ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

 

Марианна Соболева

ГОЛОСОМ РЕСПОНДЕНТА

В журнале «Знамя» за прошлый год появилась повесть Николая Кононова «Quinta da Rigaleira». В том же седьмом номере обсуждался вопрос, что есть современная российская словесность. Итог клонился к тому, что она есть «повод для дискуссий». Проводилось даже исследование заимствованным у японцев методом сиквейнов — респонденты выражали свое отношение к современной прозе, используя для этого два эпитета, три действия, характеристику темы и резюме в одном слове. Таким образом, доступ к проб­леме представляется гостеприимно открытым. После этого мне тоже захотелось стать респондентом. То есть в сиквейн я не уложусь, но попытаюсь по мере сил внести свою лепту.

Кононов — писатель несомненно мастеровитый; у него есть дар рассказчика (вещь дочитываешь до конца, какими бы последствиями это ни было чревато), кроме того, он владеет техникой вкрапливания в сюжет моментальных запоминающихся образов («поэт в коридоре, скорчившись на полу, истерически шнуровал ботинки, близоруко поднеся их к самому носу, будто, перед тем как их каким-то непостижимым образом зашнурованными обуть, пытался взять собственный след») — что, вообще-то, считается маркой Набокова. Еще одно импонирует в его прозе: она помнит великих «сатириков» (как их называли не столь давно) прошлого века — вплоть до Хаксли, чьи повествовательные приемы явно произвели на Кононова-новеллиста глубокое впечатление. Кажется, немало обязан он и раннему Ивлину Во — его жестокому гротеску на грани реальности и кошмара.

Этим я, разумеется, не ставлю Кононова в один с ними ряд. Хаксли, дотошно и безжалостно исследуя европейского обывателя-интеллигента, всякий экземпляр, сколь бы он ни был курьезен, рассматривает с точки зрения полноты человеческого существования. Что касается героев Во — девальвация ценностей у них напоминает произведенную над человеком операцию, своеобразную лоботомию; утрачивая нравственный ориентир, они как бы утрачивают заодно полноту человеческих свойств и в результате воспринимаются как персонажи кукольного театра (так что когда по сюжету человеку отпиливают голову с помощью плотницкого инструмента, это вызывает не шок, а смех). При этом изнанка мира Во глубоко человечна, что обнаруживаешь, как только он «развоплощается» в мир привычный — как, например, в повести «Work suspended».

Здесь, возможно, лежит секрет «старых мастеров». Их диагноз человеку может быть — «безнадежен», однако еще есть кому поставить этот диагноз. Дальше их линию в некотором смысле продолжили такие писатели, как Фаулз или Эмис-младший, только они подошли к проблеме не со стороны наблюдателя, а со стороны героя — представителя «культуры», капитулирующей перед лицом «стихийного» хама. Такой герой оказывается замурован в безвыходном кошмаре своего сознания, наконец — сам становится рассказчиком и наблюдателем.

И в это место на карте я бы поместила прозу Кононова. Тексты могут обнаруживать глубинную связь с определенным человеческим возрастом; его тексты, как мне представляется, связаны с определенной стадией взросления, той, для которой эрос и танатос — вечные спутники. (Не случаен и физиологизм этой прозы: «гадкие» подробности, которые подростки так любят бросать в лицо миру.) Окружающее демонизируется и вступает с сознанием в обратную связь: к герою-рассказчику оно имеет уже косвенное отношение. Якобы притягательные поначалу мужские персонажи у Кононова обнаруживают природу оборотней или вурдалаков, а за женскими просматривается не то злая мачеха («Аметисты»), не то гоголевская панночка («Воплощение Леонида»). Последние явно правят в этом мире бал — персонажи мужские в конце концов тоже становятся их жертвами.

Кононов, во всяком случае, не из тех, для кого подобная демонизация — игра или прием. Его герой-рассказчик пребывает в статусе потенциальной жертвы. Пока же в роли жертвы выступает кто-то другой, рассказчику отводится роль вуаера. В кульминационный момент — то есть когда происходит что-нибудь трагически-безобразное — он нравственно «зависает», да и вообще словно аннигилируется в повествовании: не подает признаков жизни, как животное в момент опасности.

Такая схема развития событий и такая фигура повествователя сохраняются и в повести «Quinta da Rigaleira»: пьяный богемный шабаш, постепенно набирая обороты, венчается своего рода человеческим жертвоприношением, когда перепившую и беспомощную даму-славистку вся компания послушно «сдает» санитарам из психушки, приехавшим на вызов вместо «скорой». Только здесь они осложнены, внешне — разнообразными «пристройками», внутренне — дополнительной сверхзадачей.

Повесть Кононова — к читателю вполоборота. Раскинутая, как паутина, она, как паутина же, стянута в одну точку — к центральному персонажу, поэтессе, которая оказывается тут на положении, так сказать, верховной жрицы.

Поначалу, правда, сбивает с толку долгая экспозиция. Целая главка посвящена району, по которому рассказчик пока непонятно куда движется. Еще главка: дом — парадная — квартира — прихожая (стенам, обоям — повышенное внимание). И так до того момента (третьей главки), когда появляется хозяйка квартиры. Дальше никакого камуфляжа — напротив, расчет на то, что Елена Шварц была в литературном Петербурге фигурой легко узнаваемой. Детали несколько изменены, но сами по себе тщательно отобраны (поменять в кошачьей кличке одну букву — демонстративней, чем дать кошке ту же кличку и т. д.). В дело идет и местный литературный фольклор, причем «с бородой», — история с разбитием бутылки о голову (в повести — заезжего слависта).

 Вообще-то избранный жанр избавляет от ответственности перед «натурой». И если героиня Кононова патологически равнодушна ко всем и вся, кроме «плохо прозрачных намеков» на «ее совершенно чистый невзирая на все происки супостатов гений, ее небывалый, просто-таки эпохальный ум… и, конечно, вековечную юность и нечеловеческую красоту», — что ж, такова его художественная воля. Да тот же Хаксли постоянно помещал под микроскоп друзей и знакомых! Только в данном случае это не исследование, а художественная таксидермия. Берется оболочка — подробности, реплики, жесты — «обеззараживается», набивается изнутри тщетой. Готовое чучело можно сделать эпицентром вымышленного события, полувымышленных персонажей, некоторых «натуральных» деталей. А завершающий художественный штрих — un coup fourrJ — неразрывно связать этот образ с кульминационной сценой, которая традиционно удалась автору и производит неподдельное впечатление как некий антикатарсис, как пароксизм бездушия. А вы подите потом возражайте: да, покойная Шварц нерасчетливо смешивала ритуал и быт, да, она жадна была до всего, что перепадало от поэтической славы на долю человека — всегда нищую долю, — и эта ее человеческая уязвимость сама по себе противоречит тому, что преподносит нам повесть etc. — может, кто и услышит.

Этот ход удался бы — воспользуйся автор последовательно и до конца своей охранной грамотой. Но он не выдержал и засуетился. Например, решил зачем-то расписаться в том, что вполне способен оценить поэтический дар героини: «Она чудилась мне чем-то вроде печи, странно сооруженной посреди гигантского зала… Ее безобидные фантазии и наивное бахвальство были на самом деле такими маленькими заслонками; что за ними билось настоящее пламя, я могу поручиться». Говорю столь уверенно «расписаться» — потому что «настоящее пламя» с героиней вяжется так же, как пририсованные к портрету усы. Он даже готов рискнуть жанровой иллюзией, чтобы обронить пару намеков на то, что перед нами «подлинная вещь»: «Я даже запомнил, как после этой новеллы хозяйка…»; «Эту фразу я слышал сам».

Ничуть не сомневаюсь: я тоже слышала, и не раз — если не эту, то подобные фразы от Шварц («Этот мед, Туся, дорогая, тебе от самой Персефоны…»). Я даже знаю, что автор здесь изъял — интонацию, за которой стоял ее своеобразный и недремлющий ум. Обращенная в сторону слушателя, такая фраза одновременно говорила и — возьми на радость из моих ладоней вот это, и — только не вздумай вообразить, что мы с тобой лучше этой кошки (совсем недаром она любила хасидов и переводила Мартина Бубера). А главное — ее неподражаемые устные саги, ее театрализация наличной реальности всегда — по крайней мере на моей памяти — содержали здоровую дозу иронии, обращенной равно на себя и на других. Их гротесковую сторону отразила вполне ее проза, — но живая интонация, к сожалению, невоспроизводима. Впрочем, мне кажется, она как-то исподволь окрасила отличную зарисовку некогда близкой к Шварц Нины Волковой («Вестник новой литературы», № 5) — кстати, как раз на «ветеринарную» тему.

И, если уж на то пошло, мнится мне, что автор повести сам не миновал подпасть под обаяние этого редкостного духа (повторяю: прозаик он чуткий, переимчивый); что им, этим духом, нечувствительно оказался опо­средован материал — застолье, постепенно перетекающее в абсурдистскую пьесу. Так или иначе фигуры, сгруппированные на переднем плане, не несут, как обычно у Кононова, смутной угрозы, не являются засланцами парализующих «темных сил». Словно подсвеченные неким посторонним светом, они больше не демоничны, скорее беспомощны, как марионетки, и равнодушны — почти как люди.

К сожалению, это не единственный повествовательный пласт — не то получился бы как минимум крепкий рассказ, вроде «Аметистов». Получилась же — ну да, «Quinta da Rigaleira». Дело в том, что автор для верности еще и упаковал свое изделие в соответствующую обертку. Особенно тщательно оказался прописан фон в стиле рококо. Приведу несколько периодов: «И шествовать к дому надо было осторожно, так как собачьи экскременты разной величины и формы валялись повсеместным хаосом на битом неметеном тротуаре, словно галька, прибитая к далекому берегу»; «Горелый цинизм почтовых развороченных ящиков, будто бы своевольно кремирующих почту, описанию не поддается. Потому что запах зассанного пола в прекрасном высоченном вестибюле выводил из романтического ступора любого входящего...»; «Но лаконизм коричневой липкости, вошедшей в плоть цветочной ко­гда-то бумаги, метафизически подразумевал обильную кухню, как сосредоточие жилища…»; «Дверь из туалета в коридор была беспардонно распахнута, и на меня просто выплеснулся настойчивый шум: будто там увлеченно и дерзко чухалось и плескалось крупное земноводное, покрытое водой только на треть. Это сорил капелью никогда не наполняемый бачок. Моя урина заструилась по черному прочерку в ржавом унитазе…»

Прошу извинения за обильные цитаты — институт редакторов, понятно, отменен, теперь остается только гадать: «валялись повсеместным хаосом», «покрытое водой только на треть», «сосредоточие жилища», «выводил из романтического ступора» — потянет ли на какую-нибудь из литературных премий? Этот фон важен для автора, во-первых, тем, что дает возможность последовательно «метить» территорию персонажа — экскрементами, мочой либо блевотой, — то есть оставить как можно больше соответствующих коннотаций (работает, так сказать, сам хронотоп). Сопряжение с мотивом естественных отправлений прием не то что классический — вечный и тоже по-своему ритуал. Только если некогда поэту Попу, чтобы рассчитаться с поэтессой Томпсон, которая, оказавшись в долговой тюрьме, продала его письма издателю, хватило четырех пахучих строк, то современный прозаик то же содержимое ночной вазы пальцем размазывает на двадцати страницах.

И делает это с явным удовольствием, демонстрируя при этом свой немалый стилистический ресурс. В то же время он заставляет рассказчика время от времени выказывать брезгливость, бросать как бы реплику в сторону, что его-де и самого подташнивает, — все тот же выдающий автора повествовательный тик. Разумеется, изба на курьих ножках, от пищи на столах до унитаза, написана в едином ключе: «Обои были замараны по всему уровню человеческого роста, будто по ним катались промасленные турецкие борцы»; «…недра ведерной кастрюли, бледневшей пельменями, что повсплывали, как утопленники после катастрофы»; «…граненик, захватанный и закусанный <…> самый захудалый уличный автомат газировки выблевал бы его, как в мультфильме о неисправимых грязнулях»; «…загогулины там и тут посохших кошачьих испражнений»; «стряхивая длинную колбаску пепла на пол, где уже валялись нерастоптанными такие же, как помет в курятнике»; «Запах в помещении витал соответствующий, то ли тлен, то ли пыль, то ли эссенция гона фантастического животного»; «Слой вековой пыли кошмой пружинил шаги вошедших»; «Окна, через которые едва вливалась серая муть, судя по всему, были даже не слюдяными, а совсем уж древними — из мутных бычьих пузырей».

Отдельная поэма — пыль. «Лохмы волшебных очесов свисали из углов, будто там множество раз в пе­чали проплывали ватные неряшливые облака; пыль, превратившаяся в чехлы и чехольчики <…> любовно обволакивала сдвинутую ломаную мебель, гуманно прикрыла брошенный скарб и престарелую ерунду нежнейшей нерукотворной попоной, которой касаться нельзя даже мысленно.

Пылевые шары величиной со зрелое перекати-поле испуганно застыли, ожидая нового прилива свежих сквозняков, чтобы закатиться туда, где можно в безопасности выбросить созревшие семена».

Кроме того, именно здесь, в мусорно-сортирной куче, зарыт алмаз двойного метафизического (без кавычек: я не шучу) смысла повести.

«...отсыревшая пирамида покоробленных книг писателей коллаборантов (по преимуществу советских поэтов), опозоренных еще и плошкой окурков в навершии.

Вот оно, буквальное воплощение трагической участи. Тлеть в мокром сортире у стенки!

Дом был полон таких метафорических объектов, свидетельствовавших о том, что за историческим временем, особенно за его эстетическими проекциями, идет неусыпный контроль. И за любой просчет в высокой сфере искусств обязательно воспоследует наказание».

Короче, не спи, художник, — пыль и моча сделают свое дело.

Время от времени рассказчик даже порывается уйти — «давя собачью гальку, совсем запорошившую побережье» — и не уходит; более того, по его собственным словам — возвращался сюда уже много раз. Что это не случайно — подтверждают разбросанные в тексте намеки, однозначно указывающие (раз уж пошла такая пьянка): повествователь — местный Улисс, обитательница квартиры — Пенелопа. Тогда собутыльники и приживалы играют роль женихов — и действительно, к финалу они один за другим начинают фигурально выбывать из строя (особенно в этом смысле символичен удар в лоб бутылкой).

В результате повествование не в силах удерживать внутреннюю форму, повествователь — сохранить лицо (слишком много приходится работать «на сторону»). Остаточное впечатление: группа освещенных фигур в центре да грязные разводы. И, признаться, мне повесть, с ее «сладостным стилем», приводит на ум не Стивена Д., а набоковский анекдот про незадачливого немецкого лоэнгрина. Того, который, желая завоевать сердце избранницы, раздевался донага и плавал в озере под ее окнами, обняв за шею деревянного лебедя. Даром что автор здесь объясняется в нелюбви — налицо похожая процедура.

Тут задаешься вот каким вопросом. Вряд ли некто, хотя бы поверхностно знакомый с творчеством Шварц, так легко примет на веру данную «художественно-биографическую» версию. А читатель, пребывающий не в теме, — тот и вовсе не свяжет ее с конкретным лицом. Так стоит ли предлагать ему эту связь? Стоит ли вообще лишний раз всуе поминать ушедших?

Nil nisi bene — хороший принцип, но, к сожалению, применим только в отношении обычных людей. Жизнь поэта, тем более такого, в чьем творчестве резко проявилось личностное начало, становится после смерти как бы предметом общего пользования. Избежать этого, по-видимому естественного, желания присвоить — усвоить — «поглотить», кажется, и впрямь невозможно. Оно захватывает друзей и врагов: одних заставляя прямо сейчас извлекать на свет божий все подряд дневниковые записи, иногда не такие уж значительные сами по себе, но задевающие современников; других — постараться замарать хоть походя, наудачу — если не теперь, то в перспективе, ибо спешить некуда, ведь автор знает: Елена Шварц останется в качестве предмета русской словесности навсегда — да и себя определенно числит прозаиком, не пасквилянтом.

Пускай же это будет ему напутственным словом.

Елена Шварц с Николаем Кононовым действительно, помнится, под конец не общались (почему — бог весть: никогда не интересовало; впрочем, обидеть — она умела). Добро бы прошлое жгло автора и теперь, — но нет, он лишь методично отрабатывает вражду или обиду пером. А что еще остается делать, коли уж выпал такой бонус — в виде как бы подарочного купона на неведомую сумму.

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»! Рады сообщить вам, что журнал вошел в график выпуска номеров: июньский номер распространяется, 23-24 июля поступит в редакцию и начнется рассылка подписчикам июльского. Сердечно благодарим вас за понимание сложившейся ситуации.
Редакция «Звезды».
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
31 октября
В редакции «Звезды» презентация книги: Борис Рогинский. «Будь спок. Шестидесятые и мы».
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Всем читателям!

Чтобы получить журнал с доставкой в любой адрес, надо оформить подписку в почтовом отделении по
«Объединенному каталогу ПРЕССА РОССИИ «Подписка – 2021»
Полугодовая подписка по индексу: 42215
Годовая подписка по индексу: 71767

Так же можно оформить подписку через ИНТЕРНЕТ- КАТАЛОГ
«ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2021/1
индексы те же.

Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru