ЛЮДИ И СУДЬБЫ

 

Элеонора ИоффЕ

КРОВАВАЯ БАНЯ

Глава из книги «Маннергейм: загадочный и открытый»

Возвращаясь на фронт через две недели, 9 марта 1917 года, Маннергейм задержался в Петербурге. Остановился, как всегда, в отеле «Европа» (ныне — «Европейская»), на углу Невского и Михайловской улицы. Несмотря на толпы демонстрантов и пулеметы, установленные на перекрестках в центре города, ему показалось, что в столице довольно спокойно. В воскресенье 11 марта посчастливилось купить билет в Мариинский театр на балетный спектакль, обычно это удавалось не так легко. И только выйдя после представления на Театральную площадь, он понял, что происходит нечто необычайное: на площади не было ни извозчиков, ни автомобилей, вообще ни души. В последующие три дня, когда революционные толпы захлестнули Петербург, Маннергейм не раз оказывался на волосок от ареста и вполне вероятной расправы, но, благодаря счастливым случайностям и своему хладнокровию, выходил из критических ситуаций невредимым.

«На следующее утро было видно и слышно, что улица перед отелем полна народа. Мимо проходили шумящие толпы, сверкая красными повязками на рукавах и флагами, в революционном дурмане явно готовые наброситься на любого и каждого противника. У дверей гостиницы стояла группа вооруженных штатских и несколько солдат. Вдруг кто-то заметил меня у окна и, энергично жестикулируя, стал указывать вверх, стараясь привлечь внимание окружающих — ведь я был в военной форме. Мгновение спустя старый славный швейцар заглянул в дверь моего номера. Он запыхался, потому что мчался по лестнице до четвертого этажа. Потрясенный, он смог только выдохнуть, что разразилась революция: бунтовщики сейчас как раз арестовывали офицеров и интересовались моим номером.

Пришлось поторапливаться! Форма и сапоги были на мне; я накинул на плечи зимнюю шинель без погон, сорвал шпоры и натянул на голову «папаху» — высокую меховую шапку, какую носили и штатские, и военные. Решил идти через запасный выход, чтобы не произошло столкновения на главной лестнице или в вестибюле. Проходя по гостинице, я предупредил своего ординарца и обещал попытаться в течение дня позвонить ему».

Оказавшись возле дома, в котором размещалась контора его приятеля, промышленника Эммануэля Нобеля, Маннергейм решил разузнать там, что на самом деле происходит, и, возможно, получить помощь:

«Я узнал, что революция в разгаре и все разрастается. Власти, похоже, были бессильны. Многие воинские части переходили на сторону мятежников, тюрьмы подверглись штурму и тысячи преступников выпущены на свободу. Сброд громил полицейские участки, грабил и жег их. Многие административные здания горели. Квартал, где находился этот дом, был отнюдь не из безопасных, и я согласился отправиться с Нобелем и одним французом, служившим в его конторе, на квартиру Нобеля, расположенную на другом берегу Невы. Все же прогулка эта чуть было не окончилась скверно. По дороге к мосту мы остановились у одного из сожженных полицейских участков, чтобы прочесть какие-то прокламации. Возглас: «Это же переодетый офицер!», раздавшийся за спиной, заставил нас продолжить путь. На мосту кто-то схватил меня за плечо, окликнул идущий навстречу патруль и с воодушевлением призвал солдат проверить наши документы. Первым достал свой паспорт француз. Изучение его длилось несколько минут, и мы, остальные, получили желанную передышку. Когда они убедились, что паспорт в порядке, Нобель вмешался в разговор и объявил, что он подданный Швеции, его паспорт дома, по ту сторону моста, и что солдаты могут зайти туда для проверки. Человек, подозвавший патруль, обратился ко мне: «А вы, где ваши документы?» Я объяснил, что в этот день прибыл из Финляндии; бумаги в моем багаже на Финляндском вокзале. Транспорта не достать, как он сам видит. Я в свою очередь предложил, чтобы солдаты отправились со мною на вокзал, где они удостоверятся по документам, что я финляндский подданный. Начальник патруля, нетерпеливый и явно спешащий, сказал, что тут все ясно и спорить не о чем, и на этом все закончилось. Так мы дошли до квартиры Нобеля, где меня приняли самым наилучшим образом».

Маннергейм опасался подвергнуть семью Нобеля неприятностям из-за своего генеральского мундира и потому вечером с предосторожностями перебрался в дом другого знакомого, бывшего финляндского офицера. Там он неожиданно встретил мужа своей сводной сестры Маргерит, Микаэля Грипенберга. Там же нашел убежище еще один финляндец, отставной генерал Лоде. Наутро в квартиру пришли с обыском: искали генерала, по слухам прячущегося там. Маннергейм назвался финляндским торговцем, приехавшим в столицу по делам. Этому поверили — видимо, помог шведский акцент, от которого он так и не избавился за тридцать лет, проведенных в России. Только 14 марта удалось связаться с ординарцем, ротмистром Скачковым. Тот приехал на автомобиле и доставил своего начальника обратно в отель, где к тому времени появилась охрана и установился какой-то порядок.

В ночь на 15 марта Маннергейм выехал в Москву «…и прибыл в бывшую столицу России как раз вовремя, чтобы увидеть, как и там вспыхнула революция. Я сидел в дрожках на Брестском вокзале — где 21 год назад мне довелось наблюдать трагический эпилог коронации — и смотрел на первую в Москве демонстрацию. Она шла с красными флагами по той же улице, что и блестящий коронационный кортеж в свое время, только в противоположном направлении.

В Москве меня застала весть о том, что император и сам, и от имени своего сына отрекся от престола 15 марта в пользу своего брата Михаила. Известие, что великий князь Михаил возьмется за руль государственного корабля, пробудило искру надежды, но перед отъездом из Москвы 17 марта стало известно, что и великий князь отказался от престола.

Ко времени моего приезда в Киев революция докатилась и туда: проезжая мимо памятника Столыпину, я увидел, что этому суровому господину пришлось смириться с надетым на него красным шарфом».4

Революционная пропаганда распространялась из тыла на фронт с молниеносной быстротой. Наскоро обученные нижние чины и новобранцы-резервисты, пополнявшие армию, были настроены отнюдь не патриотически, а следовавшие одна за другой военные неудачи усугубляли деморализацию и общий кризис в армии. Вместе с империей рушился авторитет командования; у офицеров не было больше ни влияния на солдат, ни реальной власти, дисциплина и моральное состояние армии падали день ото дня. Лозунги большевиков («Мир — народам» и «Земля — крестьянам») вызвали повальное дезертирство. Все больше солдат из крестьян, прихватив винтовку, отправлялось в свои деревни, боясь опоздать к обещанному разделу земли. В кавалерийских и артиллерийских частях, лучше обученных и более дисциплинированных, чем пехота, этот процесс шел не так стремительно, хотя и там образовывались солдатские советы, диктовавшие командному составу свои условия. Особенно сокрушительным для русской армии был так называемый приказ Петроград­ского солдатского комитета № 1: отныне солдаты могли выбирать своих командиров, а командиры должны были согласовывать свои приказы с полковыми солдатскими комитетами. Воевать в таких условиях становилось все труднее:

 

 

19 марта 1917 Густав — Софии Маннергейм

 

Дорогая София, пишу эти строки, чтобы известить тебя, что я добрался благополучно. Я даже успел совершить двухдневную поездку в Яссы и вернуться обратно. Путешествие мое было очень странным. Казалось, мне поручено привезти из Петрограда кучу красных флагов для раздачи народу. Во всех городах от Москвы до Кишинева — грандиозные парады и демонстрации, на которых развевались красные знамена. Здесь нужно приносить присягу — что, похоже, возмущает часть офицеров и солдат. На самом деле, весьма непоследовательно, что правительство, получившее власть, когда гарнизон Петрограда нарушил свою присягу, требует теперь новой, не говоря уже о том, что приходится приносить присягу временному правительству, которое сегодня у власти, но которое те же рабочие и солдаты завтра смахнут прочь. Хорошо понимаю затруднительное положение войск. Я намеревался написать длиннее, но поезд и предоставляемая им возможность — некий французский офицер, едущий в Петроград — отправляются через несколько минут. Могу представить, какой восторг новый строй породил в Финляндии. Сердечный привет.

G. 5 

 

Сам Маннергейм каким-то образом сумел уклониться от присяги Временному правительству,6 хотя текст присяги хранится в его архиве. В мае 12-ю кавалерийскую дивизию передислоцируют, поручив Маннергейму участок фронта к западу от трансильванского городка Сучава. Несмотря на беспокойную обстановку и отдельные случаи неповиновения, ему пока удается, хотя и с трудом, поддерживать дисциплину в своих частях. Традиционным парадом и торжественным обедом отмечают 4 июня в дивизии его пятидесятилетие. Ровно через неделю после того он получает очередное повышение: должность командира 6-го кавалерийского корпуса. В генерал-лейтенанты Маннергейма произвели еще в апреле. Он на вершине своей военной карьеры, но все более ясно понимает: когда рушится основа, пребывание наверху становится все труднее и опаснее:

«…Несколько солдат арестовали одного из моих офицеров, храброго командира эскадрона, который держал монархическую речь в офицерском клубе. Его отвезли в Кишинев. Я пытался добиться его освобождения и наказания виновных, обращаясь в одну инстанцию за другой и четко следуя всем тогдашним предписаниям. Казалось, я постепенно приближаюсь к цели. Когда бумаги дошли до комиссара армии, тот сам приехал ко мне, чтобы объявить, что собирается наведаться в этот полк, временно отведенный с линии фронта. Комиссар поздравил меня, что я смог довести дело до конца, и сказал, что он полностью разделяет мое мнение по этому вопросу. Он обещал позаботиться, чтобы тех солдат уволили и не позволяли им больше вернуться в полк.

На следующий день я отвез комиссара в полк, который в связи с его посещением построился. После короткой приветственной речи он приказал солдатам, незаконно арестовавшим офицера, выйти вперед, после чего унтер-офицер увез их в штаб армии. На собрании дивизионного комитета армейский комиссар произнес речь и, хотя упомянул, какое именно нарушение совершили арестованные, закончил заявлением, что, отбыв наказание, солдаты получат право вернуться в полк.

Это происшествие явилось последней каплей, в моем случае переполнившей чашу. Мне стало ясно, что командиру части, не способному даже защитить своих офицеров от самосуда солдат, нечего больше делать в Русской армии. Развитие событий в течение лета подкрепило эту точку зрения». 

 Все же еще в середине августа Маннергейм не знал, что предпринять, и писал старшей сестре:

«…Твоя тревога за меня была необоснованной. Пока что мне не пришлось участвовать ни в неудачном Галицийском наступлении, ни в последовавшем за ним позорном отступлении. Лето для меня прошло относительно спокойно, хотя так называемые «товарищи заботятся о том, чтобы головной боли хватало. Я вообще не знаю, что в этой ситуации было бы правильно: уйти или оставаться на месте и нести ответственность, хотя для исполнения твоей воли нет иного способа, кроме сюсюканья…»8

Но тут, как часто бывало в его жизни, на помощь приходит случай. Лошадь Маннергейма на полном скаку споткнулась, упала, и он (в который уж раз!) повредил ногу. Появился повод уехать лечиться в Одессу, отстранившись от командования, как он тогда предполагал — на пару месяцев…

 

13.IX.17

Густав Маннергейм — Софии Маннергейм

 

Дорогая София,

приехал вчера вечером в Одессу: перевелся сюда для лечения небольшого вывиха, полученного, когда моя лошадь споткнулась. Я, быть может, и не последовал совету врача, если бы меня не соблазнила возможность сбросить на какое-то время с плеч все заботы и ответственность, кои день ото дня становится все труднее нести. Мы мало-помалу начали проникать в комитеты и другие безумные организации, которыми нас в последние месяцы осчастливили, и положение командного состава в тех частях, где не господствовал полный беспорядок и непослушание, стало хотя и не совсем сносным, но, по крайней мере, легче, чем раньше. Ситуация в моих частях наверняка бы улучшалась, если бы катастрофа в Галиции не привела к тому, что руководство армиями сочло необходимым отказаться от новых наступлений, хотя возможный и очевидный успех был бы здесь гораздо более действенным лекарством, чем все пустые разговоры. Ничто до такой степени не разлагает мораль в войсках, как вялая позиционная война, где не сражаются, а именно в такую мы, по-видимому, все же угодили на длительный срок. В довершение несчастья произошел Корниловский мятеж, из чего несомненно следует, что высший командный состав и вообще офицеров лишат последних крох авторитета. Сейчас создаются следующие условия: престиж командиров целенаправленно уничтожается, сеется недоверие, даже в грубейшие преступления не вмешиваются или, во всяком случае, их оставляют безнаказанными. Наша деятельность, таким образом, становится крайне затруднительной, и начинает мне казаться даже полностью ненужной. Все внимание сейчас обращено на внутренних врагов, действительных или воображаемых, и интерес к войне и ее конечному результату исчезает совершенно. Эту нашу возню нельзя больше назвать военными действиями, а вступления в политическую борьбу опять-таки есть причина тщательно избегать. В нынешней ситуации ты наверняка не сможешь ни стоять во главе своих частей, ни вести их за собой, а будешь вынужден бежать за ними, как те сомнительного качества начальники и просто бесчестные агитаторы, рвущиеся к цели, каковая останется — по крайней мере, для нынешнего поколения — только мечтой.

 Я собираюсь обдумать все это здесь в одиночестве и, надеюсь, в покое, посмотреть, что принесет время, и затем решить, вернуться ли обратно, или окончательно отойти от дел. Против последнего варианта говорит только тот довод, что это означало бы бездеятельность. В моем возрасте трудно начинать что-то с начала, но боюсь, что другой возможности нет.

Напиши несколько строк в Одессу, Гостиница Лондон. Множество сердечных приветов Грипенбергам.

Твой брат Густав. 

 

Генерал-лейтенанту Маннергейму не пришлось принимать решений — все решилось без его участия, и очень скоро. Уже через неделю он писал:

 

21 сентября 1917. Odessa Hфt. de Londres

Густав — Софии Маннергейм

 

Дорогая София,

после моего последнего письма получил извещение, что мне посчастливилось попасть в список генералов, переведенных в резерв, поскольку мы не отвечаем политическим требованиям времени. Я совершенно того же мнения о себе и хотел бы лишь добавить, что уже в течение шести месяцев не отвечал требованиям времени, — иначе говоря, с того дня, когда был сделан первый шаг к тому, что хотят называть демократизацией армии, но на самом деле следовало бы назвать ее уничтожением. Не скрою — я чрезвычайно доволен, что таким образом выйду из всей игры, и мне совершенно все равно, по какой причине и по чьей инициативе меня перевели в резерв. Не собираюсь и пальцем пошевелить, чтобы вернуть себе прежнее положение, а только размышляю, какой момент для меня благоприятнее, чтобы подать прошение об отставке. Травма колена случилась как раз вовремя, так как на этом основании я могу просить отставки по состоянию здоровья. Жду теперь моих вещей и бумаг, в том числе официального приказа об увольнении в запас; только с их получением я смогу окончательно решить, что буду делать в ближайшем будущем. Во всяком случае, попробую вскоре попасть в Финляндию, хотя там, кажется, не особенно привлекательно. Да, когда разразилась война в 1914, нельзя было предчувствовать, какие неожиданности и невзгоды будут впереди. Когда видишь, до какого ничтожества дошла Россия, невозможно не задаваться вопросом — стоило ли действительно бросаться в это бедствие, как ни казалось необходимым помочь маленькой Сербии. И во что, в конце концов, эта помощь превратилась. Со своей стороны считаю, что кого бы история ни призвала впоследствии к ответу, для России это было не только делом чести, но и испытанием сил, которое удалось лишь отсрочить на короткое время, но которого не смогли избежать.

Здесь очень спокойно и красиво. Отель, как ты знаешь, превосходный, хотя еду стало трудно получить и, прежде всего, дорого. У меня славная комната на третьем этаже. Из нее чудесный вид на Черное море. Забастовки портных и сапожников сделали покупку штатского платья пока что невозможной. Я не пошел дальше шляпы и галстука, но и это потребовало немало энергии и настойчивости. Я решил, что не отправлюсь отсюда прежде, чем смогу надеть — по настроению — штатский костюм или мундир, и мне кажется, что я сейчас не слишком охотно надел бы мундир. Я ни за что не поверил бы, что после три­дцати лет службы мне будет неприятно разгуливать в форме гвардейского улана с георгиевским крестом на груди; но последние шесть месяцев привели к тому, что я едва ли не предпочел бы забыть о своей принадлежности к «Христолюбивому победоносному воинству Российскому», как говорится в церковном ритуале.

Это горькая издевка для того, кто видел нынешним летом подвиги нашей лузгающей семечки армии.

Судя по газетам, в Финляндии мрачно. Социалисты затеяли опасную игру, сделав опорой для своих ненасытных требований штыки русских солдатских масс. Если на выборах опять получится социалистическое большинство, то будущее добра не обещает. Не могу себе представить, чтобы в Финляндию удалось ввезти столько зерна, сколько потребуется для предотвращения голода. Конечно, возможны чудеса — ведь Россию называют страной безграничных возможностей, — но когда видишь, как плохо положение здесь на юге, в самых хлебных областях государства, то трудно представить себе вероятность такого исхода.

Множество сердечных приветов тебе и Грипенбергам.

Твой преданный брат

Густав.10 

 

Итак, в длинном послужном списке генерала Маннергейма после записи
8 сентября 1917 года: «Эвакуирован по болезни и сдал командование корпусом», появляется последняя отметка, от 20 сентября: «Зачислен в резерв чинов Одесского военного округа». Ожидание штатской одежды растянулось на два месяца. Известия о свержении Временного правительства и захвате власти большевиками застали Маннергейма еще в Одессе. Похоже, он просто хотел проследить за развитием событий: через некоторое время, на пути из Одессы в Петербург, он отказался сменить мундир свитского генерала на штатский костюм, хотя это могло стоить ему жизни.

Все эти дни вынужденной бездеятельности он мучительно размышлял о возможностях борьбы с «товарищами», но его попытки говорить с офицерами об организации сопротивления наталкивались на непонятную для него пассивность. Он делал эти попытки и раньше: еще в марте, возвращаясь из отпуска, беседовал с командующим Румынским фронтом генералом Сахаровым, убеждая того взять на себя руководство контрреволюционным движением. Сахаров ответил, что считает радикальные действия преждевременными. Весной, уже на фронте, Маннергейм обсуждал с генералами Врангелем и Крымовым планы похода на Петроград,11  но все трое пришли к выводу, что пока нет никакой возможности эти планы осуществить: все средства коммуникации и железные дороги уже находились в руках восставших.

Среди обитателей отеля «Лондон», где жил в эти месяцы Маннергейм, была леди Мюриел Паджет, представитель британского Красного Креста на Румынском фронте. В один прекрасный вечер она пригласила генерала Маннергейма и еще нескольких знакомых на чашку чая. Хозяйка приготовила гостям сюрприз: сеанс медиума. Ясновидящая, по уверениям леди Мюриел, могла прозревать настоящее и предсказывать будущее. Маннергейм всегда относился к подобным вещам скептически, но тут решил — в первый раз в жизни — попробовать. Всю весну и лето он тревожился о судьбе младшей дочери: хотя ей уже 21 год, отец считал, что она нуждается в опеке и присмотре. В письмах сестре он не раз сетовал, что Софи оказалась вдали от родных, поэтому его первый вопрос — о дочерях:

«…Анастасия была в Лондоне, а Софи в Париже. Я долгое время ничего о них не слышал. Затем я спросил о брате и сестрах. Третий вопрос касался меня самого. После этого я спрашивал еще что-то о войне, но эти вопросы и ответы я забыл. На первый мой вопрос было сказано, что дочери мои чувствуют себя хорошо и что у них много дел: старшая трудится на благо человечества, а младшая отправится в плавание по опасным водам, но доберется до места благополучно. У остальных моих близких было все в порядке. О моем собственном будущем ясновидящая сказала нечто примечательное. Вскоре я должен был совершить длительное путешествие и после того принять более высокое командование, чем до сих пор, и привести армию к победе. На мою долю выпадут большие почести, но после того я откажусь от своего высокого поста. Вскоре я, тем не менее, отправлюсь в две великие западные страны с важными поручениями, которые удачно выполню. Из этого путешествия я вернусь на еще более высокий пост, но и на сей раз моя тяжелая работа будет непродолжительной. Через многие годы я еще раз поднимусь до очень высокого положения <...> Мне было трудно сохранять серьезность», 12  — продолжает Маннергейм. Все же он запомнил этот эпизод и через тридцать с лишним лет включил в мемуары.

Наконец все дела в Одессе завершились. Можно было отправляться в Петроград, а оттуда — в Финляндию. Получить места в спальном вагоне оказалось невозможным — на железных дорогах царил хаос, поезда шли переполненными, люди пробирались в вагоны через окна; не было даже сидячих мест, и многим приходилось ехать стоя несколько суток. Предприимчивый Маннергейм все же нашел выход: он обратился к коменданту Одессы, бывшему своему подчиненному, полковнику Георгию Елчанинову (он еще вернется на страницы нашего повествования), и попросил предоставить отдельный вагон, что и было сделано.

К моменту отъезда у генерала оказался целый отряд попутчиков: он сам предложил места в своем вагоне двум медсестрам британского Красного Креста и английскому морскому кадету, возвращавшимся на родину. К компании присоединились и трое румынских врачей, направлявшихся в Японию. Кроме того, с Маннергеймом в Финляндию ехали его денщик Игнат Карпатьев и молодой соотечественник Мартин Франк, незадолго до описываемых событий поступивший вольноопределяющимся в 12-ю дивизию. Франк непременно хотел воевать и начал обучаться военному делу в Финляндии, в русском гарнизоне. Друг его отца, один из фон Юлинов, ходатайствовал за него перед своим двоюродным братом-генералом, и таким образом в августе 1916 года Мартин Франк оказался в дивизии Маннергейма:

«Я попал в полк, близкий сердцу Маннергейма (Ахтырский полк имени Дениса Давыдова). Командиром полка был полковник Елчанинов, тот самый, что позднее в качестве начальника одесского гарнизона осенью 1917 года организовал практические детали для возвращения Маннергейма в Финляндию. Ахтырский полк был хорошим фронтовым соединением и гордился своими традициями со времен наполеоновских войн и других походов».13

 

Маннергейм распорядился перед самым отъездом прикомандировать своего юного земляка ординарцем. Франк навсегда запомнил это путешествие:

«…Встретились в Одессе на улице. Маннергейм говорит: «Мы немедленно едем в Финляндию. Пойдите, заявите в полку, я уже обо всем условился для вас, все бумаги готовы». Гусарский полк устроил для Маннергейма прощальный вечер. Все знали, что это прощание навеки. Боготворимый «дивизионный шеф» оставлял своих офицеров и солдат.

3 декабря выехали из Одессы в вагоне-люкс Красного Креста. Расстояние в 2000 км ехали неделю. 11 декабря прибыли в Петроград. Жизнь часто висела на волоске. Один эпизод: когда поезд остановился на ст. Жлобин, группа большевиков вскочила в наш вагон, что случалось и раньше, и начали приставать к генералу. Вооруженные до зубов большевики хотели вывести Маннергейма из вагона. Генерал спокойнее обычного сказал мне: «Восстановите порядок». Ситуация была безнадежная — никакого оружия, кроме шашки, не было. Я налетел на их начальника, но тут поезд тронулся, большевики выскочили. Генерал прокомментировал так: «Я благодарю вас за решительность, мы выиграли бесценную минуту». Если бы им удалось вытащить его из поезда... Было исключительно «модным» среди одичавшей солдатни вытаскивать офицеров из поезда, и после этого процесс бывал короток. Большинство офицеров снимали погоны, но Маннергейм на это не соглашался и ехал в полной генеральской форме с царскими вензелями на плече. Напоминание о том, что могло произойти, встретило нас в Могилеве, где убили Духонина за несколько минут до нашего приезда. На перроне — лужа крови… К эпизоду на станции Жлобин Маннергейм вернулся только один раз в моем присутствии. Это было в мае 1940 года. Маннергейм благодарил батальон датских добровольцев, участников Зимней войны, перед их возвращением в Данию. Во время завтрака Маннергейм сказал обер-лейтенанту Шёльдегеру, показывая на меня: «Я могу сказать обер-лейтенанту, что эта личность спасла мою жизнь 23 года назад, во время поездки по России».14  

В Петрограде Маннергейм провел неделю. Его вновь поразила атмосфера апатии и безнадежности, царившая среди офицеров. В те дни еще можно было пообедать в аристократическом клубе; там он оказался за столом рядом с двумя великими князьями, занимавшими высокие посты в армии (имен он не называет). Во время обеда сообщили, что арестованы некоторые члены Охотничьего клуба, среди них хороший приятель Маннергейма — кавалергард Арсений Карагеоргиевич, брат сербского короля: «Это дало повод поднять вопрос о вооруженном сопротивлении, и я сказал, что уверен в том, что успех гарантирован, если один из Великих Князей возглавит это начинание: лучше погибнуть со шпагой в руке, чем получить пулю в спину или быть казненным! Мои сотрапезники были, однако, иного мнения и считали безнадежным противостояние большевикам. Дальнейший ход событий изменил мое представление, что во главе сопротивления должен встать член императорской фамилии. Я позже заметил, что это скорее усложнило бы задачу».15

Финляндский парламент (сейм) 6 декабря проголосовал большинством голосов за отделение Финляндии от России, так что у Маннергейма появился формальный повод для отъезда на родину: он теперь являлся гражданином суверенной страны. Получив в канцелярии министра статс-секретаря справку, удостоверяющую это, и оставив в Генеральном Штабе заявление об увольнении из русской армии, он в тот же вечер отбыл на родину.

Правда, официальное признание суверенности бывшего Великого княжества советское правительство подписало только в конце месяца, незадолго до полуночи 31 декабря 1917 года:

«…Иностранные державы ставили свое признание независимости Финляндии в зависимость от точки зрения на этот вопрос России. Поэтому министр статс-секретарь по делам Финляндии Карл Энкель16  поехал в Петроград выяснить, какие меры должны быть приняты со стороны Финляндии. Вместе с ним поехал в том же вагоне Смилга, доверенное лицо Ленина в Финляндии. В разговоре с Лениным Энкель ссылался на признаваемое большевиками право самоопределения народов. Он спросил, какие формальности должны быть произведены со стороны Финляндии для расторжения связи. «Подайте об этом прошение», — сказал ему Ленин.

31 декабря 1917 года три представителя Финляндии — Свинхувуд17 , Энкель и Идман (секретарь Сеймовой комиссии законов) — приехали в Петроград и подали требуемое прошение в канцелярию Совета народных комиссаров. Их просили подождать. Они сидели в комнате, куда постоянно заглядывал Троцкий, как будто кого-то искавший, здесь трещали машинистки на пишущих машинках. Часы шли. Делегаты расположились на окошке и на скамейке, сидя в шубах с шапкой в руке. <…> Наконец в 11 часов вечера им была выдана бумага.

Свинхувуд считал долгом вежливости поблагодарить Ленина лично. Делегатов провели к нему.

«В чем дело? Вы не довольны? Что-нибудь нехорошо?» — «Нет, все очень хорошо, мы пришли только вас поблагодарить».

Энкель представил Ленину Свинхувуда. Они пожали друг другу руки. Все формальности были кончены. Свинхувуд вернулся с ночным поездом в Гельсингфорс, а Энкель остался заканчивать формальности с Исполнительным Комитетом. Сталин от имени Президиума Комитета предложил, чтобы согласие было дано без промедления.18 

«Бумага», подписанная Лениным, Троцким и другими народными комиссарами, и управляющим делами Совнаркома Бонч-Бруевичем, гласила:

«В ответ на обращение финляндского правительства о признании независимости Финляндской республики, Совет Народных Комиссаров, в полном согласии с принципом права наций не самоопределение, ПОСТАНОВЛЯЕТ:

войти в Центральный Исполнительный Комитет с предложением:

а/ признать государственную независимость Финляндской республики

и б/ организовать, по соглашению с финляндским Правительством, особую Комиссию из представителей обеих сторон для разработки тех практических мероприятий, которые вытекают из отделения Финляндии от России».19 

Исполнительный комитет Совета народных комиссаров утвердил это постановление 4 января 1918 года, и в тот же день о своем признании Финлянд­ской республики объявили Германия, Франция и Швеция.

* * *

На встречу Нового, 1918 года к баронессе Софии Маннергейм собрались друзья: врачи, художники, музыканты. Самым интересным гостем был брат хозяйки Густав, только что вернувшийся домой после долгого и небезопасного путешествия из Одессы через революционную Россию. «Мы с волнением слушали рассказы генерала о его дороге на север, без дома и мирского имущества. Здесь ему даже не хотели выдать хлебных карточек, поскольку он не числился жителем Гельсингфорса».20 

По традиции некая гостья гадала всем остальным на картах. Она почему-то отказывалась погадать Густаву, но ее все-таки уговорили. «…Сначала из колоды появился туз, затем второй, третий — все четыре… Что бы это значило? Лучшие карты! Она продолжала. Следом выпали все короли, дамы, валеты и все карты только красной масти. «Что это означает?» — воскликнули все. Это означало славу, счастье, всеобщую любовь, известность и высокое положение. «Успехи мои более или менее позади», — усмехнулся Маннергейм. Карты убрали, и еще минуту поговорили о том, какая чепуха предсказания, равно как и сны. И каждый отправился к себе домой в ту темную новогоднюю ночь 1918 года».21  

Через месяц имя генерала Маннергейма было на устах у всех… Между Рождеством и Новым годом он совершил рискованную поездку — на несколько дней вернулся в Петроград. Ему необходимо было повидать друзей и еще раз воочию убедиться в безнадежности ситуации. Маннергейм и не предполагал тогда, что навсегда прощается с Россией — той Россией, которую он знал и любил. Скорее всего, он не был осведомлен, что вооруженное сопротивление там уже начинается: бывший Верховный главнокомандующий генерал Алексеев22  при содействии генерала Корнилова за 9 дней до большевистского переворота начал формирование Добровольческой армии. И сразу же из Петрограда и Москвы стали пробираться на юг — на Дон и Кубань — сотни офицеров, юнкеров, унтер-офицеров, солдат, студентов, гимназистов. Впрочем, сравнивая течение и исход гражданской войны в России и Финляндии, жалеть, что Маннергейм не подался на Дон, а вернулся на родину, не приходится. Хотя финляндская белая армия родилась одновременно с восстанием красных в столице, правительственный кризис не оказался необратимым, подобно россий­скому. Здесь было некое определяющее отличие: несмотря на классовую вражду и большевистскую пропаганду, финнов объединяло стремление к независимости, к отделению от России. И, что немаловажно, в Финляндии командование белой армией сразу же сосредоточилось в одних руках и было согласовано с действиями правительства.

Осенью 1917-го Финляндия, как и Россия, стоит на пороге катастрофы. Страну парализуют забастовки и безработица: прекратились военные заказы. Одновременно начинаются трудности с продовольствием — зерно из метрополии поступать перестало, а своим хлебом страна обеспечена лишь на 40 процентов. В сенате и парламенте идет бесконечная борьба между социал-демо­кратами и буржуазными партиями. Даже по такому важному вопросу, как независимость, депутаты не в состоянии прийти к единому решению. Социал-демократы колеблются и упускают момент, когда можно быстро захватить власть (в чем их и упрекал впоследствии Ленин). Многие из них — сторонники независимости и поддерживают предложение буржуазных фракций об отделении от России. Это предложение побеждает в парламенте в декабре 1917 года, хотя и с незначительным перевесом в 12 голосов.

В Финляндии к тому моменту уже образовались две противостоящие военные группировки. С одной стороны — обученные добровольные отряды самообороны «шюцкор». Активисты буржуазных партий формировали их специально для вооруженной борьбы с российскими войсками; шюцкоры и составили позднее костяк белой армии. С другой — отряды рабочих, созданные после февральской революции и зачастую проходящие военную подготовку при помощи русских военных-большевиков. Эти «отряды порядка» осенью 1917 года объединяются в Красную гвардию.

Третья, и весьма значительная военная сила — находящиеся в Финляндии российские солдаты и матросы Балтийского флота:

«Вся Финляндия была наводнена войсками, а русские военные корабли по-прежнему стояли в портах. По улицам слонялись дымящие папиросами солдаты и матросы, распахнутый ворот их матроски бывал иногда заколот дамской брошью. Бескозырка сдвинута на одно ухо, черные сальные волосы топорщатся над другим; некоторые напудрены, и чуть не у всех в руках бумажные цветы; совершенно дегенеративные типы, наглого вида и заносчивой повадки. Они разгуливали с девицами, выглядевшими отнюдь не лучше своих спутников. А отели были переполнены высшей аристократией из России, Прибалтики, Румынии и других стран; в числе других — уволенные дипломаты и придворные, которым удалось спасти часть своего состояния и драгоценностей. Эти утонченные столичные типы, с одной стороны, а солдаты и матросы, с другой, накладывали на Гельсингфорс того времени странную печать».23 

Даже теперь, почти век спустя, беседуя с финнами о гражданской войне, чувствуешь, что для многих это не история, а нечто, происходящее в настоящем. Раны, нанесенные гражданской войной финскому обществу и единству нации, саднят по сию пору. Отнюдь не все сограждане считают Маннергейма героем и спасителем независимости. Отношение к нему неоднозначно и порою очень эмоционально, некоторые даже слышать не могут его имени: ведь во время белого террора погибли их близкие. Нужно сказать, что историческую память финны сохраняют даже на уровне семьи — почти каждый знает и помнит, откуда родом и кто были его деды и прапрадеды. В официальной историографии долгое время избегали наименования «гражданская война». Принято было считать, что в 1918 году основной целью финской белой армии было разоружить и выдворить русские войска, остававшиеся на территории Финляндии, и тем самым устранить угрозу большевизма и покончить с зависимостью от России. Да и сегодня очень многие, говоря о братоубийственной войне 1918 года, когда по обе стороны фронта сражались финны, называют ее «освободительной». Эта точка зрения утвердилась с легкой руки Маннергейма: в интервью, данном в конце 1929 года, он признается: «Мы делали все возможное, чтобы подчеркнуть, что это была освободительная война».24  Это и понятно: многие финны отказались бы воевать против своих, другое дело — ­­­­­­­­­­­­­­­­идти бить «рюсся».25

Все же освобождение страны от русских войск, взбудораженных большевистской пропагандой и представлявших несомненную опасность для независимости Финляндии, было лишь одним из поводов, вызвавших войну. В крупных городах, где были сосредоточены промышленные предприятия, — Гельсингфорсе (Хельсинки), Або (Турку), Борго (Пори), Лахти, Выборге и Таммерсфорсе (Тампере) — к тому времени уже существовали организованные группы рабочих, тесно связанные и с местными социал-демократами, и с россий­скими левыми партиями. Почти половину сельского населения составляли земледельцы-пролетарии: безземельные крестьяне, малоимущие арендаторы и батраки, которых легко было увлечь лозунгом «земля — крестьянам». По другую сторону находились городская и сельская буржуазия, мелкие землевладельцы и большая часть интеллигенции. Внутри общества было достаточно причин для раскола и войны — классовой, междоусобной, гражданской.

Большевики из России сулили поддержку и оружием, и войсками. В ноябре на съезде Социал-демократической партии Финляндии в Гельсингфорсе выступал Сталин, закончивший свою речь примерно так: «Если вы будете нуждаться в нашей помощи, мы подадим ее, по-братски протянув вам руку. В этом вы можете быть уверены». Ленин же в начале января прямо пообещал финским красногвардейцам пятнадцать тысяч винтовок. И все принадлежавшие русской армии склады оружия и боеприпасов на территории Финляндии предполагалось тоже передать красным.26

Нараставшее напряжение должно было разрешиться — в конце января 1918 года началось восстание рабочих в Гельсингфорсе. И вот тут-то, всего через месяц после возвращения из России, генерал Маннергейм встал во главе наспех собранных войск, армии почти партизанской, не имевшей ни вооружения, ни обмундирования, состоявшей из недисциплинированных шюцкоров­ских отрядов. К середине мая под его началом уже организованная регулярная армия, общей численностью около 90 000 человек. Пролетарская революция в Финляндии подавлена, гражданская война окончена, разоруженные русские войска покинули страну.

Все это возникло, разумеется, не на пустом месте. В Гельсингфорсе уже с 1915 года нелегально существовали две подпольные патриотические организации: Военный комитет (в основном — члены Кадетского клуба, бывшие воспитанники Кадетского корпуса во Фридрихсхамне) и так называемый Комитет активистов. В случае восстания против России они должны были руководить финляндскими вооруженными силами. Военный комитет действовал, а вернее, бездействовал до конца 1917 года, когда наконец появилась реальная возможность такого руководства: под его началом объединялись отряды шюцкоровцев и активисты белого движения. Председателем в ноябре был избран генерал-лейтенант русской армии Клас Шарпентье, фактически это означало, что он и будет главнокомандующим финской армией.

Но вот с 7 января членом Военного комитета становится Густав Маннергейм. Он только что наблюдал за роковым развитием беспорядков в России и понимает, что революция в Финляндии — вопрос нескольких дней. Раздосадованный бесконечными дебатами в комитете, неспособностью заседающих там отставных военных решить самые насущные проблемы и отсутствием у них четкого плана действий, он сразу же прибегает к эффектному жесту: подает в отставку. Поскольку он успел привлечь на свою сторону многих членов комитета, его просят вернуться. Теперь в отставку подает, в свою очередь, Шарпентье, а Маннергейма избирают председателем комитета. 16 января Свинхувуд, новый премьер-министр (председатель сената), объявляет шюцкоры правительственными войсками и дает Маннергейму полномочия командующего вооруженными силами — правда, только Северной Финляндии. Но уже первый свой приказ по армии Маннергейм подписывает как главнокомандующий:

 

Главнокомандующий войсками республики Финляндия

 

ПРИКАЗ

№ 1

2 февраля 1918.

1:0

 

В соответствии с решением Сената от 28 января мне доверена почетная обязанность главнокомандующего местными вооруженными силами Финляндии.

2:0

Я назначил сотрудниками штаба следующих лиц:

Начальник штаба:                          Полковник Мартин Ветцер

Генерал-квартирмейстер:             Ротмистр Игнациус

Дежурный генерал:                       Полковник Вальтер Холмберг

Инспектор артиллерии:                Полковник Густав Адольф фон Рехаузен

Главный интендант:                      Лейтенант Аймо Халлберг

Управляющий транспортом:         Директор Б.Ф. Ломан

Главнокомандующий:

Генерал Маннергейм

 

 Как видим, в штабе Маннергейма нет ни одного генерала. Высший командный состав вооруженных сил молодой Финляндии на тот момент состоял в основном из людей, ранее входивших в Военный комитет — шведоязычных офицеров, служивших, как и Маннергейм, в русской армии. «Я их не выбирал — они выбрали меня», — сказал позднее Маннергейм. С полковником Ветцером, например, он одновременно учился в финском кадетском корпусе, а в 1916 году встречался на Румынском фронте, где Ветцер командовал полком где-то неподалеку от Сучавы.

 Шюцкоровским отрядам поначалу не собирались давать функции правительственных войск: ведь это были добровольные объединения, со слабой дисциплиной, плохим вооружением, недостаточно обученные. Предполагалось, что основой армии станут егерские подразделения, усиленные шюцкорами. Маннергейм очень рассчитывал на егерей, срочно отозванных из Германии, но начинать боевые действия пришлось без них. Лишь стремительное развитие событий заставило сенат 27 января 1918 года объявить отряды самообороны правительственной армией, а Маннергейма — их командующим. С 1 февраля сенат дал Маннергейму все полномочия верховного главнокомандующего. Егерский батальон прибыл только в конце февраля, причем у егерей с Маннергеймом сразу же возник конфликт.

Один из авторов плана захвата Тампере и Выборга, капитан шведской армии Генри Пейрон, служивший в штабе Маннергейма вместе с другими шведами, писал впоследствии: «Генерал Маннергейм, которому сенат доверил высшее командование в операциях белых, являлся на самом деле военным диктатором и объединял в своем лице — как в начале, так и в продолжение войны — ту деятельность, которой в Швеции во время войны занимаются главнокомандующий, министр обороны, начальник военного управления и во многих случаях начальник генштаба. Конечно, то, что вся власть находилась в одних руках, должно рассматривать как явление полезное; у того, кто отвечает за операции, должно быть право сказать решающее слово при создании требующихся для операций средств и их организации. Штаб Маннергейма был не только штабом в привычном для нас смысле, но одновременно и армейским управлением, и военным министерством, хотя под иными наименованиями, чем в соответствующих шведских учреждениях.

Правда, можно сказать, что если бы отдела главного квартирмейстера не существовало, эти четыре сферы (оперативная часть, разведка, связь и топо­графия) в любом случае подчинялись бы одному и тому же руководителю — начальнику генерального штаба, но в этой связи нужно отметить, что начальник генштаба никак не смог бы руководить совместной работой этих отделов — поскольку у него просто не хватило бы для этого времени».27 

 

Финские банкиры взялись финансировать белую армию и перед началом военных действий перевели 15 миллионов марок в Николайстад (ныне Вааса), куда Маннергейм прибыл с частью штаба 19 января 1918 года. Туда же перебирается и Военный комитет, преобразованный в штаб командования, а 28 января в Вааса прибывают четыре сенатора — этого достаточно, чтобы законное правительство продолжало функционировать и принимать решения. Этот город в Остроботнии (финск. Похьянмаа), на западе страны, не случайно выбрали для штаб-квартиры белых. Население Остроботнии издавна славится своим упрямым, воинственным и решительным нравом. Именно в этих местах в XVI веке уже бушевала так называемая «дубинная война», когда вооруженные дубинами и ножами крестьяне громили помещичьи усадьбы. Теперь народная ненависть обращена на русские войска, невольно превратившиеся с момента объявления независимости в оккупационные. Шюцкоровские отряды в Остроботнии были организованы лучше, чем в других областях. Руководил ими генерал-майор фон Герих, в недавнем прошлом — командующий бригадой в русской армии. Стратегически район выгодно расположен, ибо портовый город на берегу Ботнического залива дает возможность контактов с иностранными государствами и транспортировки оружия из-за рубежа. Поблизости находятся два важных железнодорожных узла, Хаапамяки и Вилппула, связывающие западные области с центром страны и Карелией. Для быстроты передвижения вдоль линии фронта штаб перенесли в специальный поезд, на станцию Сейняйоки. Перед самым началом войны Маннергейм в телефонном разговоре со Свинхувудом настаивает, чтобы сенат всеми силами попытался оттянуть начало открытых военных действий против красных, тем самым дав ему возможность подготовиться основательнее.

Принимая военное руководство, Маннергейм поставил сенату условие: не обращаться за помощью ни к Германии, ни к другим иностранным государствам. Он намеревался справиться с мятежниками своими силами, резонно полагая, что зарубежная помощь не будет безвозмездной: маленькая Финляндия неминуемо окажется в зависимости от державы-благотворительницы и вновь утратит самостоятельность. К тому же он (как и положено генералу русской армии) относился к Германии недружелюбно. Его симпатии были явно на стороне Антанты, что противоречило политике прогермански настроенного финляндского правительства. До поры до времени на это закрывали глаза. Главнокомандующего не сразу поставили в известность, что сенат уже обратился к Берлину за поддержкой.

Вполне возможно, что все это — позднейшая версия, призванная размежевать в общественном сознании действия Маннергейма и правительства. Вряд ли опытный полководец мог так безоговорочно верить в быструю победу без посторонней помощи: противник поначалу превосходил белых и численностью, и вооружением. Впрочем, когда в первый же день войны один из сенаторов спросил — сколько понадобится времени, чтобы подавить мятеж, генерал не затруднился с ответом:

«Я, немного подумав, ответил: три с половиной месяца, — и этот прогноз осуществился с точностью почти до дня!» — вспоминает он.28  

И 16 мая 1918 года Маннергейм принимал в Гельсингфорсе парад победы.

Уже к 23 января шюцкоровцы собрались в городке Лапуа,29 ожидая приказа о нападении на русские части, находившиеся там, чтобы разоружить их и взять в плен. Неожиданно от сената из Вааса пришел приказ отменить выступление. Это вызвало бурное недовольство, шюцкоры грозились выбрать своих начальников, и Маннергейму с трудом удалось охладить их боевой пыл. Белому движению необходимо было дать общее направление и цель. Например, некоторые шюцкоровские отряды Остроботнии, лихо сражавшиеся за освобождение своей местности от русских гарнизонов, не желали воевать за ее пределами.

Военные действия начались в ночь с 27 на 28 января, когда шюцкоровские отряды разоружили русские гарнизоны в Вааса, Лапуа, Сейняйоки и еще нескольких пунктах Западной Финляндии. Лишь в редких случаях эти операции встречали серьезное сопротивление: во-первых, русские ждали демобилизации, вовсе не собирались и не были готовы сражаться с финнами, а во-вторых — шюцкоры заставали их врасплох. Около 5000 русских солдат и офицеров за эти первые сутки боевых действий разоружили и отправили в Россию. Захваченное у русских оружие пришлось очень кстати: в начале войны винтовки были только у каждого третьего, у остальных — топоры и финские ножи. По-настоящему белую армию начали вооружать только после 17 февраля, когда из Германии прибыл транспорт с винтовками и боеприпасами.

Белые опередили красных с началом военных действий лишь на несколько часов: утром 28 января красные захватывают в Гельсингфорсе все административные учреждения. Таммерсфорс и Выборг тоже в руках восставших. Практически весь юг Финляндии теперь находится в руках красных, а северные и западные области остаются под контролем белых.

Необходимо создать регулярную армию, но вербовку в правительственные войска осуществить не удается. Во всей Финской Карелии, например, не нашлось ни одного желающего завербоваться. Поэтому вопрос о всеобщей воинской повинности оказался одним из немногих, где между главнокомандующим и сенатом царило взаимопонимание. Сенат вышел из положения довольно остроумным способом: вновь ввели в силу закон 1878 года о всеобщей воинской повинности. В соответствии с «февральским манифестом» 1899 года он прекратил действовать, после чего Финляндия оказалась без своей армии. Возрождение этого упраздненного закона не противоречило конституции страны. 18 февраля четыре сенатора, представлявшие в Вааса законное правительство, объявили всеобщую мобилизацию мужчин от 21 до 40 лет. Таким образом, уже воюющие шюцкоровцы автоматически оказались призванными в регулярную армию. Мобилизация дала неожиданно удачные результаты: по всей видимости, здесь сказалась одна из особенностей финской ментальности — законопослушание.

В первые дни войны Маннергейм более всего озабочен нехваткой командного состава в своих войсках. Большинство финских офицеров, прежде служивших в русской армии, давно в отставке, их знания и навыки устарели, а квалификация оставляет желать лучшего. Вторая неотложная проблема — оружие и боеприпасы. Без иностранной помощи, по крайней мере — помощи ближайшего дружественного государства, Швеции, — не обойтись. Эти и многие другие проблемы он обсуждает с братом, развившим в Швеции бурную деятельность в помощь финской белой армии:

 

 Густав Маннергейм — Юхану Маннергейму

 

Брат Юхан,

спасибо за три милых и содержательных письма, спасибо за чудный портвейн, спасибо за старую добрую остгётскую водку и не меньшее спасибо — за то, что ты одолжил свои ноги, чтобы заказать для меня пару прекрасных брюк. Но прежде всего, я и все мы обязаны тебе благодарностью за твою энергичную работу: великая задача, в которую нас так жестоко вовлекли и которую мы должны довести до конца. Излишне описывать тебе трудности, с которыми мы боремся. Ты знаешь о них от Хейкеля, Микаэля и Кастрена. Самая грозная опасность — что приходится сражаться финскими ножами и дубинами из-за отсутствия винтовок и, прежде всего, боеприпасов. Надеюсь, что эта опасность будет завтра позади, по крайней мере, на какое-то время. Мы, наверное, понемногу сорганизуемся, чтобы можно было подумать о помощи измученному югу. Все горят нетерпением, и я, может быть, не меньше других, но я должен их сдерживать, — ничем нельзя рисковать в этой борьбе, где все поставлено на карту.

Как грустно, что Ю. К. оказался таким неподходящим. Хотя его полномочия были широки, я в своей инструкции подчеркивал, что он не должен идти иным путем с Грипенбергом. Что я специально даже выделил, желая, чтобы он позже передал тому письмо. Я особенно хотел возбудить через него энергичную кампанию в прессе, но и потому, что и я в этом ужасно трудном положении, в котором мы находились, нуждался в передышке и покое. Постараюсь теперь заполучить его сюда. Все-таки боюсь, что это будет вдвойне трудно.

Если в Германии можно получить торпедные лодки, их надо немедленно купить, а также мины и миноукладчики. Мы должны непременно подготовить нашу береговую оборону весной. Посоветуйся с каким-нибудь годным мор­ским офицером и постарайся найти подходящего в мой штаб. Никоим образом не занимая позиции по отношению к Аландскому вопросу, я считаю, что никто, кроме нас, не должен вооружать экспедицию на Аланды. Нельзя допустить, чтобы говорили, что было необходимостью спешить туда потому, что мы не смогли помочь. Уж если Финляндия встала на свои ноги, о любом решении насчет Аландов можно договориться со Швецией. Любое предложение из двух представляется справедливым.

Скандинавский легион будет встречен с огромным энтузиазмом. Он может со шведоязычными частями быть прекрасным «ударным отрядом» под командованием какого-нибудь шведского старшего офицера. Но все-таки не посылай ко мне больше шведских командиров высокого ранга. В этой маленькой войне мне трудно дать многим шведам более высокое самостоятельное командование. У меня нет пока подходящего офицера для вашего военного комитета. Я подумываю о Микаэле. Умный штатский лучше, чем плохой военный. Сердечный привет. С другой стороны, мне кажется, что 3 Грип[енберга]в одном посольстве — это многовато,30 и Микаэль очень полезен здесь. Я буду думать над этим, и дам знать.

Твой преданный брат Густав.

  17.2. 1918 Seinдjoki

P.S.

Конечно, я предоставлю скандинавскому легиону оружие и продовольствие. Просить об «интервенции» я, однако, считаю невозможным и несовместимым с достоинством Финляндии. Если, напротив, речь идет о том, чтобы просить помощи в форме поступления добровольцев в финскую армию, продажи оружия и т.д., то я моментально уговорю сенат сделать это. Ведь финансовый вопрос будет улажен через полномочия, отосланные с тем же курьером. Мой ответ, касающийся формирования корпуса добровольцев, будет отправлен сегодня шифрованной телеграммой. То, что я не пишу, вызвано тем, что я завален работой и всяческими трудностями. Я возмущен экспедицией на Аланды, предпринятой шведами, несмотря на мой протест, что серьезнейшим образом осложняет мои операции в настоящее время. Отказ, с одной стороны, нейтральному государству в транзите оружия и, с другой стороны, непрошеная военная операция с оккупацией, — такое, по-моему, можно рассматривать не иначе, как чисто недружественные действия. Это я, как главнокомандующий, заметил Грипенбергу, чтобы он при надобности передал это шведскому правительству. Я немедленно после получения твоей телеграммы рекомендовал создать в сенате комитет в том составе, как ты говорил…» 31 

 

Упоминаемая в конце письма «экспедиция» на Аланды вызвала конфликт со Швецией. Вопрос об этом архипелаге в Ботническом заливе, территориально относившемся к Финляндии, но по языку и укладу жизни населения искони тяготевшему к Швеции, еще не раз встанет перед финскими политиками. Аландские острова находятся у самого входа в Финский залив и в стратегическом отношении чрезвычайно важны для обороны стран Балтийского региона. В 1809 году Аланды отошли вместе с Финляндией к России, и после революции 1917 года остались за Финляндией. Швеция сразу же начинает претендовать на архипелаг; жители островов тоже требуют присоединения к Швеции (население там и сейчас сплошь шведоязычное, и сепаратистские настроения до сих пор живы). 13 февраля большой отряд шюцкоровцев, перейдя по льду на архипелаг, начинает разоружать русские военные части в береговых укреплениях. Воспользовавшись гражданской войной и тем, что средства связи работают с перебоями, шведское правительство посылает свой десант на Аланды, мотивируя это необходимостью защитить местное население от грабежа и насилия. Шюцкоры поддерживали связь с главнокомандующим через Швецию и, получив оттуда приказ (якобы от его имени) разоружиться и выехать на шведском корабле на материк, подчинились. Никому не пришло в голову, что это ложная информация. Русским гарнизонам, напротив, шведы дают две недели на эвакуацию и позволяют вывезти вооружение. Шведские части остаются на Аландских островах до середины мая, несмотря на немецкий десант, высадившийся на архипелаге 5 марта. Русский гарнизон разоружали в конце концов немцы.

Несмотря на разногласия по поводу Аландов, немало шведских офицеров-добровольцев участвовало в этой войне на стороне белой армии. Поначалу большинство офицеров штаба Маннергейма, особенно в оперативном отделе, составляли шведы. В общей сложности 84 офицера и около двухсот младших офицеров-шведов воевало волонтерами в белой армии. Это вызывало немало нареканий и практических проблем: в шюцкоровских отрядах многие не говорили по-шведски и относились неприязненно даже к финским шведоговорящим офицерам (поскольку те в недавнем прошлом служили, как и Маннергейм, в русской армии). Но Маннергейм сумел преодолеть и эти сложности. Он вообще умел использовать любую ситуацию в свою пользу. Вернее, в пользу дела. Когда думаешь о том, как решительно он, убежденный монархист, встал на сторону суверенной республиканской Финляндии, как упорно сражался за нее и как затем делал все возможное (и невозможное), чтобы сохранить завоеванное, хочется задать вопрос: кем же он был? Кем ощущал себя? Шведоязычным аристократом, сыном Финляндии, — или русским офицером и верноподданным воспитанником империи? Скорее всего, хотя он вряд ли задумывался над этим, — все ипостаси уживались в нем, сплавленные в совершенно особую ментальность. Благодаря такому сплаву Маннергейм обладал широким и свободным взглядом на текущие события, они не заслоняли для него перспективу. Благодаря этому космополитизму, этой «бездомности» он так же легко вошел в роль главнокомандующего «крестьянской армией» Финляндии, как когда-то в роль свитского генерала. Это и впоследствии помогало ему перешагнуть через многие трудности. Пока же он удивительным образом умеет победить недоверие, даже враждебность своих подчиненных: генерал ненавистной царской армии (да еще с русским денщиком и неизменным портретом Николая II на столе), «рюсся», почти не говорящий по-фински, — он быстро завоевывает авторитет и даже симпатии в рядах шюцкора.

Маннергейм, несомненно, обладал качествами, необходимыми как полководцу, так и дипломату: чуткостью к переменам ситуации и способностью мгновенно перестраиваться в зависимости от обстоятельств. И, что не менее важно — умел манипулировать людьми. Он весьма искусно уладил конфликт с егерями, возникший сразу же по возвращении батальона из Германии в конце февраля — так искусно, что они вначале даже не заметили подвоха…

Егерский батальон прибыл из Либавы 25 февраля, с оружием и снаряжением. К этому времени уже введен закон о всеобщей воинской повинности и началось настоящее формирование армии. По замыслу Маннергейма, призывников должно быть около 30 000, из них он планирует создать 21 батальон. Егеря на этом этапе — главная надежда главнокомандующего. Во главе всех воинских подразделений и соединений он решил поставить егерей. Но оказывается, у них имелся собственный план: не рассеиваться по разным частям, а только усилив батальон за счет шюцкоровских отрядов до трех полков — что составит около 6000 бойцов — служить основной ударной силой в войне с красными. Вдобавок воду мутит командир егерей, бывший подполковник русского Генерального штаба Вильгельм Теслеф, сдавшийся во время войны в плен и затем воевавший на стороне Германии (что отнюдь не вызывало у Маннергейма симпатии). Теслеф призывает егерей не позволять распылять батальон и не идти под начало к «русским» (т. е. служившим в русской армии) офицерам. Доходит до того, что егеря грозятся самостоятельно отправиться на фронт и взять военные действия в свои руки. Сенаторы в этом конфликте склоняются то на одну, то на другую сторону.

Маннергейм решил лично встретиться с выборными от егерского батальона. (Один из них, Эрик Хейнрикс, стал впоследствии ближайшим сподвижником Маннергейма, начальником Генерального штаба.) Встреча произошла в поезде главнокомандующего 3 марта. Прежде всего генерал напомнил молодым людям, что он тоже бывший офицер русской армии. Затем изложил свою точку зрения: егеря — самые лучшие наставники для солдат новорожденной армии. И тут же сделал «уступку»: батальон не расформируют, а дополнив новобранцами, создадут на его основе три укрупненных полка, каждый под началом немецкого офицера-добровольца из егерей. Достигнув таким образом согласия, Маннергейм вскоре начал реорганизацию егерских полков, и к началу апреля почти осуществил свой первоначальный замысел. Все это стоило генералу больших усилий, но он был неизменно спокоен и в прекрасной физической форме.

Наконец-то он борется с ненавистными большевиками. Покончив с красными в Финляндии, он должен освободить Петроград, оказав тем самым неоценимую услугу России, за что благодарная Россия после восстановления монархии признает независимость Финляндии. Этот план — освобождение Петрограда от большевиков и, возможно, присоединение к Финляндии Восточной Карелии (областей русской Карелии, населенных родственными финнам племенами) — одна из причин, побудивших Маннергейма принять командование белой армией и действовать стремительно:

 

21 февраля

Seinдjoki

Густав Маннергейм — Юхану Маннергейму

 

Брат Юхан,

это письмо посылаю тебе через майора Сикстуса Иелмана из Генштаба, которого я назначил своим представителем в том комитете, который он должен создать, чтобы централизовать и продолжать покупку оружия. Постарайся поддержать его, как можешь. Возобновление немецкого наступления значительно облегчает нашу кампанию. Я только боюсь, что мы не успеем в Петербург до них, а нам туда надо бы [курсив мой. — Э.И.].

Сердечный привет!

Твой преданный брат Густав.32  

 

Российская Карелия всегда была для финнов не только географически важной территорией, но и не менее значимым культурным пространством. Для некоторых эти места — населенная родственными племенами родина Калевалы, и требование присоединить ее к Финляндии для них носит отчасти символический, сакральный оттенок. Цитируемое ниже заявление главнокомандующего — вернее, риторический пассаж из его заключительной части — Маннергейм через много лет использует вновь. «Меч и ножны» вновь возникнут в приказе по армии в начале войны 1941–1944 года, когда многим казалось, что идея «великой, могучей Финляндии» вот-вот воплотится. Всей стране, и самому Маннергейму тоже, пришлось дорого заплатить за эту риторику.

 

Заявление главнокомандующего в Антреа

23.2.1918

 

ВСЕМ ФИНСКИМ И БЕЛОМОРСКИМ КАРЕЛАМ

 

По прибытии на карельский фронт я приветствовал отважных карел, мужественно сражавшихся с Лениным и его жалкими прихвостнями, которые с каиновой печатью на лбу напали на собственных братьев.

Правительство Ленина одной рукой обещало Финляндии независимость, а другой послало свои войска бандитов завоевать, как они сами объявили, Финляндию обратно и задушить с помощью нашей же красной гвардии молодую свободу Финляндии. Так же предательски и подло оно пробует сейчас, почувствовав рост наших сил, купить наш народ и торгуется с финскими мятежниками, обещая им Беломорскую Карелию, которую его красная армия уничтожает и грабит.

Мы знаем цену его обещаниям и достаточно сильны, чтобы удержать свою свободу и защитить своих братьев в Беломорской Карелии. Нам не нужно принимать, как милостыню, землю, принадлежащую нам и связанную с нами кровными узами, и я клянусь именем финской крестьянской армии, главнокомандующим которой я имею честь быть, что я не вложу меча в ножны, прежде чем законный порядок не воцарится в стране, прежде чем все укрепления не будут в наших руках, прежде чем последний ленинский солдат и бандит не будет изгнан как из Финляндии, так и из Беломорской Карелии.

С верой в наше благородное дело, с верой в наших храбрых мужчин и самоотверженных женщин мы создаем сейчас великую, могучую Финляндию.33 

 

Рейды белых финнов в Российскую Карелию продолжались и после гражданской войны, вплоть до 1922 года, но это уже отдельная тема.

Если у белых не хватало кадровых офицеров, то у красных ситуация с командным составом была просто катастрофической. Офицеры в их рядах наперечет; в основном это русские, как полковник Свечников, возглавивший несколько крупных операций красных финнов, или подполковник Булацель, военный советник при штабе красных в Таммерфорсе (Тампере). При этом красные финны не доверяли русским и, кроме того, у них не было общего языка в буквальном смысле: русские не говорили по-фински, а финны — по-русски. Одна из причин разгрома красных в Финляндии — отсутствие квалифицированного командования и, как следствие, несогласованность действий. Военными операциями зачастую руководили «командующие», не имевшие не только военной подготовки и опыта, но даже среднего образования.

Здесь не обойтись без рассказа о главном противнике Маннергейма в битве за Таммерфорс — Хуго Салмеле. Этот тридцатитрехлетний рабочий-металлист был, кажется, подлинным самородком. Начитанный самоучка, талантливый актер народного театра, он в феврале 1918 года командует Северным фронтом красных. Под его руководством финские красногвардейцы в течение двух недель держали оборону Таммерфорса, не получая практически никакой помощи ни от своих с юга Финляндии, ни из России. Когда положение красных становится крайне тяжелым, Салмела погибает от руки своего же товарища — одного из командиров, взорвавшего в помещении штаба, в комнате, где находился Салмела, ящик с гранатами. Теракт был совершен из идейных соображений: чтобы остановить бессмысленное кровопролитие, поскольку дело все равно проиграно. Генерал Гейнрихс в своих воспоминаниях о Маннергейме посвятил красному военачальнику несколько страниц, заключив их так: «Салмела обладал стойким духом. Этот молодой рабочий, до последнего момента своей жизни возглавлявший оборону красного Таммерсфорса, был безупречным человеком и ответственным руководителем»34 . Маннергейм в своих мемуарах выскажется короче: «достойный и безупречный человек». Каким же нужно быть, чтобы заслужить такую оценку в устах непримиримых врагов, относившихся к красным как к взбунтовавшемуся сброду?

День гибели Салмелы, 28 марта, в истории гражданской войны получил название «кровавого страстного четверга». Белые бросили в атаку лучшие войска: отряды егерей и шведскую бригаду, но им удалось занять лишь высоту в восточной части города. Красные защищаются отчаянно: пройдет еще целая неделя до того, как их сопротивление будет сломлено окончательно. Наступление на красный Таммерфорс и полный разгром этой пролетарской цитадели — одно из ключевых событий гражданской войны, необратимо повернувших ее ход в пользу белых. По поводу начала этой операции на совещании 8 и 9 марта 1918 года в штабе Маннергейма возникли разногласия. Многие командиры справедливо считали, что белая армия еще не готова к штурму: солдаты и младший офицерский состав недостаточно обучены, средства связи и коммуникации хромают. Маннергейм, внимательно выслушав все мнения, все же доказал сомневающимся необходимость наступления, хотя и согласился отсрочить его начало на неделю, назначив срок 15 марта.

Маннергейм торопился не случайно. За несколько дней до этого совещания он узнал, что правительство согласилось на интервенцию Германии и что немецкий десант уже высадился на Аландских островах. Обещание, данное Свинхувудом, — не призывать на помощь иностранные государства — нарушено. Генерал был в бешенстве. Честь освобождения Финляндии теперь припишут немцам. К тому же он дальновиден и понимает, что немецкое присутствие в Финляндии неизбежно вызовет осложнения со странами Антанты. Готовность Германии прийти на помощь объяснялась в первую очередь ее собственными интересами: в Мурманске высадились англичане и им ни в коем случае нельзя было позволить двинуться дальше. Сгоряча Маннергейм чуть было не подал в отставку, но вовремя опомнился и только потребовал, чтобы немецкие войска были подчинены ему как главнокомандующему и чтобы германское правительство объявило целью своей интервенции выдворение русских войск, а не вмешательство во внутренние дела суверенной Финляндии. Все эти условия он оговорил в телеграмме немецкому генерал-квартирмейстеру Людендорфу, поблагодарив Германию (императора) за помощь. Ответ он получил от самого главнокомандующего, фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга. Тот обещал выполнить все пожелания Маннергейма.

6 апреля красные защитники Таммерфорса сложили оружие. Около двух тысяч финских красногвардейцев погибло, 11 000 сдалось в плен. Маннергейм придавал захвату этого оплота красных большое идеологическое значение; в приказе, зачитанном 7 апреля на победном параде в покоренном городе, говорится: «Эта победа означает не только свободу и независимость Финляндии, — она является культурной победой всего мира над российскими большевиками и их разрушающим мир и уничтожающим цивилизацию учением».35  

Не менее важно, что белая финская армия справилась в этой первой решающей битве своими силами, без помощи немцев, хотя те уже вступили в войну: 3 апреля почти 10-тысячная немецкая Балтийская дивизия под командованием генерал-майора фон дер Гольца высадилась в Ханко и двинулась к Гельсингфорсу. Дни красных в Финляндии были сочтены. В середине апреля немцы взяли Гельсингфорс, перерезав железнодорожное сообщение между столицей и Выборгом, куда успели перебраться руководители восстания.36

 

Из дневника Марии Любомирской:

 

«15 апреля 1918, понедельник

Немецкие войска действуют в Финляндии. Они активно поддержали белую гвардию, которая слабела под напором красной гвардии, и заняли Гельсингфорс. Какой счастливый генерал Маннергейм. Родился вовремя, чтобы осуществить грезу своей жизни и стать освободителем родины. Великолепное достижение, которое может быть участью только немногих избранных».37 

«Активно поддержали белую гвардию, которая слабела под напором красной!» В Европе считают, что без немецкой поддержки белая Финляндия не победит. Именно этого и боялся Маннергейм, и потому сразу же после освобождения западной части страны поспешно двинул войска на Выборг. Этот последний этап войны закончился 28–29 апреля, когда Выборг пал. 15 000 красных сдались в плен, примерно 6000 ушли в Россию, куда финские «вожди пролетариата» бежали уже 25 апреля, бросив рядовых защитников города на произвол судьбы. (В августе они создадут в Москве коммунистическую партию Финляндии и начнут активную деятельность. Отныне они связаны с Совет­ской Россией: им не остается ничего другого, как бороться за установление на родине диктатуры пролетариата и за ее присоединение к Стране Советов.)

16 мая в Хельсинки чествовали победителей. Главнокомандующий верхом на породистом жеребце, присланном из Швеции братом Юханом, открывал парад. Двенадцатитысячное войско — часть созданной им регулярной армии — торжественным маршем прошло перед толпами жителей по главным улицам столицы. Этот день — вершина, кульминационный момент всей долгой жизни Густава Маннергейма. Он в первый и последний раз вступает в столицу освобожденной независимой Финляндии во главе победоносной армии.

Судьба побежденных в этой войне ужасна. Пленным русским никогда и ни при каких условиях не давали пощады. Политические взгляды в принципе не имели значения: под горячую руку зачастую казнили и левых, и правых. Очевидец записывал в своем дневнике: «…если увидят русского в форме — ему конец, каждого пленного, говорящего по-русски, без колебаний расстреливают. Нескольких русских офицеров, руководивших красными, ждала та же участь».38  

Красных финнов тоже не щадили. Женщин, захваченных с оружием в руках, расстреливали наравне с мужчинами. Более 25 000 красных погибло в период 1918 — 1919 годов, из них — лишь около 6000 в боях. Остальные были казнены или умерли от голода и болезней в концлагерях (между прочим — первых на территории Европы лагерях такого рода). Причем казнили и сгоняли в лагеря и женщин, и детей. Это получило международную огласку и сильно подпортило репутацию Финляндии. Потери белых в войне оказались сравнительно невелики: около 5000 человек.39 

До сих пор остается невыясненным, в какой степени Маннергейм причастен к «кровавой бане», как называют финны эту национальную катастрофу. Известно, что он пытался остановить самосуд, издав приказ об обращении с пленными красными, как с военнопленными. С другой стороны, навряд ли он призывал к милосердию, поскольку некоторое время спустя — в 1919—1920 годах, — обвинял правительство Финляндии в излишней мягкости приговоров политическим заключенным. Ну и, разумеется, как это всегда бывает в обстановке войны, ситуация с пленными отчасти вышла из-под контроля. Бывший зять Маннергейма, Ялмар Линдер, опубликовал в столичной газете «Хувудстадсбладет» от 25 мая резкую статью, направленную против белого террора:
«...в лагерях заключенные мрут, как мухи», — писал он. Маннергейм поехал через три месяца после того охотиться в норвежском имении Линдера в обществе самого Ялмара и его сестры Китти. Вряд ли это было бы возможно, если Линдер считал Маннергейма прямым виновником всех этих смертей и казней. Военнопленные в конце войны оказывались в ведении то военных, то сената, и потому задним числом сенат обвинял в катастрофе военных, а военные — сенат. Конечно, слово главнокомандующего было весомым, но только до конца мая 1918 года, когда он вышел в отставку и не мог больше влиять на ход событий. Позднее он подчеркивал — и в мемуарах, и в личных беседах, — что надлежало судить и казнить тех, кто совершил во время войны преступления, а остальных отпустить по домам. Но что он считал преступлением, подлежащим наказанию? Участие в боях? Социалистические убеждения?

Многие считали и до сих пор считают его повинным в терроре. После страшных событий 1918-го кличка «Lahtari» (мясник — так называли красные всех белых) надолго пристала к нему. Полную амнистию объявили в июне 1919 года. Но только Зимняя война 1939 года восстановила национальное согласие и отчасти реабилитировала Маннергейма.

Проходит всего две недели после парада победы, и вчерашний герой замечает, что триумф продолжения иметь не будет. Напротив, случилось именно то, чего он опасался: страна-благотворительница диктует свои условия. Правительство делает ставку на Германию, большинство министров (и особенно Свинхувуд) настроено пронемецки, дальнейшее формирование финляндской армии и фактическое руководство ею собираются передать немецким военным. Главнокомандующему предстоит играть при них бутафорскую роль. Военное присутствие немцев делает неосуществимым и план похода на Петро­град, поскольку Германия заключила мир с правительством Ленина. Шведо­язычный генерал русской царской армии теперь вдвойне не ко двору. Разочарованный и оскорбленный, Маннергейм демонстративно подает в отставку. Прежде, добиваясь своих целей, он с успехом применял этот тактический ход, но теперь — 30 мая 1918 года — его отставку безоговорочно принимают.

«...Неужели кто-то может вообразить, чтобы я, создавший армию из ничего и приведший почти необученные, недостаточно вооруженные и оснащенные войска к победе — спасибо боевому духу финских солдат и искусству и преданности офицеров, — теперь покорно утверждал бы своей подписью приказы, которые немецкая военная комиссия сочтет нужными? — заявил Маннергейм на заседании сената, узнав о решении правительства. И вспоминает с горечью: — Только две недели назад председатель сената в этом самом зале приветствовал меня, благодаря за все, что я сделал для спасения страны. 30 мая, когда я покидал зал заседаний, у членов правительства не нашлось для меня ни слова, и никто не поднялся, чтобы подать мне руку».40 

 

Вместе с ним подали в отставку некоторые преданные соратники (но был ли у них другой выход?). Шведские офицеры уезжали на родину; барон Маннергейм решает эмигрировать в Швецию, где живут брат Юхан и сестра Ева. Он отбывает на следующее же утро, поселяется в Стокгольме и оттуда следит за развитием событий на родине и в России.

 

Из дневника Марии Любомирской:

 

«13 июня 1918, Маловец

Закончу я этот длинный раздел чем-то ободряющим, рыцарским — именем Маннергейма. Слышно от возвращающихся с севера, что он действительно герой. Он остановил мутную бешеную волну большевиков, которые валили на Запад и угрожали податливой Швеции.

Не знаю, как он выбрался из русской геенны, знаю только, что, встав на родную финскую землю, он вскоре с горсткой людей и со своей неустрашимой энергией объявил готовность к бою, и по мере успеха вокруг него сосредоточивалось все большее и большее количество белой гвардии в штатской одежде. Ему удалось, в конце концов, победить все трудности, освободить родину, отдать финскому правительству военную добычу в 6 миллиардов рублей и сложить победный меч.

Через мгновение он хотел победить Петербург, чтобы очистить столицу и подать руку элементам общественного порядка, но тут немцы встали поперек дороги и ловко его убрали. Один сильный человек так много может!

В настоящий момент Маннергейм находится в Стокгольме и старается приехать в Варшаву. Старается стать финским послом в нашей столице.

Велит нам сказать, что готов простым солдатом вступить в польскую армию. Я очень счастлива, что знала и ценила Маннергейма прежде, чем он совершил свои героические подвиги. Он очень отличился уже экспедицией в Тибет, он также принимал участие в русско-японской войне, в столкновении с ним было что-то освежающее, как горный воздух, бросалась в глаза его лояльность бесстрашного рыцаря, ощущаемая также и в бальном зале; наш генерал немножко жесткий, его произношение немножко деревянное, нет в нем ничего от несчастного славянского обаяния, мягкого, как блестящая ткань. С пиететом храню его письма, мне приятно их иметь.

Моя дружба принесла ему тогда счастье. Когда он вернется, я пожму его руку, жалея, что уже не молода».41  

 

 

 

 1 С. G. Mannerheim: Muistelmat I, Helsinki, 1953, s. 218.

 2 Э. Нобель (1859–1932): из знаменитой семьи шведских изобретателей и заводчиков Нобелей, племянник изобретателя динамита, учредителя Нобелевской премии Альфреда Нобеля. Возглавлял с 1888 по 1917 предприятия Нобелей в России. С 1918 жил в Швеции.

 3 С. G. Mannerheim: Muistelmat, s. 219–220.

 4 С. G. Mannerheim: Muistelmat, s. 223–224.

 5 С. G. Mannerheim: Kirjeitд seitseman vuosikzmmenen ajalta. Helsinki, 1983, s. 151.

 6 Согласно утверждению бывшего адъютанта Маннергейма, Сергея де Витта (J.E.O. Screen: Mannerheim, s. 122).

 7 С. G. Mannerheim: Muistelmat, s. 228–229.

 8 Софии Маннергейм, 16/29 августа 1917. С. G. Mannerheim. Kirjeitд, s. 165.

 9 С. G. Mannerheim: Kirjeitд, s. 167.

 10 Там же, s. 167–169.

 11 J.E.O. Screen: Mannerheim, s. 123.

 12 С. G. Mannerheim: Muistelmat I, s. 231–232.

 13 M. Franck: Gustaf Mannerheim. Skrifter ugtuvna av Finlands adelsfцrbund IX, 1953,
s. 86–94.

 14 M. Franck: Gustaf Mannerheim.

 15 С. G. Mannerheim: Muistelmat I, s. 234–235.

 16 К. Ю. А. Энкель (1876–1959) — в русской армии до 1899, инженер, дипломат. В апреле 1917 — финляндский министр статс-секретарь, в январе 1918 – первый дип. представитель Финляндии в России. Председатель на мирных переговорах Финляндии и Советской России в Берлине летом 1918. Министр иностранных дел Финляндии 1918–19, 1922, 1924 и с 1944 по 1950.

 17 Пер Эвинд Свинхувуд (1861–1944) — юрист, политический деятель, активист конституционального направления (пассивного сопротивления). В 1914 выслан на Алтай (Колывань). Вернувшись в 1917-м, возглавил правительство Финляндии как председатель «сената независимости».  

 18 Е. фон Майдель: Дополнения к Запискам С.Э. Виттенберга. B.A. Coll. Vittenberg, Box 1; Rдikkцnen E.: Presidentti P.E. Svinhufvudin elдmдkerta, Helsinki, 1935.

 19 В. Расила: История Финляндии, Петрозаводск, 1996, с.151. Фотокопия постановления Совнаркома. (Делегацию из Финляндии продержали в Смольном так долго потому, что обращение было адресовано «Правительству России», а не Совнаркому. Тут же на месте обращение было исправлено.)

 20 B. Edelfelt: Sophie Mannerheim. Helsinki, 1932, s. 198.

 21 B. Edelfelt: Sophie Mannerheim.

 22  М. В. Алексеев (1857–1918) — окончил Московское юнкерское училище, участник русско-турецкой войны 1877–78 гг. и русско-японской войны 1904–05 гг., в 1914 г. начальник штаба Юго-Западного фронта, в 1917 г. — Верховный Главнокомандующий.

  23B. Edelfelt: Sophie Mannerheim. S. 198. К январю 1918 года в Финляндии оставалось около 40 000 русских солдат. 

 24 Из интервью К. Доннеру (журналист, писатель, активист профашистского движения Лапуа).

 25 Ryssд — презрительная кличка русских в Финляндии.

 26 J. O. Hannula: Suomen vapaussodan historia. Porvoo, 1956, s. 46.

 27 E. Heinriks: Mannerheim Suomen kohtaloissa I, s. 45.

 28 C. G. Mannerheim: Muistelmat I, s. 266.

 29 Лапуа — городок в центре Остроботнии, станет в начале 1930-х годов оплотом фин­ского фашистского движения и даст ему свое название.

 30 Три Грипенберга: Алексис Грипенберг (1852–1927) — юрист, политик, активист пассивного сопротивления, поддерживал егерское движение. Первый посол Финляндии в Швеции в 1918–19;  Мауриц Грипенберг (1870–1925) — архитектор, майор, в русской армии до 1897. Член финляндского Военного комитета в 1917–18, затем военный представитель Финляндии в Берлине; Микаэль Грипенберг  — зять Маннергейма.

31 Grensholm VAY 5626.

 32 Grensholm VAY 5626.

 33 Национальный архив Финляндии, колл. Маннергейма, К. 123.

 34 E. Неinrichs: Mannerheim Suomen kohtaloissa I, s. 179.

 35 Приказ по армии № 38 от 11. 4. 1918. Puhtain asein, s. 34  (перевод с финского).

 36 Руководители восстания: К. Маннер, О.В. Куусинен, Ю. Сиирола, О. Токой, Е. Гюллинг.

 37 М. Lubomirska: Pamкtnik ksieznej Marii Zdiщawowej Lubomirskej 1914–1918. Poznaс, 1997, s. 627.

 38  H. Ylikaangas: Tie Tampereelle. Helsinki, 1993, s. 436. Булацель был расстрелян после захвата Таммерфорса белыми; Свечников бежал в Россию.

 39 По статистическим данным (на 2003 год), в 1918 году убито по меньшей мере тысяча русских, как военных, так и гражданских лиц. Общее число погибших в этой войне граждан Финляндии — около 35 000. Практика концлагерей впервые была применена испанцами на Кубе в 1895 году и англичанами в Южной Африке во время англо-бурской войны (1899–1902).

 40 G. Mannerheim: Muistelmat I, s. 355. Нечто похожее происходит во Франции с генералом де Голлем в 1946 году: конфликт с правительством и отставка. По-видимому, оба боевых генерала оказались после окончания военных действий неспособными на компромиссы, к которым их вынуждали политики.

 41 М. Lubomirska: Pamкtnik, s. 644.

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»!
Рады сообщить, что № 3 и № 4 журнала уже рассылается по вашим адресам. № 5 напечатан и на днях также начнет распространяться. Сердечно благодарим вас за понимание сложившейся ситуации!
Редакция «Звезды»
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
31 октября
В редакции «Звезды» презентация книги: Борис Рогинский. «Будь спок. Шестидесятые и мы».
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Всем читателям!

Чтобы получить журнал с доставкой в любой адрес, надо оформить подписку в почтовом отделении по
«Объединенному каталогу ПРЕССА РОССИИ «Подписка – 2021»
Полугодовая подписка по индексу: 42215
Годовая подписка по индексу: 71767

Так же можно оформить подписку через ИНТЕРНЕТ- КАТАЛОГ
«ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2021/1
индексы те же.

Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru