МЕМУАРЫ XX ВЕКА

 

Вадим Ковский

ЛИТЕРАТУРНЫЙ БЫТ
В ПОЗДНЕСОВЕТСКИХ ДЕКОРАЦИЯХ

Взгляд из-за кулис

Никак не могу вслед за Мандельштамом воскликнуть: «Нет, никогда ничей я не был современник!» Это у него, конечно же, расчет на вечность. У меня, напротив, ощущение, что я не был современником разве что Владимира Ильича Ленина. Сталин помер, когда я заканчивал школу, то есть являл собой тип великовозрастного балбеса. А уж потом кто только не сменялся у меня на глазах, пока я понемногу умнел: Хрущев, Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачев, Ельцин, Путин, Медведев и даже, страшно сказать, снова неизбывный Путин, дальше которого, по причине преклонного возраста, теперь уже не имею возможности заглянуть…

Чем меньше приходится ждать от будущего, тем сильнее тяга оглянуться назад. Увы, «лета клонят» не только к ностальгии, но и к депрессии: «Вспомнил этого, того, третьего. Этот умер тогда, этот только что. Их нет! Ряска сошлась. Он этого не видит, не слышит, про него никто почти ничего не вспоминает. Оставшиеся бегут со всех ног — то надо, это надо, у того взять, этого полюбить, с этим выпить. А его уже нет. И завтра то же будет с тобой» (из интервью 2005 года художника Бориса Жутовского).

Вместе с тем, кажется мне, читатель изрядно устал от общеполитических споров о советском «историческом процессе» и нашем то ли славном, то ли решительно не симпатичном прошлом, споров, всегда близких к истерике, и стосковался по истории более очеловеченной, предстающей в частных судьбах и лицах. Истории, которой даже я, скромный человек, родившийся в эпоху Москвошвея в 1935 году, был очевидцем. Для точности стоило бы, вместо напыщенного — «мемуары», называть воспоминания такого рода «оглядками». В академическом Словаре русского языка слово «оглядка» имеет два значения: «оглянуться» (назад.В. К.) и «устар.» — «запоздалое сожаление, раскаяние». Принимаю оба.

Автор жанра «мемуаров» видится мне личностью горделивой, исполненной чувства собственного достоинства. «Оглядок» — человеком, не претендующим на «документальность» и «историзм». Этаким вполне рядовым товарищем, на всякий случай помечающим что-то в записной книжке для собственного пользования. Если кому-нибудь впоследствии эти заметки покажутся интересными, то и слава богу. Вот считал же У. Сароян, что хоть одна книга каждому человеку под силу — его собственная биография. И более того — что он обязательно должен ее написать. Главное, как однажды остроумно заметил В. Шкловский, не вспоминать больше, чем помнишь…

Известно саркастическое: «Врет, как мемуарист». Словарь Брокгауза справедливо утверждает, однако, что в любом случае мемуары являются свидетельствами очевидцев. Проблема заключается лишь в том, кому из очевидцев верить. «Если оглянуться назад, так не отличить были от небылицы, правды от выдумки, — писал С. Клычков. — Если про эту жизнь рассказать, так теперь уж никакой небылице не удивится никто, а правде никто не поверит». Но, как ни прикидывай, читатель смотрит на прошлое из зала, а автор воспоминаний — со сцены.

Ныне живых очевидцев и участников литературного процесса середины 1960-х — середины 1980-х годов (определение двух этих десятилетий как «позднесоветских» мелькает все чаще) уже нетрудно пересчитать по пальцам. Ушли фронтовики — Б. Слуцкий, Д. Самойлов, А. Межиров, В. Астафьев. Ушли «деревенщики» — все, кроме В. Распутина. Ушли друг за другом «шестидесятники» — В. Аксенов, Б. Окуджава, А. Вознесенский, Б. Ахмадулина. «Нас мало, нас, может быть, четверо». Из четверых остался один — Е. Евтушенко, наметивший себе амбициозную задачу — дожить до ста. Он худ, жилист, морщинист, энергичен и по-прежнему предприимчив в творчестве: если стихи не пишутся, будет заниматься составлением антологий, фотографией, снимать кино. Собиравший когда-то стадионы, он рассказывает в американском колледже десятку юнцов, небрежно развалившихся на полу в аудитории, о диковинной стране — Советском Союзе и о своих прежних подвигах: о том, как воевал с Хрущевым, писал письма протеста Брежневу, рисковал, ничего не боялся. Еще до Америки, в «спокойных» 1970-х, гуляя по Переделкино, я не раз видел, как он, в роскошном расписном свитере, совершает физкультурные пробежки по улице Гоголя, мимо своей дачи, в лес и обратно. Недавно я обнаружил в Литинституте на столе у лаборантки нашей кафедры невероятной толщины и размеров том — «Все написанное Евгением Евтушенко». Вполне вероятно, что он успеет к назначенному себе сроку — и дай ему Бог! — организовать еще один такой же. Но это все же — случай исключительный.

К концу 1960-х отдельные поэты еще могли бы собрать стадионы, но почему-то никто уже им стадионов не давал. Мы еще читали тайком в машинописи «Архипелаг ГУЛАГ» и другую самиздатскую литературу, однако исход десятилетия мало чем напоминал славное начало. Застой, с его тоскливостью и мизерным (но «стабильным»!) благополучием, вспоминаемым нынче почти ностальгически, понемногу надвигался и втягивал в свое болото все сферы общественной жизни.

Вместе с тем в развитии самой литературы два десятилетия, предшествовавшие перестройке, вряд ли правомерно называть застойными. Подтверждался давно сформулированный классиками марксизма, ныне в России не модными, закон несоответствия социального и художественного прогресса. Ведь «деревенская проза», самая сильная ветвь литературного процесса (В. Белов, В. Распутин, В. Шукшин, Ф. Абрамов), фактически сошла на нет только к 1980-м годам. Гораздо раньше завершила свое существование «молодая проза», но зато основоположник ее и самый яркий представитель В. Аксенов писал все больше. Совершенно изменила свое лицо при сравнении с 1950-ми — новой правдой о «проклятых и убитых» — «военная» литература. Стали возвращаться из «спецхранов» «репрессированные» книги. Встретились наконец с читателями вне самиздата и А. Солженицын, и В. Гроссман, и В. Шаламов. Ю. Трифонов, А. Битов, Ю. Казаков, А. Вампилов, многие другие — это все именослов застойного времени. Русскую поэзию украшали имена Б. Слуцкого, Д. Самойлова, Л. Мартынова, А. Вознесенского, Б. Ахмадулиной. В те же годы разрасталась мировая известность И. Бродского, а Б. Окуджава помимо песенного творчества выступал с блестящими историческими стилизациями.

Распада советской империи не мог предвидеть никто; национальные литературы через переводы на русский становились общим художественным до­стоянием, и всесоюзную известность завоевывали имена белоруса В. Быкова, казаха О. Сулейменова, киргиза Ч. Айтматова, армянина Г. Матевосяна, грузина О. Чиладзе, литовца Ю. Марцинкявичюса — всех не перечислить.

Однако я ведь не о литературе — о литературном быте. А тут разница примерно такая же, как между человеком творящим, живущим в своем художественном мире, и этим же человеком — бытовым, будничным, неприкрашенным, обитающим в мире внешнем. Однако человек творящий, исследуя бытового, по большей части скрывает от читателя, что рассматривает в зеркале самого себя. Мало у кого хватит смелости Пушкина поведать нам, что происходит с поэтом, пока Аполлон не требует его «к священной жертве», или беспощадной откровенности А. Блока: «Когда напивались, то в дружбе клялись, / Болтали цинично и пряно. / Под утро их рвало. Потом, запершись, / Работали тупо и рьяно»…

Между «верхом» человека и его, пользуясь бахтинским выражением, «материально-телесным низом» существуют многообразнейшие и полные противоречий связи, ибо человек, как бы ни хотелось его «располовинить», — один и един, и система кровообращения у него для «верха» и для «низа» общая. И точно так же, как быт для человека — не одно лишь «внешнее», так и литературный быт находится все же внутри, а не вне литературы. Поэтому столь естественным, например, выглядел для Б. Эйхенбаума и формалистов переход от теории литературы к ее истории через литературный быт. Тема литературного быта с этой точки зрения — богатейшая и в художественном, и в общественно-историческом смысле, тогда как мы, строя историю советской литературы, всегда тщательно ее избегали (и избегаем, кстати, до сих пор — от природной ли застенчивости, или от создавшейся за десятилетия тоталитарной власти привычки не говорить до конца правды ни о чем и тем более о самих себе).

В статье «В поисках потраченного времени, или Воспоминание об ИМЛИ» я сделал попытку обратиться к быту «литературоведческому», взятому в пределах одного (но зато какого!) научного учреждения.

Настоящая статья — о быте литературном (описываемое время у них одно и то же) — фактически продолжает первую. Разумеется, и на сей раз автор ограничен лишь собственным опытом жизненных наблюдений — сугубо част­ным и не претендующим ни на глобальные обобщения, ни на понятийную систему формалистов.

После аспирантуры и защиты диссертации меня потянуло, параллельно с работой в ИМЛИ, к какому-нибудь живому делу. Результаты оказались вполне неожиданными.

С 1968 года я начал печататься в «Литературной газете». Вторая половина 1960-х была временем расцвета славянофильских настроений, рупором которых стали журналы «Молодая гвардия» и «Наш современник». Славянофильство это выгодно отличалось от нынешнего отсутствием недвусмысленно выраженной ксенофобии, хотя в глазах властей успешно сходило за «национализм» и систематически получало идеологическую выволочку на страницах партийной прессы. Национально-патриотический нерв то затухающей, то обостряющейся полемики западников со славянофилами был для России вполне традиционным, и, подобно пламени из-под тлеющих углей, полемика эта то и дело продолжала вырываться наружу в советскую эпоху из-под завалов хитроумной «диалектики национального и интернационального». Резал глаз разве что крайний консерватизм новых славянофилов, их категорическое неприятие любых форм и примет современной цивилизации.

Ярким примером такого неприятия показалась мне статья М. Лобанова «Просвещенное мещанство» на страницах журнала «Молодая гвардия». В полемике с ней я написал в ответ, без всякого заказа и неведомо куда, статью «Об интеллектуализме, мещанстве и чувстве времени» и после длительных раздумий, логику которых сейчас уже не восстановить, отнес ее в «Литературную газету», совершенно не представляя, в какую драку ввязался. Газета сразу ухватилась за статью, использовав ее в октябре 1968 года в качестве затравки для дискуссии, где мне явно была предназначена роль мальчика для битья.

Видимо, опасаясь, несмотря на партийную поддержку, впрямую нападать на славянофилов, редакция направила спор в более или менее безопасное русло, подменив «национальный вопрос» косвенно примыкающими к нему и в равной степени раздражающими как «почвенников», так и коммунистов категориями «интеллектуализма» и «научно-техническиого прогресса». Почти все участники дискуссии, мягко говоря, не отличались лояльным отношением к прогрессу, Западу, да и вообще к цивилизации (В. Бушин, Л. Крячко, Д. Стариков, тот же М. Лобанов). Союзников у меня в этом споре не было, если не считать вяло пытавшегося свести концы с концами Ф. Чапчахова. Разумеется, меня разделали под орех.

Особую враждебность вызывало у единого фронта поборников самобытности слово «интеллектуализм», воспринимавшееся чуть ли ни как ненормативная лексика. Ситуация обострялась тем, что к имени Лобанова я подверстал и В. Бушина, который в очередной и, как обычно, драчливой статье, процитировав известное стихотворение Я. Смелякова «Сосед» («Не ваятель, не стяжатель, не какой-то сукин сын — / Мой приятель, обыватель, непременный гражданин»), решил, что слово «ваятель» синонимично «скульптору», — и усмотрел здесь очень близкий ему по духу выпад в адрес интеллектуалов, людей умственного труда: «Иные интеллектуалы за то, что этот сосед, поселковый житель, посадил под окном рябину, возделал четыре грядки <…> клеймят его кличкой „обыватель“, а для Смелякова он — „человечества оплот“».

Между тем разоблачение «интеллектуалов» не имело к стихотворению Смелякова, построенному на семантической игре, никакого отношения. Если в советской публицистике стало привычным всячески поносить «обывателя», выступавшего антиподом «гражданину», воплощением мещанской идео­логии, то поэт возвращал нас к корневому значению слова: «…не стесняюсь повторить, / Что и сам я обываю / И еще настроен быть». «Ваятель», похоже, опять-таки возникал путем сознательной обработки корневого значения. Будучи уверенным, что нелепо видеть в этом слове выпад против человека творческого труда, я полез в Даля и обнаружил там забытое значение слова: «ваять» — «выть, реветь, орать, плакать, вопить…». Существительное от этого глагола у Даля вообще не зафиксировано, и синонимический неологизм сбивал читателей с толку.

Вероятно, особо участников дискуссии задело мое замечание, что негативное отношение к слову «интеллектуал» присуще именно обывателям. Получалось, что пока «поселковый житель», «оплот человечества», успешно возделывал свои четыре грядки, наши критики успешно «вїяли», то есть поносили «кибернетику», «симпозиумы», «электронные теории», «физиков», а заодно «моду» и «мини-юбки». Иначе говоря, вїяли все, что, с их точки зрения, олице­творяло «духовное вырождение образованного человека», а с моей — было нормальным свидетельством культурного развития… Участ­ники дискуссии уличали меня во всех смертных грехах, и Бушин даже нашел самое общее определение для всего, мною содеянного, назвав меня — «горькое дитя века» (теперь-то я понимаю, что по сравнению с нынешней бранью, звучащей на политических телевизионных ток-шоу, его слова были верхом деликатности).

Каждый раз, когда я прибегал после очередной статьи в кабинет тогдашнего заведующего отделом русской критики М. Х. Синельникова и требовал сатисфакции, он только веселился: «Ты уже свое сказал, хватит. Какие, собственно, у тебя могут быть претензии? Вчера ты был никому не известен, а сегодня популярен, как хоккеист Харламов. Многие, между прочим, до сих пор спрашивают у меня, кто скрывается под твоей странной фамилией!»

Поскольку эту фамилию я получил от отца, а тот от моего деда и т. п. (в ответ на саркастические замечания, будто это не фамилия, а какой-то хвостик от знаменитых — Жуковского, Чайковского, Маяковского и прочих, мне не оставалось ничего иного, как скромно возражать, что, напротив, это они все прибавляли к корневому значению — «ковать» необязательные приставки), я продолжал с тех пор печататься в «Литературной газете» под своим именем довольно часто и печатался на протяжении нескольких десятилетий, пока совсем не отошел от текущей литературной критики. На место для моих литературно-критических «кирпичей» редакция обычно не скупилась.

Однажды я настолько обнаглел, что даже написал для «Клуба 16 стульев», отдела в газете, популярного тогда чуть ли не больше, чем она сама, небольшой стишок. Что-то вроде детской считалки — «Сказку про Это и про То»: «Жили-были два поэта, / И один писал про Это, / А другой писал про То… / Кто из них писал про Это, / На меху купил пальто, / Ну а кто писал про То, / Тот зимой ходил раздетым. / Кто из них писал про Это, / Разъезжал в своем авто, / Ну а кто писал про То, / Тот пешком бродил по свету…» Тема развивалась и дальше в этом направлении, демонстрируя большие графоманские возможности автора, и завершалась концовкой, после которой мне оставалось только, потирая руки, воскликнуть: «Ай да Ковский, ай да сукин сын!»: «Сочинивши эти строчки, / Их прочел я тут же дочке, / И вскричала дочка Света: / „Напиши еще… про Это!“»

Предъявив в отдел сатиры и юмора «Литературной газеты» это незаурядное поэтическое сочинение, я сильно переоценил разгул вольнолюбия и свободы, которые странным образом олицетворяла для читателя газета в те времена, когда ее возглавлял А. Б. Чаковский. Меня отвели в комнату, где сидел бородатый мрачный человек по фамилии Веселовский. Он прочитал стихи без тени улыбки на лице и спрятал в стол со словами: «У нас это не пропустят!»…

Несмотря на творческую неудачу, у меня, как у постоянного автора, установились с редакцией «Литературной газеты» столь плотные отношения, что в 1976 году я был приглашен туда на полставки обозревателем. Обозревать никто от меня ничего не требовал, да и сам я, честно говоря, плохо представлял себе свои обязанности (молчаливо предполагалось, что я компенсирую свое безделье уже тем, что активно для газеты пишу и участвую в ее дискуссиях). Получая зарплату ни за что ни про что и мучаясь традиционными для русской интеллигенции угрызениями совести, я раз в месяц прямо от окошка кассы отправлялся с симпатичными мне сотрудниками отдела русской литературы в недорогой ресторан «Нарва» на углу Цветного бульвара и Самотеки, где мы успешно ликвидировали мои денежные избытки.

Все было бы хорошо, если бы Е. А. Кривицкий, заместитель главного редактора, который трудился над газетными листами как вол с утра до ночи, в отличие от своего шефа, занятого многотомными романами и время от времени появлявшегося с неизменной сигарой в зубах, на «начальственном» этаже (там располагались «замы», секретариат и закрытый буфет), не вспоминал вдруг о моем существовании и не вызывал меня в свой кабинет. «А не ударить ли нам по деревенской прозе? — говорил он, окутываясь табачным дымом и устремляя на меня проницательный взгляд. — Как вы думаете? Что-то эти бывшие крестьяне совсем зарвались со своими вымирающими деревнями и лубочными стариками. Не чувствуют ритма времени!» — «Но это же сегодня лучшая наша проза! — восклицал я с отчаянием. — Как можно?!»

Кривицкий не настаивал, но газета свое дело знала. По «деревенской прозе», она, конечно же, «ударяла» (ударять по самой деревне было бы трудно — ее, благодаря многолетним усилиям советской власти, практически уже не существовало). «Дневник „ЛГ“» за подписью «Литератор» был анонимным и «ударить» мог кто угодно. Но при этом безымянный автор одобрительно ссылался, например, на мою фамилию сразу же после обвинения «деревенщиков» в «идеализации патриархальщины» (я не воспроизвожу дословно риторические тексты этих «дневников» — просто восстанавливаю приемы «обработки» материала), а рядом располагались еще чьи-то фамилии, соседство с которыми, как и общий смысл, выглядели хуже любой хулы. Скажем, так: «В статьях В. Ковского, В. Щербины (и имярек) высокая идейная направленность современной советской литературы, ее гражданственность, верность коммунистическим идеалам <…> органически сочетаются с анализом нравственных проблем».

Подобные пассажи прочитывались абсолютно однозначно: именно этих замечательных качеств — идейности, гражданственности, коммунистиче­ских идеалов — остро не хватает нашим замшелым поборникам деревенской старины. Еще неприятнее бывало, если «литератор» вырывал из контекста мою цитату, чтобы найти во мне союзника («Опять ты написал что-то не то, Вадимчик», — пошучивал в таких случаях, встретив меня в ИМЛИ или в ЦДЛ, А. Г. Дементьев, первый заместитель Твардовского по «Новому миру», руководивший нашим сектором в институте). У меня сохранилась копия письма А. Г. Бочарову, критику и литературоведу, близкому мне и человечески и профессионально: «Дорогой Анатолий Георгиевич! Вернувшись из отпуска, с большим огорчением прочитал „Дневник «ЛГ»“, где мою рецензию, по существу, „использовали“ так же, как и Вашу книгу. Отправил по этому поводу большое, на пяти страницах, письмо Е. А. Кривицкому».

Когда я понял, что за скромные пиршества в ресторане «Нарва» надо расплачиваться репутацией и что меня начинают хвалить в передовицах под заголовками вроде «Пора итогов» и «Время требует», с должностью обозревателя «Литературной газеты» пришлось расстаться. Тем не менее близкое знакомство с газетой и ее сотрудниками было по-человечески очень интересным и полезным. Здесь работал ряд высокопрофессиональных литераторов. Я всегда с нежностью вспоминаю, например, прелестного человека Анатолия Захаровича Рубинова, заведовавшего отделом социально-бытовых проб­лем, знатока быта старой Москвы и неутомимого борца с советскими безобразиями и бюрократизмом.

Случилось так, что с Рубиновым я познакомился еще до прихода в «Литературку». Он вел отдел в «Вечерней Москве». Каким ветром меня туда занесло, не помню, по-моему, от возмущения, что у нас совершенно нет карманных изданий, а читать толстые книги в общественном транспорте невозможно. Я написал большое письмо в редакцию и попал к Рубинову в кабинет. Письмо превратилось в статью о необходимости «покетбуков», вызвавшую, как это было впоследствии и в «Литературной газете», активный отклик, правда, положительного свойства (сегодня, когда книжные прилавки буквально завалены малоформатными книжками в бумажных обложках, дискуссионность этой проблемы может вызвать только удивление). Потом, в силу аспирантской нужды в заработке, я предложил Рубинову рубрику «Писатель за рабочим столом». Предполагалось, что это будет серия интервью. Возможно, что-нибудь из этого проекта и получилось бы, если бы я не начал с Евтушенко.

С трудом разыскав адрес знаменитого поэта, я случайно застиг его (он редко бывал дома) на Аэропортовской и, не договорившись заранее, поскольку телефон никогда не отвечал, просто явился к дверям квартиры. Мне повезло — хозяин был дома. К интервью я не готовился и, когда Евтушенко вышел на звонок, цель визита изложил ему крайне путано. Он был красен, разгорячен и совершенно не расположен разговаривать с незнакомым человеком, но, поскольку из дверей выскочила вздорная собачонка и стала хватать меня за ноги, смилостивился и впустил в переднюю. «Писатель за рабочим столом? — переспросил он ухмыльнувшись. — Ну, тогда проходите в столовую».

Я увидел длинный обеденный стол, разоренный недавним пиршеством, с множеством полупустых бутылок и остатками еды. За столом сидел один-единственный человек с лицом свекольного цвета и асимметричной головой такой величины, как если бы сложили в одну две головы его неизменных переводчиков — Наума Гребнева и Якова Козловского. Я узнал его по фотографиям — это был народный поэт и депутат Верховного Совета Расул Гамзатов. «Вот, пожалуйста, стол, — широким жестом показал Евтушенко. — Не хотите выпить рюмочку?» Я отказался, тем более что присесть мне никто предложил. «Да, конечно, вы же на работе», — с сочувственным сарказмом согласился Евтушенко. Проклятая собачонка продолжала грызть мою обувь, я пытался незаметно лягнуть ее ногой, но не мог попасть и лишь бормотал, что хорошо бы встретиться в другое время, например завтра. «К сожалению, завтра я надолго уезжаю», — сказал Евтушенко и, посмеиваясь, проводил меня к дверям. Попытка эта надолго отбила у меня охоту к интервью. Рубинов тоже повеселился и, видимо убедившись в моей недееспособности, настаивать на планах дальнейшей работы не стал.

Через несколько лет мы встретились с Рубиновым как добрые знакомые уже в «Литературке». Существовала, правда, в наших отношениях некая неловкость, поскольку мой отец, московский журналист и прозаик, навсегда оставшийся в Киргизии после того, как там закрыли «корпункт» газеты «Медицинский работник», где он работал спецкором в 1940-х годах, обладал яростным общественным темпераментом. По поводу любого городского безобразия в столице республики, называвшейся тогда не Бишкеком, а Фрунзе (в сквере у городского вокзала перед моим отъездом в Москву уже начинали, с большим, правда, запозданием, воздвигать памятник герою Гражданской войны, но успели соорудить только лошадь, а всадника на нее — ввиду развала Советского Союза — так и не посадили, и лошадь пришлось снести), отец писал возмущенные письма именно в родную «Литературную газету», и все они, разумеется, попадали на стол Рубинову. Тот их не печатал, но нашел и для этого сюжета добрый тон. Нередко с дружеской улыбкой он сообщал мне: «Ваш папа опять прислал письмо. Вы знаете, он очень помогает своими откликами работе нашего отдела. О таком читателе каждая газета может только мечтать!» Если бы папа был только читателем, а не писателем, я бы с удовольствием сообщил ему о столь лестной оценке его усилий…

В то время подоспел случай и мне обратиться к Рубинову по «профилю» его отдела. Я купил кооперативную квартиру на окраине Москвы, долго мучался без телефона и как-то пришел на Московский телефонный узел выяснить очередные сроки телефонизации, постоянно отодвигавшиеся, как горизонты коммунизма. Пока я разговаривал с сотрудницами, пытаясь разжиться минимальной информацией, в приемную вошел, направляясь в кабинет, очень важный мужчина, который повел себя крайне агрессивно. Сначала он набросился на меня («Как вы сюда вообще попали?»), потом на сотрудниц — чтобы не отвлекались разговорами «с посторонними людьми». Оказалось, что это был сам начальник телефонного узла. «Очень хорошо, что он вам так нахамил, — задумчиво сказал Рубинов, выслушав мою историю. — Этот человек недавно стоял у меня в кабинете буквально на коленях, просил одну статейку не печатать. Но я напечатал. Скоро получите ваш телефон». Спустя неделю телефон мне действительно поставили.

Беспощадная московская жизнь раскидывает людей (я не знаю ни одного моего доброго знакомого по Союзу писателей, кто не жил бы на прямо противоположном конце города), и они зачастую напоминают о себе лишь некрологами. Пока не прочитаешь очередного некролога, десятилетиями пребываешь в приятном ощущении каких-то реальных, хотя уже и переместившихся в чисто духовную сферу связей. Недавно я узнал из какой-то газеты, что Толя Рубинов умер, и нашел у себя на полке толстую книгу его москов­ских очерков «Откровенный разговор в середине недели» с трогательной надписью: «Старому другу Вадиму Ковскому…».

Приметной фигурой в «Литературке» был юрист Аркадий Иосифович Ваксберг (увы, он тоже недавно умер). Он вел в газете адвокатские расследования, и каждая его статья становилась общественным событием (сегодня эта его работа, к сожалению, уже почти забылась, и нынешний читатель знает Ваксберга только в качестве автора книг о жизни Максима Горького или Лили Брик, не имеющих к его профессиональной компетенции прямого отношения).

Мы называем постсоветскую прессу четвертой властью, но сегодня ее деятельность зачастую напоминает усилия крыловского повара: можете обличать и разоблачать сколько душе угодно — только не затрагивайте серьезных интересов влиятельных персон! В таком случае на вас просто никто не обратит внимания — демократия! Однако в 1960—1980-е годы журналистика, в пределах своих возможностей и при всех своих функциях «агитпропа», была действительно четвертой властью, с неприметным, но мощным воздействием на ход событий, правда, не имеющих идеологического значения. На письма читателей в газету требовалось отвечать, влиятельные люди предпочитали с влиятельными журналистами если не дружить, то и не ссориться. Ваксберг, в частности, помог мне совершить поистине доброе дело: благодаря его протекции я попал на прием к одному такому влиятельному лицу в московской прокуратуре и освободил из колонии молодого славного парня, сурово осужденного за глупейший юношеский проступок.

Выступления в «Литературной газете», журнальные рецензии постепенно вводили меня в литературную среду. Молодой тогда Валентин Черных (никак нельзя было угадать в нем будущего знаменитого сценариста и «оскароносца»), чьи рассказы в «Юности» я сдержанно похвалил, прислал мне номер журнала с надписью: «Доброжелательному критику Вадиму Ковскому от взрослеющего с его помощью признательного автора». Разумеется, дарили с благодарственными надписями книгу за книгой братья Вайнеры, поскольку я в нескольких статьях писал об их детективах как о наиболее заметных у нас явлениях в этом жанре. Конечно, в глубине души у меня дремали некоторые сомнения по части художественных возможностей самого жанра, но, заглянув как-то в комнату Вайнеров, по соседству с моей, в Переделкино,
и застав братьев в разгаре творческих взаимоотношений (взмокшие, в майках, в тапочках на босу ногу, охваченные творческим азартом, они, как два умелых плотника, сооружали очередной сруб, только стружки летели), был приятно удивлен видом
их черновиков на письменном столе, многократно правленных, перечерканных, разрезанных и переклеенных. При виде таких черновиков хотелось написать какую-нибудь статью, вроде «Работа над стилем» или «В творческой лаборатории художника»…

На юбилейном вечере братьев в большом зале ЦДЛ царила веселая, жизнерадостная атмосфера. А. Инин остроумно пародировал на сцене их будущих биографов: «Два великих русских писателя братья Вайнеры родились в бедной еврейской семье…» Большой зал ЦДЛ был набит под завязку: только что появился на экране фильм «Место встречи изменить нельзя», от которого братья вначале не ожидали ничего хорошего, поскольку на роль Шарапова, как они считали, Говорухин взял совершенно не подходящего актера. Однако фильм имел оглушительный успех, и на юбилейную пирушку после вечера минут на десять заглянул и исчез, не выпив ни рюмки, сам Высоцкий, строгий, трезвый, весь в черном, без гитары.

Несмотря на популярность их произведений, критика братьев поклевывала: они первые рискнули покуситься на плакатный образ лишенного недостатков советского милиционера, усложнили взгляд на фигуру преступника и саму психологию преступления. Тогда я еще не знал, что они посягали и на большее: лет десять прятали в тайниках рукопись романа о КГБ. Какая-то вещь застряла у них в недрах Комитета печати, и братья пытались перехватить ее перед передачей в руки «черного рецензента» в расчете на то, что рецензентом им удастся сделать меня. Однажды мы даже безуспешно съездили с этой целью на Петровку, где размещался Комитет печати, но книга, как рыба, ускользнула из наших рук.

Как-то мне пришлось защищать Вайнеров на страницах «ЛГ» от фельетонных нападок Н. Ильиной, которая, слишком долго прожив в эмиграции, представляла детектив только в виде шахматных игр Агаты Кристи. Ильина была опытной журналисткой, очень острой на язык, и, опубликовав мою реплику «Правила игры или игра без правил?», где я обошелся с ней без особого пиетета, редакция «Литгазеты» напряглась в ожидании зубодробительного отпора. Никакого отпора не последовало, и это произвело такое впечатление, что братья повезли меня и заведовавшего отделом Чапчахова обмывать победу над Ильиной в «Арагви». (Надо сказать, что рестораны в пору застоя, даже элитные, вплоть до «Метрополя», были по ценам вполне доступны обычному работающему человеку.) Последнее, что у меня осталось в памяти от этой дружеской встречи, — сценка, когда мы прощались у метро «Площадь Ногина» (ныне «Китай-город»), где я высадился, чтобы дальше добираться до своей окраины на метро, и где парковаться было запрещено, поскольку вдоль всей улицы Куйбышева располагались административные здания ЦК КПСС. Черная «Волга» Аркадия с остроумным номером «007» буквально плавала в парах коньяка, струившихся из кабины, но робкий гаишник подкрадывался к ней, как к опасному зверю, издали отдавая честь и заискивающе улыбаясь. Не верится, что ни Аркадия, ни Жоры уже нет в живых…

В 1983 году я ушел из Института мировой литературы стремительно и незапланированно, не выдержав появления очередного директора, присланного из ЦК КПСС. Дело в том, что в нескольких шагах от института, в маленькой одноэтажной постройке, замыкающей двор «особняка Ростовых», располагался журнал «Дружба народов». Раньше здесь ютилась катаевская «Юность». Я печатался в журнале с 1970 года и часто заглядывал сюда по пути из института к метро «Баррикадная» — то с какими-нибудь предложениями, то с готовой статьей, то просто так, поболтать. «Просто так» зашел однажды и к первому заму главного редактора С. А. Баруздина Леониду Арамовичу Теракопяну по кличке «Тер». Мы потрепались об институте, и я признался, что все мне там смертельно надоело. При этом признании Тер встрепенулся, будто ему на голову упало ньютоновское яблоко: «А знаешь что, — сказал он, — переходи-ка ты к нам, у нас место заведующего отделом поэзии пустует. Станешь членом редколлегии, в деньгах ничего не потеряешь, раз в год будешь ездить за границу, да и вообще тут работа поинтереснее вашей лавочки будет». Так, не успев глазом моргнуть, я оказался в журнале.

С приходом в «Дружбу народов» я уже просто не знал, куда деваться от поэтических сборников и признаний в любви на титульных листах. Цена этим признаниям, разумеется, была по большей части совершенно формальная, но некоторые автографы — Арсения Тарковского, Андрея Вознесенского — я сберег. Когда мне стукнуло пятьдесят лет и «Литературная газета» под рубрикой «Поздравления» напечатала мою фотографию и любезно сообщила мне, по заведенной форме, когда я родился, что написал и в каких общественных советах по литературе состою, я получил открытку от Тарковского, которая тронула меня до слез. Тарковский написал: «Я и Татьяна Алексеевна — мы оба Вас очень любим и, поверьте, наши пожелания вполне искренни… Вы так много для меня сделали… Верьте мне, все будет так, как я от всего сердца Вам желаю… Мне очень грустно, что только из „ЛГ“ узнал о Вашем юбилее и потому поздравляю Вас с таким опозданием. Мы застряли в Переделкине. Любящий Вас А. Тарковский». Должен честно признаться, что его благодарность не имела никаких реальных оснований, кроме, возможно, возникшей человеческой симпатии (мы с месяц жили в переделкинском Доме творчества в соседних номерах), свидетельствуя разве что о необыкновенной душевной щедрости. Ведь это я должен был благодарить его за подборку стихов, которую опубликовал в журнале.

Б. Пастернак, выступая на Конгрессе деятелей культуры в Париже в 1935 году, вызвал восторг у французов своей метафорой: поэзия всюду, не надо искать ее, она в траве — стоит только нагнуться и поднять. Тарковский писал то же самое о своих стихах: «Сухой, охряной, неприкаянной / Я долго был землей, а вы / Упали мне на грудь нечаянно / Из клювов птиц, из глаз травы». Для меня это был поэт милостью Божьей. За «Первые свидания», прочитанные Арсением Александровичем в «Зеркале» Андрея Тарковского магнетическим, с певучей трещинкой, голосом («Когда настала ночь, была мне милость / Дарована, алтарные врата / Отворены, и в темноте светилась / И медленно клонилась нагота…»), за эту резкую незабываемую концовку, в которой «судьба по следу шла за нами, / Как сумасшедший с бритвою в руке», я был готов смотреть фильм несколько раз — сами по себе картины Андрея Тарковского стали по-настоящему «доставать» меня только с годами.

До Переделкино я познакомился с Тарковским заочно, по телефону: говорили о его врезке к публикации молодого стихотворца из Дагестана Ободиява Шамхалова. «Аварский поэт, — написал Тарковский, — прочитал мне несколько стихотворений на своем цокающем, щелкающем, видимо, очень древнем языке. Было в этом языке нечто колдовское и очень жизненное, способное воплотить в своей стихии все оттенки смысла. Естественно, что многие звуки его, создающие колоритную аллитерацию, при переводе остались по ту сторону звукового барьера…»

В Переделкино я приехал с уже подготовленной для журнала подборкой самого Тарковского и был настроен на встречу с «небожителем». К тому же между нами пролегала и большая возрастная дистанция. Однако в общении Арсений Александрович оказался очень прост. Он смешно рассказывал о том, как чуть было не оказался переводчиком стихов молодого Иосифа Джугашвили, любил вставить в разговор остро проперченный анекдот. Чего он, по-моему, совсем не любил, так это рассуждать о сокровенном — о поэзии.

Когда он помрачнел, стал избегать общения и почти перестал откликаться на юмор, я узнал от его жены Татьяны Алексеевны Озерской, переводчицы знаменитого романа Маргарет Митчелл, о причине этой депрессии: Андрей Тарковский остался на Западе, и от отца требовали уговорить сына вернуться. На лицо Тарковского, прекрасное даже в старости, нельзя было смотреть без боли. А в подборке, которую я опубликовал в «Дружбе», звучали такие строки: «На просеки, лунным стеклом / По самое горло залитым, / Рулады свои напролом / Катил соловей знаменитый… / Он пел, потому что не мог / Не петь, потому что у крови / Есть самоубийственный срок / И страсть вне житейских условий»…

Переделкино — это целая глава в истории литературного быта. Нередко я видел прогуливающегося по улице Валентина Катаева — его дача располагалась прямо напротив Дома творчества. Катаев всегда был один; мне кажется, что с собратьями он не слишком дружил. Недалеко, за поворотом на шоссе, располагалась дача Павла Нилина. Там делали ремонт, и Нилин на время переселился к нам в Дом. Я познакомился с этим громоздким, хромым, на вид простоватым, но очень непростым человеком тогда, когда
в соседнем номере на первом этаже у кого-то украли со стола пишущую машинку и Нилин посоветовал мне, когда ухожу, прятать свою в шкаф. Я знал, что Нилин был в молодости оперативником, и удивился простоте рецепта. «Напрасно удивляетесь, — сказал Нилин. — При таком типе воровства, в общественном месте, важна стремительность: у них нет времени искать».

Мы часто бродили с Павлом Филипповичем по поселку, говорили о всяком, и единственная тема, на которую его нельзя было «раскачать», хотя она меня остро интересовала, так это постановление ЦК ВКП(б) 1946 года о кинофильме «Большая жизнь» по его сценарию: «Я сам вел запись заседания Политбюро, она была точнее их стенограммы, и меня даже просили потом дать ее в ЦК для сверки. Но вы думаете, что это приятно — рассказывать, как тебя топтали несколько часов подряд?»

Коренные переделкинские, пользуясь выражением Корнея Чуковского, «насельники» жили весьма изолированно друг от друга. Как-то мы с Нилиным встретили на улице Вениамина Каверина. Два старых человека, зная, что лукавят, дежурно удручались тем, что давно не виделись, — надо бы встречаться чаще… Я вспомнил письмо Бабеля матери и сестре в Бельгию в июне 1936 года: «В течение июня я стану домо- и землевладельцем. В тридцати километрах от Москвы выстроен комфортабельнейший дачный поселок <…>. Это было бы совершенно идеально, если бы поселок не был писательский; но все мы решили жить особняком и друг к другу в гости не ходить…» Когда Каверин пошел в одну сторону, а мы с Нилиным в другую, он вдруг спросил меня: «А как вы относитесь к каверинской прозе?» Писатели они были настолько противоположные, что я предпочел вместо ответа рассказать ему, как люблю его «Жестокость» и «Испытательный срок».

Возможно, изолированный образ жизни переделкинских аборигенов определялся не только художественными счетами, писательской ревностью или просто человеческой неприязнью, но и памятью о прошлом — о временах «большого террора», когда население поселка сильно поубавилось. Временах, которые прояснили истинную подоплеку сталинской благотворительно­сти: за писателями, согнанными в одно дачное место, было легче наблюдать (точно так же единый Союз писателей гораздо легче поддавался управлению
и контролю, нежели множество пестрых литературных группировок). «Стоило собраться на какой-нибудь даче, как сюда тут же заглядывали „на огонек“ дружившие с писателями чекисты», — сказала мне при знакомстве пожилая Тамара Владимировна Иванова, жена Всеволода Иванова. Однажды, когда я был в Лаврушинском переулке в гостях у ее и Исаака Бабеля сына, известного московского художника Михаила Иванова, усыновленного Всеволодом Ивановым, кто-то из членов его семьи возмущенно спросил меня, почему Всеволод Иванов, так много написавший, известен гораздо меньше Исаака Бабеля, написавшего так мало. (По этому поводу я Ивановым, как и Нилину, ничего вразумительного сказать не мог.)

В Домах творчества, ныне трижды проданных и перекупленных, критики и писатели вынуждены были сталкиваться в столовой. Нельзя сказать, чтобы эти встречи всегда были приятны. Например, Василия Аксенова я увидел в Переделкино уже после того, как опубликовал в институтском сборнике 1971 года безнадежно испорченную дирекцией ИМЛИ статью о «молодой прозе». Фамилию мою, как и статью, Аксенов, разумеется, знал (писатели получали из московского бюро вырезок любую, вплоть до отдельных упоминаний, информацию о себе). Мы жили на втором этаже, мобильников еще в природе не существовало, общий телефон, единственный на корпус, стоял в будке внизу. Если звонили из города, вахтерша передавала наверх вызов с кем-нибудь из идущих мимо, и несколько раз Аксенов стучал мне в дверь: «К телефону!» Но случая познакомиться он мне не предоставил — всякий раз, выскакивая, я говорил «спасибо» — вслед его ныряющей в соседний номер спине. И это, конечно, выражало определенное отношение.

Аксенов смотрелся американским парнем с Дикого Запада — мало с кем контактировал, по утрам бегал, ездил из Переделкино в Москву на своем «жигуленке» и обычно возвращался к вечеру. В столовой он сидел за соседним со мной столиком, вместе с Вилем Липатовым. Иногда за завтраком до меня доносились обрывки их забавных разговоров. Аксенов, например, рассказывал Вилю, как приходил в инкомиссию Союза писателей для оформления какой-то зарубежной командировки: «Понимаешь, там над письменным столом (называлась чья-то фамилия) висит огромная карта мира, вся испещренная красными стрелами, — как план стратегического наступления на западные страны, с взятием их в клещи».

На груди у Аксенова был какой-то значок, и он все время с усмешкой предлагал обменять его на серьезный знак почетного чекиста, со скрещенными мечами, украшавший кожаную куртку Липатова (видимо, полученный за повесть «Деревенский детектив»). Несколько раз Аксенов приводил на киносеансы свою мать, Евгению Гинзбург, автора знаменитого «Крутого маршрута», тогда уже пожилую грузную женщину, которой один из моих коллег по ИМЛИ сказал однажды, что она талантливее своего сына. Разумеется, польстил: Аксенов был чертовски талантлив. Даже своеобразную поверхностность своей «молодой» прозы он наделил стилевыми достоинствами. По-человечески и, так сказать, стилистически он был мне очень симпатичен.

Вместе с тем с наивностью, доходящей до смешного, я был уверен, что сам факт внимания к «молодой прозе» со стороны «академического» литературоведения должен восприниматься ее представителями чуть ли не с благодарностью. После «Затоваренной бочкотары» это течение себя исчерпало, да и последующим романам Аксенова я до сих пор предпочитаю его блестящие новеллы 1960-х годов. Однако ни одного неискреннего или раздраженного слова я о «молодой прозе» не сказал. Тем не менее всякий раз, расходясь с Аксеновым в переделкинских коридорах, я испытывал неловкость и даже что-то вроде угрызений совести — вечная беда критиков, ощущающих в отношениях с писателями сложное чувство «второсортности» и одновременно какого-то ущербного «превосходства» своего положения…

В отношениях с Залыгиным и Липатовым совесть меня не мучила, но мысль, что мы — «по разную сторону баррикад», присутствовала постоянно. Как-то мы гуляли с Залыгиным по поселку, потом углубились в лесную просеку. Зашла речь о различиях в писательской и научной работе. «Вот вы пишете, заранее зная выделенный вам объем, а главное, всегда уверены, что плановую работу напечатают, что бы вы там ни написали, — с легким пренебрежением сказал Залыгин. — Я же затеял роман с детективной интригой, для меня совершенно новой (он имел в виду роман „После бури“), как он развернется — имею весьма смутное представление, сколько займет времени — не знаю; и, главное, нет никаких гарантий, что он получится. И этот слепой полет — года на три…» Когда мы возвращались с прогулки, я задал ему не очень тактичный вопрос — повлияла ли на него «деревенская проза». В такой редакции вопрос Залыгину не понравился (да и в самом деле — с какой стати ему было считать себя учеником Василия Белова: повесть «На Иртыше» он написал до «Привычного дела», «Соленую Падь» — в то же время, что и Белов, да и работал, конечно, в другом стилевом ключе, что я, собственно, и хотел от него самого услышать). «Мы все друг на друга так или иначе влияем», — неохотно ответил он.

В это время вышла в «Знамени» моя статья «Мысли и сердце», где Залыгин был одним из главных персонажей. Я вручил ему журнал и полагал, что обрадую его крайне лестной интерпретацией романа «Южноамериканский вариант» как произведения философского, выполненного чуть ли ни в духе гегелевской триады. Сергей Павлович вернул мне журнал в столовой, дожевывая переделкинский шницель. От моей трактовки он решительно открестился: «Вообще-то интересно, но — не обо мне, не узнаю своей вещи». Я задумался и позднее возразил ему (не для того чтобы польстить, а потому что соображение это казалось мне теоретически существенным): чем шире интерпретационный диапазон произведения, тем выше его художественное качество. Но в подобных литературоведческих изысках Залыгин явно не нуждался.

В другой раз мы прогуливались с Вилем Липатовым, прозаиком в те годы очень популярным (сейчас о Липатове напоминает разве что фильм «Деревенский детектив», до сих пор еще не сошедший с экрана благодаря замечательному Жарову в роли участкового Анискина). Может показаться странным, что я все время упоминаю «прогулки», но Переделкино все же было Домом творчества, а не домом отдыха, и «под беседы» в дневное время отводились именно прогулки. Накануне я показал Липатову какую-то работу, где писал и о нем — не персонально, а в числе прочих персонажей литературного процесса и, как обычно, в тоне вполне благожелательном, но с точки зрения своего собственного интереса и проблематики (рецензирование произведений в традиционном критическом жанре, с выставлением «оценок», меня никогда не привлекало). Виль уже успел прочитать и сказал недовольно: «Да ты меня там просто употребил». Мы поспорили. Я поупражнялся в софистике: «Вы, художники, „употребляете“ действительность для своих произведений, и никто вас не упрекает. А для нас именно эти произведения и становятся второй „действительностью“. Чего же обижаться, если я упо­требляю их как литературовед? А ты что — хотел бы видеть во мне только благожелательного критика и тем самым „употребить“ меня?» Увы, он действительно этого хотел, и сооруженный наспех комплимент насчет «второй действительности» его ничуть не смягчил.

По существу, и Липатов, прозаик «органический», идущий скорее от «нутра», нежели от головы, и Залыгин, художник куда более образованный, рациональный, склонный к мыслительному процессу, в прошлом сам, если не ошибаюсь, научный работник, написавший помимо романов интересную книгу о Чехове и кучу всяких статей, эссе, откликов на произведения других писателей, достаточно точно обозначили общее отношение к критике как сфере литературного «обслуживания». Критики нравились «инженерам человеческих душ», когда их хвалили. Заветной мечтой многих прозаиков и поэтов было найти для себя готового служить или даже самим вырастить критика. Когда-то один молодой романист, ныне уже имеющий за плечами целое собрание сочинений, после дружеской выпивки доверительно попросил: «Ты мне подбери какого-нибудь молодого способного критика, но без всяких этих ваших идей! У меня самого их на двоих хватит. Ему надо будет только записывать». Возможно, он его и нашел.

Мастеров пера не устраивало вполне уважительное, но нейтральное, вне превосходных степеней, обращение к их произведениям, характерное для критики, которую С. Чупринин называет «академической», не без основания причисляя к ней и меня. Тем не менее само участие в литературной жизни, возможность наблюдать ее изнутри, общение с писателями давали живое ощущение литературного процесса, литературного быта и нравов, с их скрытыми взаимосвязями, причинами и следствиями. Понимание, которым научные сотрудники похвастаться не могли. Я не раз вспоминал впо­следствии, уже уйдя из института, разговор с запыхавшимся А. Г. Дементь­евым во дворике ИМЛИ (он, опаздывая, бежал на наше заседание с Пушкинской площади, из «Нового мира»). «И зачем вам так разрываться, Александр Григорьевич, — сочувственно сказал я, искренне считая в тот момент работу в институте главной и самодостаточной. — Разве нашего сектора мало?» Дементьев странно посмотрел на меня (в журнале он был правой рукой Твардовского): «Литературный журнал тебе кажется игрой? Но ради этой игры жизни не жалко…»

«Новый мир» Твардовского действительно был подлинной звездой на журнальном небосклоне. Кочетовский «Октябрь» выглядел рядом с ним художественным пигмеем с переразвитым и уродливо торчащим идеологическим отростком. Да и по сравнению с выморочными, наукоподобными занятиями ИМЛИ в области советской литературы, о которых я вспоминал в предыдущей статье, «Новый мир» жил самой что ни на есть всамделишной жизнью. Зато сама литературная жизнь подчас действительно смахивала на игру.

Весной 1977 года состоялась помпезная поездка большой писательской бригады в Алма-Ату, организованная «Литературной газетой». Называлось это театрализованное действо так: «Круглый стол „Литературной газеты“ и Союза писателей Казахстана „Социализм и судьбы национальных культур“». Однако если читатель думает, что я сейчас расскажу что-нибудь по этому поводу о социализме и национальных культурах, то он глубоко за­блуждается. Первое, что свидетельствовало о высоком уровне нашей делегации, возглавляемой Кривицким, было полное таинственности и скрытого значения название гостиницы, где нас поселили, — «Резиденция-3». На следующий день я выяснил, что это гостиница ЦК КП Казахстана и лично первого секретаря ЦК КП республики, члена Политбюро ЦК КПСС товарища Кунаева. Что делалось в двух других резиденциях, повыше рангом, можно было только вообразить, но мне и эта показалась верхом роскоши: номера, устланные коврами; в них — телефоны, по которым можно было бесплатно звонить в любой конец страны (я не преминул этим воспользоваться, «на халяву» потрепавшись с родней во Фрунзе и с друзьями в разных городах). Однако главным достоинством гостиницы был ее обеденный зал, где вышколенные официанты в черных костюмах бесплатно кормили и поили нас под тихую симфоническую музыку в любое время дня и до поздней ночи, за исключением тех часов, когда делегаты выезжали на «мероприятия».

Бесплатный и ненормированный коньяк обрушился на специалистов по судьбам национальных культур, как стихийное бедствие. К вечеру следующего дня один из московских секретарей Союза писателей СССР, поэт, бывший фронтовик, пал под его натиском на мраморный пол вниз лицом и все остальные дни ходил плотно заклеенный лейкопластырем. Другой, представитель малых народов Севера, к ужину уже не мог распознать никого из присутствующих, за исключением, впрочем, Евтушенко: стоило тому появиться в зале, как он с трудом расщеплял одно веко и мычал, то ли восторженно, то ли угрожающе: «Е… втушенко-о-о!» Сам Евтушенко всегда был трезв, добро­желателен и мучался комплексом вины перед вымирающими народами Севера, объясняя тем, кто готов был осуждать беднягу: «Это мы принесли им „белый огонь“, это мы их споили!»

То, что творилось в гостинице вокруг Евтушенко, было для меня полнейшей неожиданностью, благо окружен он был все же не толпой восторженных поклонниц, а «собратьями» по творческому союзу. Одни выглядели лично задетыми его славой и хотели «в ответ» тоже как-то его задеть; другие были исполнены почтительного внимания; третьи, напротив, делали вид, что его не замечают, дабы показать ему, что и сами не лыком шиты. Все так или иначе к нему «относились», и его присутствие создавало за обеденным столом невидимое, но ощутимое напряжение. Однажды после ужина, когда мы поднимались по лестнице в свои номера, заклеенный пластырем секретарь, шедший рядом с Евтушенко, начал нервно припоминать ему неправильное поведение на каком-то пленуме Союза писателей и предложил немедленно пойти в номер разобраться. Неправильность поведения, насколько я расслышал, заключалось в том, что Евтушенко не уделял секретарю на пленуме должного внимания. Я жил с тем и другим на одном этаже и случайно оказался на лестнице рядом. Заподозрив, что я отправлюсь в номер вслед за ними, Пластырь мрачно сказал мне: «Вы с нами не ходите, у нас профессио­нальный разговор».

На второй день наша делегация была приглашена в ЦК на прием к Кунаеву. Милиция при входе тщательно всех досматривала и проверяла документы. Паспорт забыл только один человек, и после долгих объяснений его все-таки не впустили. Это был, разумеется, Евтушенко, крайне удивленный и раздосадованный тем, что казахские милиционеры не знают его в лицо. Пока его возили за паспортом в гостиницу, где он поменял свитер на умопомрачительный пиджак, готовясь к предстоящему вечером концерту, мы толпились на ковровой дорожке в цековском коридоре перед дверью в кабинет Кунаева. Казахский генсек опаздывал, но в конце концов каким-то образом оказался в кабинете, миновав всех и пройдя, видимо, другим путем. В дверях произошла небольшая давка. Когда я протиснулся в огромный кунаевский кабинет, он был уже набит людьми. Оставалось только удивляться, каким образом все начальство во главе с Кривицким молниеносно успело рассесться, причем строго в порядке старшинства, по обе стороны стола. Стульев в огромном кабинете не хватало, и мы, мелкий народишко, кучками жались по углам вместе с фотожурналистами и телеоператорами.

Речь Кунаева выпала из моего сознания — он что-то рассказывал об успехах экономики Казахстана, время от времени поплевывая в большую плевательницу, поставленную около его стула, а потом, с указкой в руке, демонстрировал промышленные и сельскохозяйственные центры республики на длинной, во всю стену, рельефной карте, где муляжные горы, долины и воды были выкрашены в коричневые, зеленые и синие цвета. Вечером силами делегации и деятелей искусств Казахстана был дан большой концерт во Дворце спорта, на котором представитель малой народности, подвывая и приплясывая, с ужимками заправского шамана на каком-нибудь камлании, читал «Поэму солнца», вызвавшую бурю аплодисментов. За вечерним столом я его как будто бы не видел — встретиться нам довелось (если это можно назвать встречей) лишь глубокой ночью, при удивительных обстоятельствах.

Было уже далеко за полночь, когда мы, несколько человек, оказались в чьем-то номере, где пили вино, коротая время за привычными и забавными байками о писательской жизни. Евтушенко заглянул сюда после выяснения отношений с ревнивцем-секретарем. Вдруг откуда-то послышался исступленный человеческий крик, вернее — рык. Запахло Агатой Кристи, преступлением, может быть, убийством. Мы прислушались. Наступила пауза, потом крик повторился. «Я узнаю его! — воскликнул Евтушенко в леденящей тишине. — Это Юран (назовем так автора «Поэмы солнца»). Надо идти! Пойдемте», — обратился он ко мне, видимо, не прочитав ни у кого другого на лице желания срочно оказать помощь бедолаге. Евтушенко знал, на каком этаже живет поэт малой северной народности, и шел уверенно. Поднявшись, мы прислушались. Стояла гробовая тишина. Нужно было определить номер. Наконец за одной из дверей раздался характерный стон. Евтушенко повернул ручку, и дверь тихо подалась. Мы на цыпочках вошли.

Номер был погружен в темноту. Луна слегка проникала в комнату, посреди которой на ковре светилось обнаженное тело. Мне показалось, что это — женщина. Я пришел в ужас — глубокая ночь, незапертая дверь, на полу голая женщина, мы похожи на двух взломщиков в чужом номере. «Это Юран», — сказал Евтушенко уверенно и врубил электричество. Картину, представшую нашим глазам, я не готов описывать по гигиеническим соображениям. Распростертый на безнадежно испорченном ковре в бессознательном состоянии певец Севера вдруг каким-то чудом узнал склонившееся над ним знаменитое лицо, приподнял одно веко, промычал не то с угрозой, не то с восторгом: «Е… втушенко-о-о!» — и вновь отключился. Мы взвалили его на кровать и положили на правый бок, лицом к стене, тоже завешенной ковром. Евтушенко деловито сказал: «Надо привести в порядок номер, а то завтра неприятностей не оберемся».

При всей симпатии к народам малого Севера и даже чувстве вины за принесенный им «белый огонь» я не испытывал никакого желания этим заниматься. Чуткий Евтушенко тут же уловил мой скрытый протест («Ничего, ничего, я сам… наша писательская обязанность… дело такое… наш коллега…») и, засучив рукава, деловито совершил малую приборку помещения и даже какую-то постирушку. (Вскоре, уже в Москве, когда мое лицо еще не успело выпасть у него из памяти, это чувство профессиональной солидарности излилось и на меня. Однажды вечером в телевизионном холле ЦДЛ я встретил давнюю приятельницу. Мы стояли и разговаривали, когда прямо на нас из буфета вышел Евтушенко. Увидев меня с молодой женщиной, он мгновенно решил помочь коллеге и, подойдя, крепко меня поцеловал. Благородство его душевного движения трудно переоценить — теперь в ее глазах я уже должен был выглядеть Человеком, Которого Поцеловал Сам Евтушенко. Не полюбить такого Человека было невозможно. Жаль, что поцелуй в моем случае поэт израсходовал впустую: я знал свою собеседницу много лет — дружили смолоду еще наши отцы…)

Когда мы, уходя, уже стояли в дверях и Евтушенко собирался выключить свет, северянин, лежавший на правом боку, лицом к стене, издал характерный звук, свидетельствующий, что он собирается продолжить успешно начатое дело и испортить второй, настенный, ковер. Тогда Евтушенко крикнул — в номер — громовым голосом, подчинявшим себе Лужники: «Юран! Блюй влево!» К сожалению, уборка не помогла, и на следующее утро большой поэт малого народа был вывезен на высокогорный каток Медео под Алма-Атой. Его поселили в какой-то заштатной гостинице и привозили в столицу Казахстана только на чтение «Поэмы солнца». Не думаю, чтобы он катался в Медео на коньках…

Конечно, решение перейти из ИМЛИ в журнал «Дружба народов» несло в себе оттенок авантюризма: профессия заведующего отделом поэзии, несмотря на достаточную журналистскую и полиграфическую подготовку, была мне совершенно не знакома. В «домосковский» период я работал в Киргизии в «Учительской газете», где отвечал — от набора до выпуска — за методическую страницу «Русский язык и литература в киргизской школе», превращая в миниатюрные статейки «по обмену опытом» письма учителей из разных областей и районов республики. Помню свои первые впечатления от типографского цеха: громоздкие лязгающие линотипы с ковшами кипящего металла, откуда выкатывались и подавались под клавиатуру свежеиспеченные свинцовые отливки (из любопытства я схватил одну такую горячую металлическую строку и сильно обжегся, но под насмешливыми взглядами молоденьких линотиписток вынужден был вести себя как Муций Сцевола); пожилой верстальщик, который, водрузив на нос очки, с видом профессора орудовал над отливками шилом, линейкой и молоточком, поглядывая на мой макет; металлическая газетная полоса, возникавшая на верстальном столе под его руками.

Газетная журналистика была первой моей специальностью (помимо выпуска газеты я постоянно печатал во фрунзенской периодике статьи и рецензии на фильмы и спектакли). В издательстве Академии наук Киргизии я освоил и вторую профессию — редактора научной литературы. Редактировать приходилось все на свете: от биохимии и философии до «краевой медицины» и ихтиологии, благо в горах Киргизии раскинулось огромное, как море, озеро Иссык-Куль, о котором заехавшие в республику знаменитые чешские путешественники Ганзелка и Зикмунд говорили на встрече в Академии, что сравниться с ним по красоте может только озеро Чад.

Читая с утра до вечера рукописи ученых — разных и подчас не очень «хороших» (одному из них, ставшему неожиданно президентом Академии, мы всем издательством клеили из институтских годовых отчетов и докладных записок докторскую диссертацию по истории науки в Киргизской ССР), я освоил загадочное умение редактировать текст, ничего в нем не понимая, и превращать суконный язык авторов в нечто удобоваримое, да так, чтобы меня нельзя было прищучить за научную безграмотность. Это было тем более трудно, что на меня обрушилась многообразная научная терминология, постоянно искажавшая на законных «правах» нормальные русские слова (в 1961 году я отправил по этому поводу возмущенное письмо в редакцию журнала «Вопросы языкознания», где оно, к моему великому изумлению, было напечатано, не вызвав, впрочем, среди языковедов никакого резонанса).

В Институте мировой литературы я впоследствии с грехом пополам научился еще писать свои собственные и рецензировать чужие диссертации. Но все это, как оказалось, не имело никакого отношения к тому, с чем я столкнулся в журнале. Конечно, я мог отличить хорошие стихи от плохих, но многое здесь долго ставило меня в тупик: их путь на страницы журнала, способы сбора материала и возможности его редактирования, формы общения с авторами и знакомство со сложными взаимоотношениями журнальных отделов…

Проблемы начинались с так называемой «собаки». «Собакой» назывался чистый лист, подвешивающийся к материалам, идущим в номер. Лист обозначал, что с этого момента подборка стихотворений пускается для чтения «вкруговую» — на нем должны были расписываться и делать свои замечания по тексту все — главный, два зама, ответственный секретарь, дежурный редактор, корректор. Привыкнуть к этой форме «коллективизма» я так и не смог. Все делали на «собаке» замечания. Замечания клевали мне печень, как орлы известному персонажу, с той лишь разницей, что я не обладал характером Прометея. Замечания невозможно было предвидеть и еще более невозможно — учесть. Одни проистекали из отношения к стихам как к прозе и требовали от них социальной содержательности и понятности. Вторые диктовались эстетическим консерватизмом. Третьи противоречили вторым. Четвертые имели чисто цензурный характер и подчас предугадывали реакцию официальных лиц с такой проницательностью, о которой я и мечтать не мог.

Цензор был таинственным, безликим существом, которое располагалось где-то неподалеку, в Китайском проезде, и оставляло на рукописи пометки или подчеркивания красным карандашом, никогда не объясняя их смысла. Нельзя было спросить, что Оно имеет в виду, ему невозможно было возражать или спорить с ним — оставалось только догадываться, но при этом непременно «учитывать» и даже, в случае необходимости, «исправлять» стихи буквально на ходу, поскольку замечания приходили подчас крайне поздно и не оставляли времени связаться с автором. Кто от имени журнала возил материалы в Китайский проезд, кто общался с конкретными цензорами, обсуждались ли их подчеркивания и знаки на полях журнальным начальством, можно ли было их переубедить или здесь господствовало «право сильного», я и до сих пор не знаю — эта сторона деятельности журнала была окружена какой-то непроницаемой завесой. Казалось бестактным на эту тему говорить или задавать вопросы. Думаю, что отдел прозы требовал вмешательства цензуры (велик русский язык — кто, собственно, ее вообще «требовал», кроме самой власти!) в гораздо большей степени, чем отдел поэзии. Все, однако, было организовано таким образом, чтобы большинство цензурных претензий предусматривалось заранее и ликвидировалось в стенах самих печатных изданий, дабы не вызвать в Китайском проезде ощущения некой неблагонадежности издания.

Помню, как бился Олег Чухонцев в 1985 году над цензурной правкой замечательного стихотворения «О той земле, об этом море» (спустя всего несколько лет он уже смог напечатать его целиком в своем сборнике «Ветром и пеплом»). Одна «опасность» была устранена простейшим образом. Из описания фрески Донского монастыря, рисующей Страшный суд, автор вынужден был изъять строфу с выражением прямого верования: «Не убоимся же десницы гнева / Господнего, а возблагодарим / Дарующего урожай посева — / Веселье праведным и гибель злым». В другом случае он просто оборвал четверостишие на середине, не имея возможности адекватно заменить рифмующийся многозначный образ (после слов «…земля застыла, словно бы ничья, / у паводковых вод, где кружит голубь / над островком невестящихся верб / и дебаркадером…» следовало вычеркнутое: «…где серп и молот, /перекрестившись, сочетались в герб»). Наконец, в строках о Волго-Балте, который «провел на Север шлюзы и заводы, огни индустриальных Мангазей», вместо этих изобретательных «Мангазей» в оригинале звучало — «систему Мариинских лагерей».

Как-то мне принес стихи инженер-атомщик, человек, много лет проработавший на атомных электростанциях, с тем резким и незаурядным взглядом на опасность этих чудовищных и великолепных порождений человеческого разума, какого после Леонида Мартынова я ни у кого не встречал. «Был контур гладким и блестящим, / И даже, помню, теплым был. / Я по нему себя влачил, / Протискивался и скользил, / Приятно ощущал скольженье, / Не осязая лишь лучи, / Не ощущая облученья. / Так и запомнился он мне — / Блестящий, теплый, очень гладкий. / И лишь порой, шмыгнув украдкой, / Мороз царапнет по спине…» Понимая, сколько препятствий возникнет на пути таких стихов, я решил заручиться авторитетной рекомендацией и повез показать их одному академику, жившему в Жуковке, поселке, который Сталин подарил нашим ученым в награду за создание атомной и водородной бомб. К моему величайшему удивлению, академик, в лице которого я рассчитывал найти союзника, был искренне стихами возмущен — ничего чище и безопаснее атома он, оказывается, в своей жизни не встречал…

Многие стихи, попадавшие в журнал, были непроходимыми по самым разным причинам. У И. Лиснянской — потому что они, вместе с С. Липкиным, демонстративно расплевались с Союзом писателей после скандала вокруг альманаха «Метрополь». У Е. Блажеевского — из-за острой смеси политики с эротикой: «Лаврентий Павлович мужчиной сильным был. / Он за ночь брал меня раз шесть… Конечно, / Зимой я ела вишню и черешню…» — «Но он сажал, расстреливал. Пытал!» / — «А как бы ты с врагами поступал? / Не знаешь?.. И поймешь меня едва ли». В некоторых случаях русские стихи просто вытеснялись обильным многонациональным материалом, особенно если их публикация сулила цензурные трудности, например: «Бетонную деву с бетонным веслом, / примету эпохи и детства, / с урчаньем бельмастый бульдозер на слом / из парка влечет наконец-то… / Прощай же, о время копья и весла! / Прощай же, наяда кривая! / Твоя арматура тебя не спасла. / Эпоху, как парк, закрывают» (С. Новиков).

Всегда взрывоопасной была тема войны. Стоило только войне предстать в стихах в своем неприглядном, а подчас и двусмысленном обличье (так, скажем, уже позволяла себе рисовать войну проза), как поэзия наталкивалась на цензурные барьеры. Не удалось опубликовать, в частности, одно большое стихотворение такого рода А. Межирова, и «Дружба народов» была далеко не первым журналом, куда он его приносил (по-моему, об артиллерии, жаль, я его не сохранил). Зато удалось напечатать в 1986 году, в рубрике «Литературное наследство», подборку фактически заново открытого для читателей фронтовика Константина Левина, с добрыми словами Владимира Соколова. И в ней, в частности, присутствовало знаменитое стихотворение «Нас хоронила артиллерия…», давно ходившее в литературной среде по рукам. Честно говоря, не уверен, что мы могли бы его опубликовать, будь автор жив: «Мы доверяли только морфию. / По самой крайней мере — брому. / А те из нас, что были мертвыми, — / Земле, и никому другому. / Тут все еще ползут, минируют, / И принимают контрудары. / А там уже иллюминируют, / Набрасывают мемуары… / Бойцы лежат, им льет регалии / Монетный двор порой ночною, / Но пулеметы обрыгали их / Блевотиною разрывною». Впрочем, и тут без купюр не обошлось: «А тех, кто получил полсажени, / Кого отпели суховеи, / Не надо путать с персонажами / Ремарка и Хемингуэя».

Замечательный поэт и переводчик Александр Ревич, тоже фронтовик, знал огромное количество стихов и процитировал мне как-то по памяти строфы из первого варианта «Артиллерии», которых не было в представленном тексте. Вряд ли бы мы их напечатали, хотя и они отражали психологическую реальность своего времени: «Но пусть их (павших солдат.В. К.) не пугает ненависть / Полночных баров, тайных спален, / У них защитник несравненный есть — / Главнокомандующий Сталин. / И, отпустив уже к полуночи / Секретарей и адъютантов, / Он видит — в дымных касках юноши / Свисают с обгорелых танков. / Так пусть любовь и независимость / Нас отличат от проходимцев, / Как отличил Генералиссимус / Своих неназванных любимцев»…

В заключение разговора о цензуре как неотъемлемой черте литературного быта и нравов описываемых десятилетий должен признаться, что с годами все чаще меня мучает вопрос — ну а мы-то зачем так облегчали жизнь цензорам? Я ведь заранее знал, что пройдет через цензуру, а что завязнет в ней, но вместо того, чтобы поставить Баруздина или Теракопяна перед неприятной необходимостью собственноручно отвергнуть, скажем, поэму И. Лиснянской «Госпиталь лицевого ранения», даже не передавал эти стихи в главную редакцию. Впрочем, вопрос это пустой: нисколько не сомневаюсь, что и здесь поступили бы точно так же, как я, — просто засунули бы рукопись в самый дальний ящик письменного стола. Никто не решился бы потащить цензору заведомо непроходимый текст и тем самым продемонстрировать начальству свою «профнепригодность». Авторов «Метрополя» начали печатать только тогда, когда запрет был снят (столь же негласно, как и введен!). Но где же в таком случае начало того конца, которым кончается начало? Как известно, государство — это мы, получавшие из его рук зарплату и уже одним этим обслуживавшие Систему. Гордиться тут особо нечем…

Журнал «Дружба народов» был из лучших в Советском Союзе и единственным в своем роде по стратегическому замыслу. Благодаря его публикациям все наиболее ценное в прозе и поэзии нашей многоязыкой страны — через переводы на русский — становилось всенародным достоянием. Журнал выпускал уникальную библиотеку многонациональной советской литературы. Редколлегия у этих изданий была общая, и я имел удовольствие в течение трех лет созерцать свою фамилию на титульных листах каждого номера журнала и каждой книги этой библиотеки (Интернет почему-то числит ненадолго пришедшую на мое место в середине 1986 года Н. Иванову заведующей отделом поэзии даже и в то время, когда я там еще работал).

Молчаливое противостояние спесивому русофильству и художественная репрезентативность авторских имен были принципиальными установками журнала. Даже на моем недолгом веку здесь были напечатаны романы Б. Окуджавы «Свидание с Бонапартом», М. Слуцкиса «Поездка в горы и обратно», О. Чиладзе «Железный театр», С. Залыгина «После бури», повести В. Быкова «Знак беды» и В. Кондратьева «Встречи на Сретенке».

В распоряжении отдела поэзии, по существу, находилась поэзия всех советских республик. Когда-то отделом, мне рассказывали, заведовал Яро­слав Смеляков. Наша низенькая постройка одним торцом примыкала к воротам во двор особняка Ростовых, где располагалось правление Союза писателей СССР, другим — к Дому литераторов, а окнами выходила на улицу Воровского (ныне — опять Поварскую). Автобусы с туристами подъезжали к нашим окнам почти непрерывно, и пока иностранцы, что-то лопоча на своих неведомых языках, осматривали старинный особняк, водители не вы­ключали моторов, напрямую накачивая в наши окна клубы дыма. Не удивлюсь, если узнаю о заболеваниях легких у давних сотрудников «Юности» и «Дружбы» (сегодня редакция журнала уже поменяла место обитания, да и туристы почему-то перестали атаковать особняк Ростовых — на Поварской перед его воротами пусто).

Покидая ресторан Дома литераторов, поэты неиссякаемой струйкой текли у нас под окнами в сторону Союза писателей или к метро и порой закидывали стихи прямо по пути следования — в форточку нашей комнаты. Если Смеляков в этот момент находился за письменным столом (тоже, вероятно, вернувшись из ресторана и тоже в лихом поэтическом настроении), он, по слухам, выкидывал эти стихи в форточку обратно…

Д. Самойлов записал у себя в дневнике: «…в „Дружбу народов“ заведовать отделом поэзии пришел Вадим Ковский; посмотрим, что у него получится». Получилось нечто достаточно неожиданное: работа в журнале не только принесла мне множество полезных и забавных впечатлений, но и убедила в том, что я органически не способен перейти из среды, где чувствовал себя таким же профессиональным литератором, как и сами писатели, туда, где я должен «выпрашивать» у известных поэтов материал для очередного выпуска журнала.

Вместо того чтобы воспользоваться своим положением, установить дружеские отношения с авторами и заняться активным формированием журнального портфеля, я посылал «за стихами» (домой к Давиду Самойлову, Белле Ахмадулиной, кому-то еще) сотрудников отдела. Даже в Чегем к Кайсыну Кулиеву, которого знал и любил с детских лет, я не поехал из-за дурацкого самолюбия (во Фрунзе балкарец Кайсын, отвоевавший всю Великую Отечественную, жил вместе со своей высланной семьей рядом с нами, по другую сторону улицы). Работа по «добыче материала» казалась мне отмеченной печатью «неравенства», которое у человека сколько-нибудь тщеславного могло бы успешно компенсироваться той зависимостью, в которую попадали желающие печататься авторы. Однако тщеславия у меня всегда катастрофически не хватало, а рефлексии было гораздо больше, чем нужно для нормальной жизни, и с этим, увы, ничего нельзя было поделать.

Когда окончательно осознал, что для работы в журнале не гожусь, я его покинул. «Сколько волка не корми…» — мрачно сказал мой друг Теракопян, подписывая заявление и не вдаваясь в излишние размышления о качестве моего «меню». Сам он был словно создан для руководства «толстым» журналом и когда после смерти Баруздина, на «пересменке» редакторов, решил из него уйти сам, то продержался вне привычной работы недолго. Встретив его однажды в ЦДЛ и считая, что с «Дружбой» его отношения покончены,
я шутливо сказал: «Леня, у тебя такой вид, будто ты первый зам главного редактора „Дружбы народов“». — «А я и есть первый зам. Заходи. Давно у нас не был!» — с ехидной улыбкой ответил Тер.

В иерархии трудностей, сразу же возникших передо мной по приходе в журнал и преследовавших меня до конца, одна была едва ли не самой главной: как раздобыть нужный материал и, одновременно, — как бороться с ненужным. Отдел утопал в самотеке, самотек на три четверти был графоманским, но при этом требовал письменных ответов. Дореволюционные журналы исходили по большей части из простейшего принципа — рукописи не возвращать и в объяснения с авторами не входить. Редакции же наших литературных журналов были «по совместительству» превращены в литературные консультации. Эта огромная нагрузка не стоила государству в таких случаях ровным счетом ничего.

Я помню, как однажды, еще задолго до штатной работы в «Дружбе народов», забрел в журнал в поисках приработка и получил на рецензию роман «Красная метла», в двух частях и нескольких сотнях страниц. Роман восхитил меня художественной выразительностью графоманства. По поводу каждой строки его хотелось воскликнуть: «Нарочно не придумаешь!» О чем там шла речь, я так и не разобрался — скорее всего о Гражданской войне. Изложить его содержание было решительно невозможно. Открывалось это произведение почти платоновской фразой: «Нелегко было девушке Евтуховой Марии прожить всего двадцать два года». В шоковом состоянии я стал в ответе автору просто перечислять (как единомышленнику!) стилистиче­ские перлы романа: «К этой жизни она шла не романтихой, а вдохновленной идеей»; «он любил эту женщину как таковую»; «соседки-матери кормили новорожденную девочку своей грудью»; «потянуло ее к членам социалистической молодежи»; «дела в швах»; «пуля задела череп головы, но мозг остался невредим»; «зашевелилсь нервы у Баулина, и в этот момент ему разрубили затылок головы»; «на поле остались, истекая кровью, семь трупов — ни один из них не остался в живых». В заключение я посоветовал автору ни в коем случае не писать обещанной третьей части и отправил рецензию по указанному адресу, с чувством хорошо выполненного задания. К моему удивлению, в отделе прозы от рецензии пришли в ужас, и я лишился этого приработка раз и навсегда. «Что ты наделал! — отчитывали меня «дружбинцы». — Мы не имеем права отвечать автору в таком тоне и столь бездоказательно. Он же в ЦК завтра напишет, и нас по инстанциям затаскают…»

Когда я стал знакомиться с накопившимся к моему приходу в отделе поэзии стихотворным самотеком, в недрах моего помутившегося сознания сразу всплыл образ «Красной метлы», и я впервые ощутил тень сомнения в правильности выбора нового места работы. «Живал я небогато, / В желаниях умерен. / Теперь ума палата, / Да ключ от ней потерян», — сообщал один корреспондент. Другой «в переводе с мордовского» творчески развивал сюжет известной песни «Летят перелетные птицы»: если там птицы улетали в жаркие страны, а герой-патриот оставался в родной стороне, то тут уже и птицы, спохватившись на полпути, улетать отказывались: «Я расслышал без усилий / Сквозь завесу снегопада: / „Мы назад летим, в Россию, / Нам заморских стран не надо!“». Третий рисовал трогательную картину небезызвестного села Шушенское: «Прогрело землю солнце с высоты. / Весна. Хлопоты в людях и в природе. / Сажает Надя Крупская цветы / На грядке, споро вскопанной Володей». Туркменский поэт взволнованно вы­ступал в защиту лошадей: «Но если конь, уздой звеня, / Последний завершит свой бег, / Ты по лицу не бей коня. / Будь человеком, человек!». Русский анималист писал о любимой собаке: «Я видел смерть. Собака умирала. / Мы положили друга на кровать… / И вдруг она тоскливо закричала! / Ее обнял — и смолкнула опять».

Нередко произведения эти завершались обещанием неприятностей, которые поджидают сотрудников журнала, если они не оценят таланта автора по достоинству. И после какого-нибудь выразительного стихотворения типа: «Как ты мне наскучила, / милая, красивая, / как ты надоела мне / голосом своим. / Дождь идет на улице. / Платье ты подсучила… / Под убогим зонтиком / жалко мы стоим» — следовало суровое: «Не держите по-пустому мои стихи у себя месяцами. Жду ответ. Но не более одного месяца. Если Ваш ответ будет плох или Вы не ответите, напишу в ЦК. Я Вас уведомил».

«Ты, наверное, знаешь, сидя на вредном своем месте, как редки моменты смысла в ежегодной благовидной текучке», — писал мне прекрасный русский поэт Володя Леонович. Клянусь, я это знал… Самотек значительно усиливался благодаря привычке главного редактора Сергея Алексеевича Баруздина шефствовать над Нурекской ГЭС, комплектуя для жителей ее территории какую-то бесконечную библиотеку. С этой целью он задушевно просил всех литераторов присылать в редакцию свои книги. Неразвернутые книги тут же передавались в Нурек, а сбитые с толку благодарственными ответами Баруздина авторы, полагающие, что теперь у них с главным установилась чуть ли не личная дружба, забыв о книгах, уже забрасывали редакцию рукописями: «Я бы вообще не решился присылать снова материалы, если бы не предложение Сергея Алексеевича не забывать присылать еще».

Баруздин, в прошлом фронтовик, был абсолютно закрытым и очень ди­станционным человеком. Я никогда не видел его смеющимся или хотя бы улыбающимся. Сам он время от времени писал что-то небольшое в прозе и стихах. У него были серьезные проблемы с легкими, и он ежегодно по месяцу лежал в больнице в кислородной палатке. Несмотря на недомогания, он без конца ездил в командировки за границу, во время одной из таких поездок, в Индии, сломал шейку бедра и там же оперировался, скрепив ногу каким-то неслыханным серебряным штифтом, а потому ходил не хромая. По пути в редакцию он любил заглянуть в буфет ЦДЛ, чтобы опрокинуть бокал коньяка, о чем сотрудники сразу узнавали по нездоровому румянцу на его лице и особой раздражительности. На редколлегиях он был подчеркнуто вежлив, демократичен и всегда всех выслушивал, после чего категорическим тоном излагал собственное решение. В журнале Баруздин, имея крепкую рабочую опору в лице высокопрофессионального Тера, был тем не менее полновластным хозяином и если уж хотел опубликовать роман своего лечащего врача, то отдел прозы вынужден был обнаружить в этом романе неоспоримые художественные достоинства.

В отношении отдела поэзии у Баруздина, однако, было одно замечательное свойство: он, за редчайшими исключениями, совершенно на меня не давил, позволяя мне самостоятельно комплектовать портфель. Скорее всего, этот демократизм объяснялся чисто прагматическими соображениями — не знаю ни одного литературно-художественного журнала, где отдел поэзии играл бы роль сколько-нибудь значительную, а уж тем более — определяющую лицо журнала. Но отсюда вовсе не следует, что Баруздину было легко соблюдать либеральную позицию — он играл в игру, в которой я не сразу разобрался.

Дело в том, что все мало-мальски отмеченные чинами и наградами поэты, особенно в первый год моей работы, несли стихи прямо в кабинет главного редактора, считая ниже своего достоинства заглянуть в мой отдел. Оттуда их произведения поступали уже мне на стол, с однотипными записками Баруздина вроде: «По-моему, очень интересно. Надо печатать. Определите номер». Сначала, получив очередную записку, я впадал в панику и думал, что пришла пора «делать ноги», но потом понял, что записки имели чисто формальный характер и предназначались не столько для меня, сколько для авторов, заранее снимая с главного редактора ответственность за публикацию (вернее — за «не-публикацию» их стихов). Как ему удавалось при этом самому улаживать отношения с поэтами, не втягивая в объяснения отдел, остается только гадать. Во всяком случае, если я чего-то печатать не хотел, то и не печатал, даже если это был Расул Гамзатов. Исключениями стали две поэмы — «Свежий ветер» Анатолия Ковалева и «Град в Венеции» Давида Кугультинова.

«Свежий ветер» не напечатать было нельзя по двум причинам. Во-первых, это была поэма о перестройке (огромная, на пять полос в две колонки, она съела у меня половину месячного поэтического лимита!). Перестройка практически только начиналась: напечатанная в феврале 1986 года поэма создавалась, надо полагать, не один день, и в таком случае остается предположить, что опытный дипломат заблаговременно узнал о намерениях Горбачева. Туманно, но пафосно он воспевал метафорические приметы обновления жизни: «Если зорче в завтра я иду, / То не зря расправил плечи / День обычный поутру: / Потому что все на свете / За дела свои в ответе. / Если дует свежий ветер, / Это значит — быть добру!» «Свежий ветер» дул в поэме, как в аэродинамической трубе.

Во-вторых, а возможно и во-первых, публикация поэмы была неизбежной, поскольку А. Ковалев являлся заместителем министра иностранных дел СССР и поэму доставили Баруздину пакетом из МИДа. С автором я познакомился после того, как, по мере возможностей, отредактировал поэму и был приглашен для снятия вопросов в кирпичный дом на углу Большой и Малой Бронных, увешанный мемориальными досками. На следующем этаже над квартирой Ковалева мощно звучал рояль («Это Рихтер, гаммы разучивает. Бесплатно слушаю ежедневно!» — с мидовским юмором заметил заместитель министра). На стол были поданы миноги (хорошо еще, что буфет ЦДЛ уже изредка их продавал, и я знал, что это такое). Дипломат одобрительно принял мои предложения поменять одни строки на другие и заменить некоторые метафоры на еще более выразительные («С вами можно работать, вы — редактор конструктивный»). Затем он с гордостью показал мне деревянный молоток, которым закрывал то ли хельсинскую, то ли мадридскую встречу глав государств, и на этом наше общение закончилось. Больше я его никогда в жизни не встречал, и надо ли отсюда сделать вывод, что больше он поэм не писал, — не знаю.

Другая поэма — народного поэта, депутата и лауреата Давида Кугультинова — «Град в Венеции», лихо переведенная Юлией Нейман, доставила мне, пользуясь архаическим словарем предков, бездну удовольствия. Сюжет ее был прост, как правда. То ли в группе советских туристов, то ли в составе какой-то делегации (главным действующим лицом поэмы было безликое «мы», совсем как в повести А. Малышкина «Падение Даира») автор однажды попал в Венецию и добрую половину поэмы посвятил описанию ее красот («Нет, это все предо мной предстало / Не в сновидении!.. Я наяву / По синеве Большого Канала / В сказочной гнутой гондоле плыву»). Шекспир, Джорджоне, Веронезе, дворцы, красотки, балконы, лавчонки с «ожившими натюрмортами» и «образцами искусства Мурано» — чего только наш поэт не вспомнил, не пережил, не насмотрелся: «Так же, как вы, я к вещам хладно­кровен, / Все это шушера, трын-трава! / Но от заморских здешних диковин / Кругом пошла моя голова». Однако суровая западная реальность быстро его отрезвила: началась гроза, резко похолодало, полил дождь. И вот тут-то сразу обнаружился звериный облик западного общества. Конечно, возникли некоторые претензии и к каверзам природы: «Я на войне и горел, и дрог, / В тундре знавал холода и вьюгу. / Что ж ты, Венеция, диво Юга, / Гостя коварно сбиваешь с ног!» Но главный счет был предъявлен европейским буржуям: никто не пускал продрогшую группу советских граждан даже на порог своего дома. «Мы у дверей захлопнутых встали, / Жалко о помощи вопия... / Там, за дверьми — тепло, благодать. / Не помышляя о катастрофе, / Там попивает хозяин кофе — / Он не обязан нам помогать…»

Пробуксовывающий сюжет увязал в идеологически выверенных сравнениях «нас» с «ними»: «И я подумал: случись такое / Дома, на Родине, там, у нас…» «Там» автор, разумеется, всегда «получал подмогу», в частности «у эвенков и нганасан» (пожалуй, это и было в поэме самое живое — тундра, эвенки, следы многолетней отсидки Кугультинова в сталинских лагерях, где он получал подмогу, ничуть не умерившую его патриотических чувств). Но финал нужно было «довинтить» еще на один оборот — от простого обличения Запада повернуть его к интернациональному катарсису. И умудренный жизнью автор этот поворот сделал: гроза закончилась, развиднелось, а навстречу советским гражданам, отогревающимся в лучах солнца, двинулись с пением «Интернационала» вышедшие на забастовку безработные итальянские судостроители. Наша группа, естественно, «тоже запела, негромко вторя / Гимну, знакомому с детских лет». Поэма завершалась соединяющей кодой: «Здравствуй!.. / Не мраморный, золоченый, / Великолепный город-музей / И не торгашеский рынок черный — / Здравствуй, Венеция, / город друзей!»

Разумеется, Кугультинов в наш отдел ни разу не заглянул, поэма свалилась мне на голову прямо из кабинета главного, с традиционной записочкой «Надо печатать!». Вместо Кугультинова заглянул, правда, однажды не столь именитый, но тоже знающий себе цену К. Ваншенкин. Лицо Ваншенкина было мне знакомо по Дому литераторов, я почему-то знал даже его отчество и приветствовал поэта добрым вскриком: «Заходите, Константин Яковлевич!» Не считая нужным узнать, в свою очередь, что-либо обо мне, Ваншенкин положил на стол дипломат, вынул из него пачку стихотворений и со словами: «Вот. Подборка», — удалился. Писал он столь же лаконично, и это меня, озабоченного вечной толкотней стихов в номере, не могло не порадовать. Я отобрал семь стихотворений для подборки, о чем при новой встрече радостно ему сообщил. Немая сцена, произошедшая дальше, была не менее выразительна, чем в гоголевском «Ревизоре». Ваншенкин посмотрел на отобранное, побагровел, не говоря ни слова, забросил стихи в дипломат и удалился. Я еще не привык к простоте журнальных нравов, очень огорчился, готов был закричать ему вслед: «Вернись! Я все прощу!» — и приготовился к дальнейшим неприятностям. Порой я напоминал себе героя рассказа Марка Твена «Журналистика в Теннесси», которого прежний редактор газеты наставлял, как надо обращаться с посетителями: одного выбросить из окна, с другого снять скальп и т. д. (В результате, писал Твен, один из посетителей «зашел и выбросил меня из окна», «в схватке с незнакомцем, который не значился в расписании, я потерял свой скальп», а третий «оставил от меня одно воспоминание»…)

Через недельку-другую Баруздин, встретив меня в коридоре, ехидно спросил: «Что там у тебя с Ваншенкиным?» Услышав мое невнятное бормотание, он пригласил меня в кабинет и вручил мне все ту же пачку стихотворений. «Так я же их уже читал и даже отобрал для печати». — «Неужели? — восхитился Баруздин. — И сколько же ты отобрал?» — «По-моему, семь». — «А сколько их всего здесь?» — «Понятия не имею, я их не пересчитываю». — «И напрасно, — сказал Баруздин, не дрогнув лицом. — Их у него пятнадцать. Ты отобрал меньше половины. Никто еще с ним так не поступал». Я добавил к отобранным стихам одно, перевалив тем самым за критическую половину, и восстановил нарушенную моим неведением справедливость. Подборка была напечатана, но судьба над Ваншенкиным посмеялась. В стихо­творении «Погибшая любовь» лирический герой грустно сообщал о себе: «На улице дальней / Очнулся с авоськой мирскою / Под мемориальной, недавно открытой тоскою». Но вместо «тоскою» в типографии, не распознав изысканной метафоры, набрали — «доскою». Все наши попытки установить виновника ошибки — корректуру читали несколько человек — окончились ничем. Очнувшись с авоськой под собственной мемориальной доской, Ваншенкин больше никогда в отделе не показывался.

Возвращаясь к поэме Кугультинова, должен сказать, что мариновал ее сколько мог. Встречая меня в коридоре, Баруздин иногда с садистским выражением сообщал: «Опять звонил Кугультинов, спрашивал, как там наша „Венеция“…» Когда ситуация достигла точки кипения, я вынужден был запу­стить «Венецию» в производство, а чтобы немножко успокоиться, написал по этому поводу юмореску. Поэма теперь называлась «Град в редакции», и я достаточно точно воспроизвел многостраничный ее сюжет. Автор поэмы у меня сообщал: «Как я устал от заграницы! / Вчера вернулся лишь из Ниццы, / А ныне, призванный СП, / Я мчу в Венецию в купе. / О, как прекрасна ты, картина / Дворцов, гондол, каналов, вод! / Меня встречает здесь, как сына, / Торгующий вокруг народ. / Все здесь красиво и уютно, / И синьориток облик мил… / Вот разве только град минутный / Мой пыл внезапно охладил. / Я в пиджачке промерз немного / (Никто погреться не пускал), / Но вскоре рядом, слава богу, / Наш гимн партийный зазвучал. / То шли у докеров волненья, / И для меня воскресли вновь / И божество, и вдохновенье, / И жизнь, и слезы, и любовь…»

Поэма поступала в отдел с загадочной запиской Баруздина: «По мне, так очень интересно. / Пожалуйста, найдите место. / Печатать надо, но зачем — / Вы объяснить должны нам всем». Потом поэма вывешивалась на «собаку» и следовали замечания всех кому не лень. Ответственного секретаря: «Хвалить Венецию не надо, / И увеличьте силу града!» (Я переписывал: «Каналы счесть — не хватит сил, / Но все однажды в море канет. / К тому же град размером в камень / Мне прямо в темя угодил…») Второго зама: «Пришел я к грустному итогу, / Когда все это прочитал. / Что значит — „рядом, слава богу, / Наш гимн партийный прозвучал“? / Мне кажется, в поэме живы /Религиозные мотивы!» (Я переписывал: «Замерз, хоть плотный я мужчина: / Никто погреться не пускал! / Вдруг рядом (что за чертовщина!) / Наш гимн партийный зазвучал!»; корректора: «Я мчу в купе» — не говорят: / Мчит поезд, люди же — сидят. / К тому же вместо слов «как сына» / Вы напечатали — «Кайсына».) В заключение меня напутствовал первый зам: «Пусть текст поэмы слабоват — / В том переводчик виноват. / Но ты-то мог понять заране, / Что автор — наше достоянье?!. / Начало срежь, усиль финал, / И эта вещь войдет в аннал». Окончательный доворот винта происходил и в пародии: поэма становилась теперь «Отчетом поэта Кугультинова в Иностранную комиссию Союза писателей о командировке в Венецию»: «Согласно вашим поручениям, / Недавно посетил Италию. / Возглавил докеров волнения, / Борьбу с мздоимством и так далее. / Призвав к порядку эту публику, / Предпринял ряд конкретных мер, / Чтоб Итальянскую Республику / Включить в состав РСФСР». Заключительная подпись на «собаке» гласила: «По-моему, очень интересно! / Пора в печать! Найдите место… (С. Баруздин)».

Я зачитал это произведение на новогоднем вечере в редакции, который мы устроили накануне наступления 1985 года. В обычае журнала было приглашать на такие мероприятия кого-нибудь из именитых авторов. В этот раз пришел Булат Окуджава. Совсем недавно «Дружба народов» напечатала его «Свидание с Бонапартом», и он возвращал «должок» несколькими песнями. Поэма, как и всякая пародия, отражала действительность достаточно точно. Не смеялись только двое — Окуджава, который, будучи далек от редакционной кухни, ничего не понял, и Баруздин, который все понял слишком хорошо. Впрочем, его доброжелательного отношения ко мне эта шутка не изменила…

Самым трудным был, конечно, первый в моей жизни номер журнала. Его практически надо было лепить целиком «из того, что было» — я не знал и не ведал этих фамилий: И. Романов, Ю. Лозина, Н. Флеров, А. Авакян и т. д. Слава богу, что в портфеле удалось раскопать хоть несколько известных имен — И. Зиедонис, П. Воронько, И. Тарба. Но в дальнейшем уже начинались трудности не «портфельного», а сугубо «онтологического» ряда, причем приоткрывались они постепенно. Сам именослов ни в коей мере не гарантировал качества поэзии — оно целиком зависело от вкуса и квалификации переводчика, а переводчик (как правило, не знающий языка, с которого переводил) целиком зависел от качества подстрочника, то есть от вкуса и квалификации того, кто делал прозаический перевод с одного национального языка на другой, русский. Не говорю уж о «пустяках»: о том, в какой степени сам переводчик является поэтом и способен выступать в роли «союзника» или интерпретатора автора оригинала. Не буду ссылаться на Лермонтова, «переводившего» Гейне, или на знаменитые пастернаковские переводы Н. Бараташвили («Из этого надо делать русские стихи», а не «ритмическую комбинацию строк подстрочника», — утверждал Пастернак). Однако уместно ли рассматривать всерьез проблемы перевода по отношению к ситуации, где реальный перевод по определению отсутствует?

К сожалению, понимание капкана, в который попадала в журнале такого типа, как «Дружба народов», именно многонациональная поэзия, а вместе с ней и я сам, пришло ко мне только со временем. Конечно, крупные русские поэты преодолевали языковой барьер благодаря своему таланту и художественной требовательности, выступая не столько в роли переводчиков, сколько соавторов или даже соперников оригинала, ибо подлинная поэзия в буквальном смысле вообще непереводима. Но такие случаи были скорее исключениями, нежели правилом. С переводами многонациональной советской прозы все обстояло значительно лучше: здесь работал ряд профессиональных переводчиков, людей с языками; когда же за перевод брались известные русские прозаики, то они располагали хорошими подстрочниками и устанавливали прямой контакт с авторами оригиналов, как, например, Ю. Казаков, переводя роман А. Нурпеисова. Но мне от всех этих соображений легче не становилось.

 

Окончание следует

Подписку на журнал "Звезда" на территории РФ осуществляют:

Агентство РОСПЕЧАТЬ
по каталогу ОАО "Роспечать".
Подписной индекс
на полугодие - 70327
на год - 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru

Интернет-подписка на журнал "Звезда"
Интернет подписка
ВНИМАНИЕ!
Открыта льготная подписка на серию
"Государственные деятели России глазами современников"


11 декабря
В Музее Анны Ахматовой в Фонтанном Доме состоится презентация Польского номера журнала "Звезда" (журнал "Звезда" - №11-2018), дающий российскому читателю представление о культурном процессе современной Польши.
Вечер ведет Андрей Арьев.
Начало - 18:30.
С 28 ноября по 2 декабря
Журнал "Звезда" на 20 Международной ярмарке "non/fiction".
Стенд - К-25
Адрес: Москва, Центральный дом художника, ул. Крымский вал, д. 10.
27 ноября
В 18-30 в редакции журнала "Звезда" состоится презентация книги Гоар Маркосян-Каспер и Калле Каспера "Чудо". Сборник включает в себя роман Гоар Маркосян-Каспер "Memento mori", роман Калле Каспера "Чудо" и избранные стихи из его книги "Песни Орфея" (перевод Алексея Пурина). Предисловие к сборнику написал Андрей Арьев.
Смотреть все новости


Петроград. 1917 г. Исторический календарь


Цикл лекций «Петроград. 1917 г. Исторический календарь», проходивший в Музее А. А. Ахматовой, был посвящен фатальным событиям столетней давности. Лекторы — сотрудники академических учреждений, вузов, музеев двух российских столиц — помесячно реконструировали исторические события революции. Все 12 лекций этого уникального проекта собраны под одной обложкой.
Цена: 100 руб.

Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru


Рейтинг@Mail.ru Индекс цитирования