ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

 

Сергей Кумыш

Из Неаполя

Неладное Фатима почувствовала уже в аэропорту. Еще не успели объявить регистрацию. Тревожное подозрение закрадывалось и раньше, но она была уверена, что справится, знала, что справится. Теперь она сидела совершенно одна, со своими большими чемоданами, растерянная, запутавшаяся, встревоженная и ждала.

Она приехала намного раньше — не стала брать такси, попросила отвезти соседа. Сосед мог только с утра. Те, кто ее провожал, уехали вместе с ним.

Накануне она созвонилась с мужем. В отличие от всех предыдущих разговоров этот, последний, был коротким. Она просто напомнила, что с учетом всех пересадок будет во Владикавказе послезавтра вечером, повторила ему номер рейса, время прибытия. Он сказал, что они ее ждут, будут встречать.

Они — это муж и дочка. Сын учится в военном училище в Москве, дома бывает только летом.

Раньше телефонные разговоры с домом затягивались надолго. В основном, конечно, это были разговоры с мужем. Ему было скучно, вот он и не отпускал ее. Фатима сидела на балконе, иногда меняя затекшую руку, державшую мобильник. Она жаловалась, что выбалтывает по пять-десять евро за вечер. Связь дешевела, разговоры удлинялись.

Иногда во время разговора она ела яблоко или персик. Тогда муж говорил ей: «Опять ты жуешь. Смотри, приедешь, детям будет стыдно, что у них толстая мама». А она отвечала: «Я завтракаю и ужинаю фруктами, глупый. Чтобы тебе не было стыдно, что у тебя толстая жена. А дети выросли и им все равно, они меня любую любят. Это тебе неймется. Прикрываешься детьми, эх ты».

Он рассказывал ей об успехах дочери и новостях сына. Девочка перешла в одиннадцатый класс, Фатима увидит ее последний звонок, поможет выбрать платье для выпускного. Она рассказывала ему про свою работу, про нового старого сеньора, за которым она теперь ухаживает.

— Какой еще сеньор? Насколько старый? — спрашивает муж.

— Совсем старый, дряхлый. Помыться сам не может.

Муж беспокоится, что кто-нибудь станет к ней приставать. На самом деле он беспокоится, потому что боится, что ей может быть приятно внимание другого мужчины. Она же всегда говорит ему одно и то же:

— Здесь нет красивых женщин, поэтому все мужики у них — педики, я их не интересую.

Давно, еще в первый ее приезд, он был здесь в отпуске. Приехал на две недели. В первый вечер Фатима сводила его погулять и вкусно накормила.
В один из ее редких выходных они сходили на рынок, и она купила подарки родным. В основном же он слонялся по квартире, ожидая ее возвращения, выходил мало и, как правило, ненадолго, то ли боясь заблудиться, то ли просто из недоверия ко всему окружающему. Он бы не смог здесь жить, Фатима это сразу поняла.

Фатима прожила в Неаполе семь лет. Была домработницей, нянечкой, сиделкой.

В первый раз она вернулась домой два года спустя, понадобилось уладить проблемы с документами. Тогда Фатима была моложе, быстро со всем управилась, побыла с мужем, все таким же, с детьми, так сильно изменившимися. Она заставила себя не думать о том, что два года из жизни детей упущены, что они взрослеют без нее. Думать об этом — только без толку теребить сердце. Она знала, что ей предстоит вернуться в Неаполь.

Теперь прошло еще пять лет. За эти годы она ни разу не была дома, не видела никого из родных. Работала без отпусков и почти без выходных. «Зачем мне отпуск, — говорила она. — Люди берут отпуск, чтобы поехать на море. А я живу на море». За все семь лет она искупалась несколько раз.

Сначала Фатиме не понравился Неаполь. Она очень нервно прощалась с домашними, переживавшими из-за ее отъезда. Последние несколько дней перед вылетом они с мужем общались исключительно переругиваясь, она покрикивала на детей, которые, конечно, не огрызались, но чувствовалось, как они напряжены. Прилетев в Неаполь, ничего, кроме усталости, она не чувствовала. Ехала на такси между розовых дворцов и серых церквей, повсюду сновали крикливые подростки на мотороллерах. Запахи цветов, фруктов и морского бриза мешались с вонью разлагающегося мусора, грудами наваленного повсюду. Неаполитанская молодежь хищно заглядывала в окна ее такси, медленно продвигавшегося по все сужающимся улицам. Под окнами когда-то роскошных, а теперь обветшавших домов то и дело попадались лотки с развалами, на которых можно было купить все что угодно. Но больше всего ее напугал язык. В непрекращающемся галдеже за окном Фатима не могла разобрать почти ни слова. Несколько месяцев назад она начала учить итальянский. Неаполитанский диалект, казалось, не имел ничего общего с тем языком, на котором она собиралась заговорить.

Квартира оказалась довольно большой — с просторной кухней и двумя комнатами, в самом центре города, в тупике одной из тех пугающе узких улиц. Ее снимали русскоговорящие мужчины и женщины. Кто-то был из Украины, кто-то из Молдавии, был даже один румын, ему было лет тридцать, выглядел еще совсем мальчиком.

Через несколько дней после того, как она устроилась, наступило 1 сентября 2004 года. Беслан — это совсем недалеко от Владикавказа. Фатима увидела  эти  кадры  в  вечерних  новостях — школа,  люди  с  оружием, перепуганные лица у всех, включая военных и репортеров. Их девочка только что пошла в четвертый класс, а мальчик — в восьмой.

Первым и последним ее желанием, единственным, чего она хотела, было оставить все и не то что прилететь, а сию секунду оказаться дома с семьей. Муж и дети, которые были всего в нескольких десятках километров от разворачивающейся трагедии, успокаивали ее как могли. Говорили, что с ними все в порядке, что все будет хорошо.

Потом были кадры с уже опустевшей школой. С выбитыми окнами, проломленными стенами, детскими фотографиями. Для тех, кто в эти дни смотрел телевизор, это стало самым страшным, что они до сих пор видели в своей жизни. А как быть с теми, кто видел это не по телевизору?

Ни заверения мужа, ни голоса сына и дочери не могли успокоить Фатиму, восстановить порядок вещей. Каждый вечер после работы ей становилось очень грустно. Спрятав глаза за темными очками, она допоздна ходила по улицам и плакала. Ни об одном из совершенных поступков она еще не жалела настолько явно. Нельзя было уезжать. Сейчас было бы гораздо легче справляться с обрушившимся на всех горем, если бы она знала, что вечером, намаявшись, снова увидит их.

Неаполь, с его райскими закатами, розовыми дворцами, переполненными жизнью улицами, казался непонятным и враждебным. «Наверное, это и есть ад, — подумала Фатима, — понимать, что находишься среди невообразимой красоты и быть неспособной почувствовать ее».

Однажды утром, спустя две или три недели после случившегося, она проходила мимо главного дуомо, спрятавшегося между домами, а потому обычно не бросавшегося в глаза. Но в этот раз собор трудно было не заметить: толпившихся у крыльца людей было столько, что они мешали движению. Впрочем, и движения-то, казалось, не было, как будто вся улица собралась здесь, остановилась, ожидая чего-то. Говорить все старались тихо, но народу было столько, что голоса все равно превращались в единый гул, заполнявший улицу.

Фатима попыталась выяснить, что происходит, но ее итальянский был все еще плох. Люди что-то говорили ей, но, так как говорили при этом все разом, она ничего не поняла. Одно слово повторялось чаще других — «Дженнаро». Было понятно только одно — неаполитанские католики чего-то ждут. Чуда. Так взволнованно и благоговейно можно ждать только чуда. Фатима не умела молиться. Она просто постояла несколько секунд, когда поравнялась с дуомо, подумала о муже и детях, поперебирала в уме их имена и пошла дальше.

В обед, дома, украинка Вера, самая давняя обитательница квартиры, объяснила Фатиме, что сегодняшнее утро — одно из трех в году, когда кровь святого Януария, хранящаяся в дуомо, закипает. «Сан Дженнаро — это святой Януарий, вот что они тебе пытались объяснить». Фатима не отнеслась всерьез к этому заявлению. Но все же в глубине души ей было понятно, что если бы кровь не закипала, то столько разных людей не собирались бы у ступеней главного собора за несколько часов до начала торжественной мессы.

Вечером того же дня Фатима возвращалась домой от пожилой одинокой синьоры, которой помогала по хозяйству. Синьора громко смеялась, много курила и надсадно кашляла. В целом же была обычной бабкой, крепкой южной старухой с намертво въевшимся загаром, слегка обвисшей кожей на руках и лице, свидетельствовавшей о том, что в недавнем прошлом это была пышная веселая женщина, любившая щедрые приемы и долгие поздние ужины. Синьора Джиджина говорила медленно и внятно и — о чудо! — Фатима, не способная порой объяснить табачнику1, что ей нужен трамвайный билет, понимала даже ее шутки.

Фатима шла по городу. Дневная жара спала. Вечерний свет, косыми лучами просачивающийся между домов, золотил кружившую в воздухе пыль, которую беспрестанно поднимали снующие туда-сюда хриплоголосые мотороллеры. Магазины и кафе, вновь открывшиеся после долгого дневного перерыва, были заполнены людьми, покупающими продукты к ужину или поглощающими за недочитанной утренней газетой свой послеобеденный эспрессо. Морские птицы, залетавшие в город со стороны набережной, галдели, как будто пытаясь обратить на себя хоть чье-нибудь внимание.

Она позвонила домой. И впервые без слез поговорила с мужем, сыном и дочерью. Впервые за долгие недели конец дня принес осмысленную усталость, и голоса в телефонной трубке были не менее реальны, чем звон небольшого колокола, отбивавшего часы в церкви неподалеку.

Аэропорт Неаполя мало чем отличается от любого другого аэропорта. Огромные окна, огромные залы, огромные пространства снаружи. Внимание привлекают либо очень красивые люди, либо очень некрасивые. Остальные же становятся просто частью общего шума. Фатима понимала, что и она сейчас — невидима. Обычная женщина, возвращающаяся домой после продолжительных заработков. В итальянских аэропортах часто встречаются такие. Наверное, такие встречаются во всех аэропортах.

Она решила воспользоваться этим — не отвлекаться и не отвлекать. То, что ее никто сейчас не видит, хорошо. Жалко, очки далеко в сумку убрала, долго доставать. Фатима вспомнила один из первых вечеров, когда она бродила по городу в почти таких же очках. Да, сейчас бы они не помешали.

Когда наступил финансовый кризис, с работой возникли трудности. Люди стали больше экономить, в том числе и на обслуге. Фатима даже подумала, что все-таки придется вернуться домой. Ей повезло, одна из соседок уезжала и передала ей одного из своих клиентов.

Синьор Доменико был дряхлым пугливым стариком, едва способным самостоятельно передвигаться. Долгое время он с опаской поглядывал на Фатиму, как будто ждал, что она его ограбит или убьет. Фатима мыла его, убирала его квартиру, иногда ходила за продуктами.

— Боюсь я за моего старичка, — говорила она Вере. — Вот умрет он — и что тогда? У меня никого не останется.

Работы вновь стало много, а старый Доменико все шаркал по комнатам, капризничал. Его здоровье ухудшалось, зрение слабело, речь становилась все менее разборчивой. Казалось, хуже быть уже не может, это предел старости, а он все старился, старился, слабел умом, но продолжал безошибочно узнавать свою помощницу-осетинку. И никого больше признавать не хотел.

Однажды, когда Фатима мыла его, она заметила, как сильно отрасли ногти у него на ногах. Она тут же взялась за ножницы, но старик слабо попятился, замахал на нее рукой: «No, no! Dopo! Alia prossima volta!»2 Он превращался в ребенка, боящегося стричь ногти и волосы.

Когда они прощались, Доменико, похоже, так и не понял, что она уезжает навсегда. Что-то прошелестел ей в ответ, слабо помахал рукой, то ли прощаясь, то ли выпроваживая, как делал всегда, когда она уходила. Фатима поняла, что ее старик больше не говорит по-итальянски. Она была единственным человеком, способным различить остатки речи в издаваемых им звуках.

Она почувствовала себя уплывающим кораблем, оставляющим одинокого Робинзона на незнакомом острове, населенном туземцами. Смотреть на него, машущего рукой в полной уверенности, что завтра она снова к нему заглянет, было невозможно, и она поспешила вниз по лестнице, тоже махнув ему, как бы невзначай.

Теперь Доменико тряс своей дряхлой кистью в аэропорту, прямо у нее перед лицом. И если от настоящего Доменико можно было сбежать, то от этого навязчивого воспоминания было не избавиться. Кто-то другой сейчас безуспешно пытается узнать, чего хочет этот выживший из ума старый баламут, как будто не сумевший умереть в отведенный ему срок и теперь вынужденный скитаться по своей квартире, бесконечно долго превращаясь в собственный призрак.

Неаполь чем-то похож на грейпфрут. С такой же розовой кожурой, терпким запахом, легким привкусом горечи. Стоит чуть глубже проникнуть
в него, прорвать эту толстую, только на первый взгляд, оболочку, и тебе в лицо брызнут тысячи жизней и любовей, попадут в глаза, на время ослепив, пробьют вкусовые рецепторы, вызвав мгновенную бодрящую оскомину, оставят ни на что не похожее послевкусие.

Объявили регистрацию на рейс. Фатима замешкалась с чемоданами. Через несколько секунд какой-то молодой парень уже предлагал ей помощь. Судя по акценту и манерам, сицилиец. Смесь юношеской наглости и сыновьего благоговения перед зрелым человеком. Переходящая в розовое синева выбритых щек. За все годы Фатима так и не нашла более подходящего определения для сицилийского акцента, кроме как «самый итальянский». Она, конечно, приняла помощь, немного заглядевшись на юнца, всем своим видом вселявшего надежду, что если не во всем мире, то у него — уж точно се будет хорошо.

Он проводил ее, убедился, что багаж принят и только после этого ушел, оставив в воздухе, пусть и ненадолго, ощущение своего присутствия. «Интересно, куда он летит, — подумала Фатима. — Даже не спросила». Оставалось дождаться посадки.

Утром в Неаполе кричат петухи. Центр города, каменные дома, припаркованные машины и мотороллеры. Тишина, нарушаемая редкими гулкими шагами, пьяными, сердитыми или счастливыми голосами (почему-то ночью не бывает просто голосов), далеким гулом случайных моторов. И вот предутренний покой неаполитанских квартир нарушает первый петушиный крик. И сразу за ним — второй. И вот уже все петухи, живущие поблизости, голосят, прочищая заспанные глотки, умиляя редких туристов и раздражая местных жителей. Вслед за петушиными криками слышны шум воды, гул кофеварок, звон посуды. Наступает утро.

В первый раз Фатиму удивили петухи.

— Вера, я рано утром слышала, петухи кричали. Мне показалось или ...

— Кричали, кричали, — перебивает ее Вера.

— И что, они прямо в квартирах живут?

— Прямо в квартирах. Были бы квартиры побольше, и лошади бы жи­ли, — зевая, отвечает Вера. — Привыкнешь.

И Фатима привыкла. Сначала ей нравилось так просыпаться, это было необычно, особенно если учесть, что находишься в центре крупного города. Потом ей стало казаться, что петухи кричат уж слишком рано и слишком громко. Иногда она на них злилась, иногда, если утро было особенно светлым и просторным, радовалась их голосам. Но чаще всего она их не замечала, перестала замечать, лишь изредка, как и все местные жители, отвечая недовольным ворчанием на эту неистовую повсеместную побудку.

Однажды ночью Фатима проснулась оттого, что заголосили все петухи разом. Это было не обычное утреннее кукареканье, а протяжные, по-настоящему птичьи крики. Фатима посмотрела на часы. Три часа ночи. Рядом, на своей кровати, заворочалась Вера. В соседней комнате кто-то закашлял. Петухи смолкли так же внезапно. Через несколько минут, возможно, через одну минуту, на город, на все побережье обрушился сильнейший шторм с грозой, с хлопаньем не закрытых кем-то на ночь окон, с доносящимися непонятно откуда неведомыми голосами. Буря продолжалась несколько часов, ненадолго стихая и снова возвращаясь. В Поццуоли ветер попортил мачты у нескольких яхт, а в Сорренто молнией убило старуху, выбежавшую во двор, чтобы снять сушившееся белье. В том году это был сильнейший шторм (кстати, в каком это было году? — вспомнить точно Фатима уже не могла).

Наверное, впервые она почувствовала это летом, когда до возвращения оставалось несколько месяцев. Во время очередного разговора она предложила мужу: «Слушай, а может, я еще на годик останусь? Машину купим вторую, будет у каждого своя». Обычно муж выбирал выражения. Но на этот раз ответил ей матом. Фатима сразу поняла, что вернется домой в назначенный срок, и больше к этому вопросу не возвращалась. Но еще несколько дней после она с грустью думала о второй машине, которую уже не купит.
И о том, как еще можно было бы распорядиться заработанными за год деньгами. И о том, что еще целый год она могла бы... вот об этом Фатима изо всех сил старалась не думать.

Один раз кто-то из соседей предложил сходить на море. И она поняла, что не была на море уже больше года. Нет, она, конечно, проезжала и проходила мимо него, нередко его видела, но она не сидела на берегу, не купалась, не загорала. Она вспомнила, как удивляли ее неаполитанцы, которые могли не купаться годами. Теперь она сама стала такой. Ей достаточно было знать, что море рядом. Это как звонить друзьям детства: в какой-то момент понимаешь, что они все равно никуда от тебя не денутся — и перестаешь звонить.

Теперь Фатима жалела, что так мало купалась, так мало слушала, так мало смотрела на это чудо, которое все время было рядом. Чувствовала что-то вроде детской обиды, что ее лишают того, чем она не успела насладиться. И вместе с этим понимала, что виновата сама. Каждый день — да каждую секунду! — море было рядом, надо только немножко пройти. Но мы уделяем слишком мало внимания тому, что у нас как бы и так есть. Садишься в самолет — и ничего у тебя нет.

Долгожданное возвращение домой, как когда-то долгожданный отъезд в Неаполь, окажется совсем не тем, чего Фатима ожидала или могла ожидать. Но, несмотря ни на что, ни на какие разочарования, приходится включаться, вновь становиться участником продолжающейся жизни. И осознание неминуемости жизни, порой не менее страшное, чем осознание неминуемости смерти, вновь делает тебя действительным, настоящим.

Сидя в самолете, Фатима могла бы и дальше с грустью думать об оставленном Неаполе или с волнением — о приближающемся доме. Но больше нет ни грусти, ни волнения. Есть только этот самолет. И пока она внутри, она позволяет себе не думать, не тревожиться, не вспоминать. Она — просто женщина, летящая в белом лайнере, у нее есть своя история, и пока она не приземлилась, эта история принадлежит только ей. Самолет набирает высоту. Впереди — долгие мили полета.

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»!
Поскольку все типографии остановились на месяц, мы не имеем возможности вывезти уже готовый тираж № 3 и разослать его подписчикам. То же самое очевидно случится и с апрельским номером, который должен был печататься в эти дни. Пока что оба номера мы полностью вывешиваем на сайте «Звезды» и в ЖЗ. Как только типографии возобновят работу, мы вас оповестим. В любом случае все выпуски журнала за этот год будут подготовлены. Сейчас редакция работает над майским номером.
С надеждой на понимание
Редакция «Звезды»
Презентация новой книги Елены Дунаевской "Входной билет" переносится.
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Подписку на журнал "Звезда" на территории РФ осуществляют:

Агентство РОСПЕЧАТЬ
по каталогу ОАО "Роспечать".
Подписной индекс
на полугодие - 70327
на год - 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.
Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru