожала глазами исчезающий свет, гадала, туда ли ушел дедушка — в эти пронзительные закатные лучи, — кивала и испрашивала
у него совета, и убеждалась, что все совершает как нужно.

Когда она добралась до Москвы, была ночь, и Татьяне Дмитриевне, ко­гда она занесла палец над дверным звонком, стало понятно, что поздно, что квартирная хозяйка ее прогонит и что Саша может оказаться в своем ресторане, — но возвращаться было поздно. К удивлению Татьяны Дмитриевны, ей быстро открыла комичная старушка с давно выкрашенными волосами — так, что волосы отросли, и частично голова оказалась седой, а ча­стично — ярко-рыжей. Лицо у старушки было сильно накрашено, напудрено, напомажено — и выражало неудовольствие. Когда она открыла дверь, выяснилось, что в квартире громко бубнит телевизор и пахнет жареной колбасой.

— Дома Саша? — спросила Татьяна Дмитриевна после долгих извинений, и получила язвительный издевательский ответ:

До-о-ма! — протянула старушка, кривляясь.

Она повернулась и пошла в кухню, словно разговор был исчерпан, но по дороге повернулась и квакнула с обидой:

— Говорила, предупреждала: мужиков не водить!

— Каких мужиков? — не поняла Татьяна Дмитриевна.

Ка-а-ких! Та-а-ких! — Она ткнула пальцем в сторону закрытой двери. — Иди посмотри! Посмотри, как дочка развлекается! Полюбуйся!

Татьяна Дмитриевна рассердилась.

— А ты куда смотришь? Чего дом свиданий разводишь?

Я-а-а? — поразилась старушка, но Татьяне Дмитриевне было недосуг разбирать ее претензии, и она решительно направилась к запертой двери, бормоча вполголоса:

— Мужиков не водить… Нашла мужиков, тоже мне… Это разве мужики?.. Тьфу… недоразумение.

Не думая, что она делает, что может увидеть и с кем может застать Сашу, она распахнула дверь. С первого взгляда ее поразило запустение в комнатке, и в нос ударил затхлый воздух. Сероглазый красавец Женя, похорошевший со времени, когда Татьяна Дмитриевна видела его в последний раз, небрежно восседал в драном кресле, из которого торчали клоки ваты, а Саша, поникнув, сидела на кровати, и Татьяна Дмитриевна вздрогнула от картины предельного изнеможения и усталости, которую являла поза дочери. Саша не удивилась появлению матери, подняла страдальческие глаза и снова опустила. Татьяна Дмитриевна быстрым взглядом заметила детали: царапинку на припухшей щеке, дырявые носочки, мятый свитерок в нелепых блестках, тарелку со следами еды, неопрятные чашки с чайными потеками, бумажки от карамели. Увидев обстановку, она не церемонясь подошла к шкафу и с диким скрипом от которого передернуло Женю, открыла дверцу.

— Я за тобой, — бросила она Саше. — Собирайся… — Она поворошила стопку белья. — Где твое барахло, а где Маринкино?..

Саша приоткрыла рот и вяло всхлипнула, а Женя насмешливо процедил:

— Здравствуйте, Татьяна Дмитриевна.

— Здравствуй, Женя, — ответила Татьяна Дмитриевна спокойно. — Извини, я тебя не заметила. Как супруга, как сын — здоровы?

— Нормально, — проскрежетал Женя, а Татьяна Дмитриевна прикрикнула на Сашу: — Что сидишь? Где сумка?

Татьяна Дмитриевна была готова к истерике, к отпору на грани драки, но Саша покорно, словно не соображая, что происходит, вытолкнула ногой из-под кровати спортивную сумку и машинально, как сомнамбула, принялась кидать в нее первые попавшиеся под руку тряпки.

Жене не понравилось вмешательство, и он надменно проговорил:

— Что же так? Это произвол. Может, спросить у человека?

— Да какой произвол? — Татьяна Дмитриевна посмотрела на героя-любовника с жалостью. — Нагулялась, и хватит. Домой пора. А ты, Женя, приезжай в гости. Как разведешься, надумаешь нам руку и сердце предложить — тогда и приезжай…

Женю перекривило, и он потерял дар речи от возмущения. Хватило его только на презрительную реплику:

Ррр… размечталась!

— Тогда с богом, — сказала Татьяна Дмитриевна твердо. — Мы тебя не держим. И учти, — она сама удивилась уверенности голоса, — будешь за баловством шляться — у нас заступники найдутся. Мы не сироты.

Шипя что-то под нос, Женя выскочил из кресла, как пушечное ядро, и скрылся, а Саша спросила дрожащим голосом:

Мама… зачем… куда?

Татьяна Дмитриевна, не ожидавшая простого выигрыша, села напротив.

— Хватит, доченька, — повторила она. — Поехали домой. Дел много.

— Каких… дел?

— Дом надо привести в порядок. Я не справляюсь. Алексея надо на ноги ставить. Потом… дедушку поедем хоронить.

— Дедушку?.. — не поняла Саша.

— Моего дедушку. Ты же с Игорем встречалась — они его нашли. Твой прадед, значит.

— Ночь уже… — пролепетала Саша. — На электричку не успеем.

— Ничего. На вокзале посидим. В шахматы поиграем.

— Почему в шахматы?

— Потому что не умеешь, дурочка. — Она погладила дочь по голове. — Оттого такие паразиты вроде Жени и липнут, что в умные игры играть не умеешь. Научу, собирайся…

Саша стянула с подлокотника свитер, рассеянно надела его и начала складывать вещи.

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»! Рады сообщить вам, что журнал вошел в график выпуска номеров: июньский номер распространяется, 23-24 июля поступит в редакцию и начнется рассылка подписчикам июльского. Сердечно благодарим вас за понимание сложившейся ситуации.
Редакция «Звезды».
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
31 октября
В редакции «Звезды» презентация книги: Борис Рогинский. «Будь спок. Шестидесятые и мы».
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Всем читателям!

Чтобы получить журнал с доставкой в любой адрес, надо оформить подписку в почтовом отделении по
«Объединенному каталогу ПРЕССА РОССИИ «Подписка – 2021»
Полугодовая подписка по индексу: 42215
Годовая подписка по индексу: 71767

Так же можно оформить подписку через ИНТЕРНЕТ- КАТАЛОГ
«ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2021/1
индексы те же.

Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru