ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

 

ИРЕНА  РОНЕН

Вариации на пушкинские темы
в «Трагедии господина Морна»

Пушкин приступил к работе над «маленькими трагедиями» после неудачных попыток опубликовать свою большую трагедию — «Борис Годунов». Он отказался от исторической темы и от политических применений. Пушкину было двадцать шесть лет, когда он закончил «Годунова», Набокову — два­дцать пять, когда он дописал «Трагедию господина Морна». Начинал же Набоков как раз с маленьких пьес. Это недошедшая до нас лирическая драма «Весна», затем «Скитальцы», «Смерть», «Агасфер», а после «Морна» он вернул­ся к жанру короткой стихотворной драмы в пьесе «Полюс» и значительно позднее испробовал свои зрелые силы в «Заключительной сцене к пушкин­ской „Русалке“». Театральная судьба большой трагедии Набокова оказалась еще печальнее пушкинского «Годунова». Набоков придавал значение таким сближениям — перекличкам между личным и творческим опытом. В своей ранней поэзии, например, и в воспоминаниях, размышляя о судьбе русских изгнанников, он сопоставлял ссылку Пушкина с тем, что выпало спустя сто лет на долю его и его поколения.1

 

«Трагедия господина Морна», впервые опубликованная в журнале «Звезда» (1997, № 4), вошла в книжное издание драматургии Набокова (Трагедия господина Морна. Пьесы. Лекции о драме. СПб., 2008). Мы не располагаем ее полным текстом, и это неизбежно затрудняет не только анализ произведения, но и возможности его сценического воплощения.

В центре трагедии — загадочный персонаж по имени «господин Морн», на самом деле король, устроивший порядок и благополучие в стране, еще четыре года назад потрясенной жестоким бунтом. Король — тайна для своих подданных, так как он управляет инкогнито, лишь изредка появляясь в черной маске. Между тем глава мятежников Тременс только и ждет подходящей возможности, чтобы поднять новый бунт. Если король от общества скрыт, то господин Морн — душа общества. Его привлекательная внешность, веселый нрав, чувство юмора притягивают к себе. У него блестящая любовница Мидия, но именно из-за нее и происходит катастрофическое падение короля. Вернувшийся из ссылки Ганус, муж Мидии, вызывает Морна на дуэль, согласно условиям которой проигравший в карты должен застрелиться. Одна­ко Морн оказывается не в силах покончить с собой: он бросает королевство и бежит с Мидией и преданным другом Эдмином. Этот побег приводит к новому, еще более кровавому перевороту, возглавленному Тременсом. Узнав о подвохе, Ганус настигает своего обидчика, стреляет и ранит его. В стране происходит очередной переворот, на этот раз в пользу короля — в надежде, что король, бежавший, по слухам, из-за любви к Мидии, вернется на престол. Морн вначале поддерживает эту надежду, однако вскоре понимает, что нельзя строить новое на старой лжи. Он кончает с собой.

Биограф Набокова Брайан Бойд, давший высокую оценку трагедии, приоткрыл завесу над «Морном», пересказав ее cодержание. Чрезвычайно важные для истолкования «Морна» наблюдения были сделаны Г. Барабтарло, который, в частности, обратил внимание на набоковское изложение пьесы, которое «на самом деле есть сценарий в прозе» и имеет несомненное значение «для понимания ее замысла и главных свойств».2 Бойду мы обязаны указанием на связь набоковской трагедии с драматургией Шекспира. Не совсем обоснованно Бойд усмотрел тут отход Набокова от драматургических принципов Пушкина, которыми он руководствовался, когда писал свои короткие стихотворные пьесы.3 В предисловии к книжной публикации трагедии эта точка зрения слегка скорректирована А. Бабиковым, который приводит убедительный пример реминисценции из «Бориса Годунова»: «Годунов вначале совершает злодейство, а потом, придя к власти, старается щедротами снискать народную любовь и тем искупить принесенную им жертву — царевича. „Я отворил им житницы, я злато / Рассыпал им, я им сыскал работы“, — говорит царь у Пушкина, а у Набокова о том же с презрением го-ворит Тременс: „Набухли солнцем житницы тугие, / доступно всем наук великолепье, / труд облегчен игрою сил сокрытых, / и воздух чист в поющих мастерских...“».4 При внимательном прочтении трагедии становится очевидным, что влияние Шекспира, который был образцом и для Пушкина при создании «Бориса Годунова», уравновешивается у Набокова уроками русского поэта.

Прежде чем перейти к сопоставлению больших трагедий, «Бориса Годунова» и «Трагедии господина Морна», обратимся к тематическим перекличкам «Морна» с другими произведениями Пушкина, в частности с «маленькими трагедиями». Мотивы «Моцарта и Сальери» проходят сквозь ткань набоковской трагедии по нескольким линиям. Во-первых, это интерпретация темы о гении и злодействе. Две движущие силы трагедии у Набокова представлены главным героем — Морном и его антагонистом, вождем мятежников — Тременсом. В Морне отчетливы черты счастливца, одаренного свыше силой и личным очарованием. Озлобленный, разочарованный Тременс, потерявший жену и отказавшийся от творчества, в этом отношении ближе к мрачному, мстительному Сальери. Пушкинский Сальери, услышав игру уличного скрипача, возмущен этой профанацией высокого искусства: «Мне не смешно, когда фигляр презренный / Пародией бесчестит Алигьери».5 Точно так же негодует Тременс, когда убеждается, что его величественный замысел разрушения понят как то, что Моцарт называет «презренной пользой»:

 

                 Ужель ты, правда, думал,

что вот с таким упорством я работал

на благо выдуманного народа?

Чтоб всякая навозная душа,

какой-нибудь пьянчуга-золотарь,

корявый конюх мог бы наводить

на ноготки себе зеркальный лоск… (151) 6

 

К противопоставлению светлого моцартовского Морна и темной силы, воплощенной в Тременсе, добавлен полусмешной-полужалкий портрет неудавшегося гения — Клияна. На вечере у Мидии один из гостей, ссылаясь на Морна, говорит о творческом вдохновении как о внезапном божественном порыве. Поэт Клиян на это возражает:

 

                          Мне не случалось

так чувствовать... Я сам творю иначе:

с упорством, с отвращеньем, мокрой тряпкой

обвязываю голову... Быть может,

поэтому и гений я... (155)

 

Здесь явно проступает ученик Сальери с его подходом к искусству как к ремеслу, требующему упорного труда и напряженного постоянства. В отличие от Сальери, однако, Клиян не сомневается в собственной гениальности, но стоит обратить внимание и на то, что, став придворным поэтом, он производит и Тременса, вождя мятежников, в гении («Как сказано в послед­ней вашей оде, / он — гений», 215). Тут моцартовское «Он же гений, / Как ты да я» (132) проступает в качестве иронии. На фоне пушкинского подтекста особенно пронзительно звучит отчаянный вопль этого обреченного стихотворца: «Я велик, / я — гений! Гениев не убивают!..» (267)

Правление Морна оживляет и преображает страну. Так ее видит вернувшийся из ссылки Ганус:

 

Чего ты хочешь? Новых потрясений?

Но почему? Власть короля, живая

и стройная, меня теперь волнует,

как музыка... (151)

 

Таинственный Иностранец, посетивший страну Морна, поражен

 

                 ее простором чистым,

необычайным воздухом ее:

в нем музыка особенно звучит. (158)

 

Этому противостоит идеал мятежника и извращенного эстета Тременса, стремящегося к уничтожению, к красоте развалин. Художник в нем уступил место разрушителю, творческое начало — злодейству:

  

                     Ты видел при луне

в ночь ветреную тени от развалин.

Вот красота предельная, — и к ней

веду я мир. (152)

 

Мотив отложенной дуэли сближает «Трагедию господина Морна» с прозой Пушкина, с повестью «Выстрел». Набокова и тут интересует не столько зависть Сильвио к удачливому сопернику, сколько психологическая дуэль между Сильвио и графом. Именно в «Выстреле» использован пригодившийся Набокову для характеристики Морна мотив. Противник Сильвио — счаст­ливец и храбрец — во время дуэли спокойно стоит, ожидая выстрела. Его невозмутимость, равнодушие перед лицом смерти выводят из себя Сильвио, решившего отложить дуэль до того момента, когда граф начнет дорожить жизнью. Этот мотив важен в повести, так как Сильвио уверен, что физиче­ски уничтожить соперника он сможет легко, сложнее испытать его характер. В развязке повести Сильвио испытывает удовлетворение: ему удалось увидеть растерянность и робость прежде неуязвимого противника.

Набоков дает свое решение сходной ситуации. Отложенная развязка дуэли между Морном и Ганусом, согласно условиям которой Морн должен за­стрелиться, доводит Морна до страшной внутренней катастрофы, а это, в свою очередь, приведет к катастрофе государственного масштаба. Заметим попутно, что экономный Набоков позднее вновь использовал мотив разыгрывания и картежного жульничества в связи с цареубийством, впервые представленный в «Морне». Ганус, который, по собственному признанию, не годится в цареубийцы, предлагает ­а la courte paille. Карты должны решить, кому стреляться, но Тременс подменивает карту, обрекая, таким образом, короля на смерть. В «Бледном огне» выбор цареубийцы решается на картах, «но не забудем, — добавляет комментатор Кинбот, — что тасовал и сдавал их Нодо», негодяй и мошенник.7 

Влияние пушкинских «маленьких трагедий» на драму Набокова не ограничивается «Моцартом и Сальери». Треугольник Морн — Мидия — Ганус, развитый с оглядкой на «Каменного гостя», осложнен интригующим перераспределением примет и положений. В трагедии Пушкина Дон Гуан, сбежавший из ссылки, возвращается инкогнито и появляется у Лауры. Там же у Лауры происходит дуэль противников, причем с роковыми последствиями для Дон Карлоса, деверя Доны Анны и мстителя за брата. Набоковский Ганус, которому удалось сбежать с каторги, инкогнито отправляется на вечер к своей неверной жене Мидии. Потерпев позорное поражение в рукопашном поединке, Ганус вынужден вызвать противника на дуэль. Переадресовывая характерные детали или реплики, Набоков делает затруднительным узнавание пушкинских реминисценций. В «Каменном госте» Дон Гуан, соблаз­нитель и любовник, говорит Доне Анне: «Я ничего не требую, но видеть / Вас должен я» (157). Об этом же умоляет свою неверную жену Ганус: «Позволь мне только / видать тебя. В неделю раз — не боле» (185).

Набоков своеобразно развивает трагическую тему мужа-мстителя. Еще не опознав загримированного под Отелло Гануса, Мидия испытывает страх: «Он говорит так глухо... словно душит!..» (177) После столкновения с Морном «крашеный мавр» Ганус напрасно надеется на примирение с женой, напротив, Мидия бросает ему презрительный вызов: «На, бери подушку эту, / души меня! Ведь я люблю другого!.. / Души меня!..» (185)8 Казалось бы, тут намек на несчастный конец жены ревнивого мавра, но Ганус не шекспировский Отелло: «Ты не сердись... / прости меня — ведь я не знал. Дай руку, — / нет, только так, пожать» (186). Таким образом, неожиданно, почти пародийно Набоков обыгрывает мотив руки ревнивого «ожившего» мужа, перекидывая мостик от «Отелло» к «Каменному гостю»:

 

Статуя.

Дай руку.

Дон Гуан.

              Вот она... о, тяжело

Пожатье каменной его десницы! (171)         

 

Влияние «Каменного гостя» можно обнаружить и на уровне второстепенных персонажей. Влюбленный в Мидию Эдмин следует стратегии Дон Гуана, искусного соблазнителя молодых вдов:

 

              Мидия будет плакать...

И слов своих не слыша, и дрожа,

и лаской утешенья лицемерной

к ней прикасаясь незаметно, буду

ей лгать, дабы занять чужое место. (208)

 

Среди других «маленьких трагедий» укажем на отголосок «Пира во время чумы» в словах Тременса и в его страсти к уничтожению: «...поговорим о смерти. / Что — упоенье смерти?» (198) Это вызывает в памяти гимн пушкинского Председателя:

              

            Есть упоение в бою... <…>

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог! (180)

 

Когда Набоков обратился к жанру трагедии на тему о государственной смуте, вызванной виной правителя, то естественно, что «Борис Годунов» мог послужить ему если не образцом, то во всяком случае неким ориентиром. Как и у Пушкина, набоковская трагедия делится на две основные части. Первая относится к сфере действия короля Морна, тогда как вторая посвящена возвышению и падению мятежника Тременса. В первоначальном варианте, в черновом «Изложении» трагедии (281—312) значительно бЛльшая роль отводилась Ганусу, в особенности психологическим изменениям его характера, а также его отношениям с безнадежно влюбленной в него Эллой. Отодвинув Гануса на второй план, Набоков сосредоточил интерес на короле Морне и его политическом сопернике Тременсе. В трагедии Пушкина центральные герои — Борис и Самозванец — не встречаются.9 У Набокова эти линии сходятся косвенно, потому что в обоих случаях, когда Тременс и Морн оказываются лицом к лицу, Морн-король остается не опознан.

Согласно пушкинской интерпретации событий Смуты, ее источником была вина Бориса Годунова, его запятнанная совесть. Борьба Бориса сосредоточена главным образом на внутреннем конфликте, на угрызениях совести, в результате чего он терпит поражение на двух фронтах: под тяжестью собственной вины и под ударом внешнего врага. Вина господина Морна кажется менее значительной и лежит в другой области. Вместе с тем Морн вынужен признать, что, нарушив этикет поведения благородного человека, он лишил себя права носить корону. В «Борисе Годунове» еще до появления Самозванца Борис чувствует обреченность своего правления:

              

         Достиг я высшей власти;

Шестой уж год я царствую спокойно.

Но счастья нет моей душе. (25)

                                                                 

Как отголосок этого звучит горький монолог Морна:

                                             

Я царствовал четыре года... создал

век счастия, век полнозвучья... Боже,

дай силы мне... (210)

                             

Благополучное правление Морна оказывается недолговечным. В пушкинской трагедии благие начинания Бориса не приводят к успеху. Столь же безуспешны его попытки оправдать себя или по крайней мере уменьшить свою вину («единое пятно, / Единое случайно завелося») и принизить своего противника:

                     

Но кто же он, мой грозный супостат?

Кто на меня? Пустое имя, тень. (49)

 

Нечто похожее наблюдаем в поведении Морна, когда он ищет предлога для бегства:

                       

                   Прошло четыре года,

и вот теперь, в мой лучезарный полдень,

я должен кинуть царство, должен прыгнуть

с престола в смерть — о Господи, — за то,

что женщину пустую целовал

и глупого ударил супостата! (210)

                                         

И далее в монологе Морна совесть предстает в обличье ангела (как у Пушкина в образе святого дитяти):

 

Ведь я бы мог его... О, совесть, совесть —

холодный ангел за спиною мысли:

мысль обернется — никого; но сзади

он встал опять... (210)

                                                                             

Если Борис жалуется на тяжесть царской власти («Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!»), то Морн просто бросает на произвол царство, корону: «К чему корона эта? / Впилась в виски, проклятая! Долой!» (210) Готовясь к смерти, Морн повторяет ошибку Годунова, когда полагает, что, окружив наследника опытными советниками, он сможет сохранить порядок:

 

               Пускай мою корону <...>

поймает и сожмет в охапку юный

племянник мой, пускай седые совы —

сенаторы, что пестуют его, —

моей страной повластвуют бесшумно,

покамест на престоле — только мальчик,

болтающий ногами... (206)

 

Так умирающий Борис наставляет сына-наследника:

 

Но ты, младой, неопытный властитель,

Как управлять ты будешь под грозой,

Тушить мятеж, опутывать измену? <…>

Советника, во-первых, избери

Надежного, холодных, зрелых лет,

Любимого народом — а в боярах

Почтенного породой или славой... (89—90)

 

Проследим развитие темы бунта в набоковской трагедии. Уцелевший по­сле неудачного мятежа Тременс только и ждет предлога для нового восстания. В исторической трагедии Пушкина недовольное выскочкой Годуновым старое боярство готово воспользоваться любым предлогом, чтобы захватить власть.

И у Пушкина, и вслед за ним у Набокова народ доверчив, верит слухам и, представляя собой могучую силу, все же легко поддается манипуляции. В «Борисе Годунове» Шуйский говорит Воротынскому: «Давай народ искусно волновать». Тременс в драме Набокова ловко пользуется представившимся случаем: «Слух пламенем промчался, что в стране / нет короля. <…> Народ / мстил за обман, — я случай улучил» (218). Разъяренный народ расправляется с наследником престола, племянником Морна, подобно тому, как народ несется «вязать Борисова щенка! / Вязать! Топить!» у Пушкина.

Благодаря слухам и наивности народа Тременс захватывает власть, и по той же причине он ее теряет. Как и Пушкин, Набоков тут пользуется фольк­лорным, сказочным мотивом об умершем и воскресшем царе. Известие о том, что царевич жив и готовится вернуть себе престол, Шуйский вначале принимает скептически, «сомненья нет, что это самозванец», но быстро оценивает опасность:

 

Весть важная! и если до народа

Она дойдет, то быть грозе великой.

 

На что Афанасий Михайлович Пушкин отвечает:

 

Такой грозе, что вряд царю Борису

Сдержать венец на умной голове. (40)

                                         

В правлении Бориса Годунова отчетливо начинают проступать черты его грозного предшественника:

 

И поделом ему! он правит нами,

Как царь Иван (не к ночи будь помянут). <…>

Уверены ль мы в бедной жизни нашей?

Нас каждый день опала ожидает,

Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы... (40)

                                                                             

В ответ на свои вопросы о положении в Москве Самозванец слышит рассказ пленника:

 

               Бог знает; о тебе

Там говорить не слишком нынче смеют.

Кому язык отрежут, а кому

И голову — такая, право, притча!

Что день, то казнь. Тюрьмы битком набиты.

На площади, где человека три

Сойдутся, — глядь — лазутчик уж и вьется,

А государь досужно порою

Доносчиков допрашивает сам. (80—81)

 

В драме Набокова захват власти Тременсом сопровождается разрушениями, наушничеством и омерзительной жестокостью. Об этом ему докладывает поэт, ставший доносчиком, Клиян:

  

                          Мой вождь,

там этих самых, что намедни пели

на улицах, пытают... Никого нет,

кто б допросил... Помощников твоих —

как бы сказать — подташнивает... (219)

 

Небрезгливый Тременс отправляется допрашивать сам. Как и Годунов, Тременс недооценивает силу народного мнения, веру в легенду, сказку. Узнав наверное, что враг его не настоящий царевич, а самозванец, Борис утешает себя:

 

Кто на меня? Пустое имя, тень —

Ужели тень сорвет с меня порфиру,

Иль звук лишит детей моих наследства?

Безумец я! чего ж я испугался?

На призрак сей подуй — и нет его. (49)

 

Тременс оставляет без внимания слова мятежников, которые пытаются его предупредить о растущей опасности: «Король — мечта... король не умер в душах, / а лишь притих... Мечта сложила крылья, / мгновенье — и раскинула…» (226) Вместо того он благосклонно выслушивает угодливого Клияна: «Король — соломенное пугало» (227). Потерпев поражение, он вынужден признать свою ошибку: «Я знаю, знаю, — это / все выдумки. Но выдумкой такой / меня смели…» (257)

Если угрызения совести сближают Морна с Годуновым, то личное обаяние, веселость, влюбчивость и некая атмосфера маскарадности роднит его с пушкинским Самозванцем. Морн сознает фальшивость, обман своего правления под маской, «обманом правил я», то же угадывает и Тременс: «короля / и вовсе не было, — одно преданье, / волшебное и властное!» (218) Самозванец сознательно идет на обман: «И полякув безмозглых обманул». Решившись на смерть, Морн, здесь впервые названный Королем (как в определенный момент Григорий — Димитрием), задумывается о своем, похожем на сновидение, царствовании:

 

Сон прерванный не может продолжаться <…>

Я вижу вкруг меня обломки башен,

которые тянулись к облакам. (276)

 

Эти образы напоминают о вещем сне Григория:

 

Мне снилося, что лестница крутая

Меня вела на башню... (19)

                                                                             

Даже побегу Самозванца, его прыжку из окна в сцене на Литовской границе, как будто вторит побег Морна: «Туши огни! В окно придется!» (212)

В свою очередь, в избраннице Морна, сладострастной, переменчивой и «льнущей к блеску» Мидии есть нечто от Марины Мнишек: «как будто я / блудница или королева» (233). Набоковское «изложение» трагедии содержит характерный для образа Мидии штрих: раскаявшийся Эдмин, который пожертвовал ради Мидии своей дружбой с королем, угадывает, почему Мидия вернулась к Морну: «она теперь влюбилась в твою корону» (304). В «Борисе Годунове» Марина Мнишек отказывается выслушивать любовные признания Димитрия, пока он не вступил на престол. Другая перекличка с пушкинской трагедией заметна в судьбе дочери Тременса, Эллы. Слова гордого отца Марины («Ну — думал ты, признайся, Вишневецкий, / Что дочь моя царицей будет? а?» (55)) отражены в вопросе Гануса:

 

                           Элла, Элла,

вы думали когда-нибудь, что дочь

бунтовщика беспомощного будет

жить во дворце? (221)

 

Курьезно, что ответ Эллы скорее в духе пушкинской Татьяны:

              

             О, Ганус, я жалею

былые наши комнатки, покой,

камин, картины. (221)

 

Вспомним:

 

А мне, Онегин, пышность эта,

Постылой жизни мишура... <…>

Что в них? Сейчас отдать я рада

Всю эту ветошь маскарада,

Весь этот блеск, и шум, и чад

За полку книг, за дикий сад,

За наше бедное жилище...10

                                                                 

В «Трагедии господина Морна» использован аналогичный пушкинскому параллелизм женских образов. У Пушкина это коварная Марина и ее антипод — кроткая, верная Ксения. Набоковская пара построена по тому же принципу контраста: верная, преданная Элла — жертва происходящего — и лукавая соблазнительница Мидия.

Наконец, только с учетом пушкинского подтекста набоковской трагедии мы можем оценить, казалось бы, неожиданную фразу в устах Эдмина, который не в силах отговорить Морна от самоубийства: «Не забудет / мне летопись вот этого бессилья» (207).

Набоков писал в «Даре», что кровь Пушкина бежит в жилах каждого истинного русского поэта. Сходство с родителями не есть вопрос выбора, оно генетически задано, и пушкинские гены сослужили Набокову службу. В письме по поводу пушкинской «Русалки» Набоков заметил, что Пушкин никогда не ломает «скелет традиции», он просто производит перестановку ее внутренних органов.11 Именно так обращается сам Набоков с наследием Пушкина, переставляя составные части пушкинской художественной мастерской и обновляя их своим творческим вЕдением.

 

 

 

 


1 Об этом подробнее: Irena Ronen. Nabokov the Pushkinian // Nabokov at Cornell. Ithaca, 2003. P. 115.

2 Геннадий Барабтарло. Сверкающий обруч. О движущей силе у Набокова. СПб., 2003. С. 235. Было бы интересно сравнить методологические приемы этого «сценария» с тем, как Набоков впоследствии перерабатывал «Лолиту» для картины Кубрика.

3 Brian Boyd. Vladimir Nabokov. The Russian Years. Princeton, 1990. P. 222.      

4 Aндрей Бабиков. Изобретение театра // Владимир Набоков. Трагедия господина Морна. Пьесы. Лекции о драме. СПб., 2008. С. 31. Другая предложенная Бабиковым параллель, «страсть к ворожбе», у Морна и Годунова (с. 30) указывает более на их отличие в этой сфере, чем на сходство. Годунов обращается к колдунам за помощью, а Морн сам ворожит, как маг.

5 А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в 16 т. Т. 7. М.—Л., 1948. С. 126. Ниже цитаты из драматических произведений Пушкина даются по этому изданию с указанием страницы.

6 Владимир Набоков. Трагедия господина Морна. Пьесы. Лекции о драме. СПб., 2008. Ниже цитаты из «Трагедии господина Морна» приводятся по этому изданию с указанием страницы.

7 Владимир Набоков. Бледный огонь. Ann Arbor, 1983. С. 143. Бойд первым отметил связь «Трагедии» с этим англоязычным романом Набокова (Op. cit. P. 224), а Барабтарло в книге «Сверкающий обруч» дал примеры точных сюжетных параллелей (с. 239—240).

Можно прибавить, что Ганус из «Трагедии господина Морна» неожиданно соотносится с Градусом из «Бледного огня», и не только фонетически. Оба узнают о местонахождении короля из письма его жены/любовницы; оба делают неудачную попытку убить короля. Да и сам король в «Бледном огне», по-видимому, покончит с собой, как поступил Морн.  

8 Ср. в романе «Камера обскура», когда Кречмар узнает о неверности своей любовницы Магды: «Пожалйста, пожалуйста, убей, — сказала она. — Но это будет то же самое, как эта пьеса, которую мы видели, с чернокожим, с подушкой...» (Владимир Набоков. Собрание сочинений русского периода в 5 т. Т. 3. СПб., 2000. С. 358).

9 См.: Ирена Ронен. Смысловой строй трагедии Пушкина «Борис Годунов». М., 1997. С. 122.

10 А. С. Пушкин. Ук. изд. Т. 6. С. 188.

11 V. V. Nabokov. «Dear Bunny, Dear Volodya»: the Nabokov—Wilson letters, 1940—1971. Revised and expanded ed. Berkeley, 2001. P. 73.                               

                             

 

       

 

 

     

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»!
Поскольку все типографии остановились на месяц, мы не имеем возможности вывезти уже готовый тираж № 3 и разослать его подписчикам. То же самое очевидно случится и с апрельским номером, который должен был печататься в эти дни. Пока что оба номера мы полностью вывешиваем на сайте «Звезды» и в ЖЗ. Как только типографии возобновят работу, мы вас оповестим. В любом случае все выпуски журнала за этот год будут подготовлены. Сейчас редакция работает над майским номером.
С надеждой на понимание
Редакция «Звезды»
Презентация новой книги Елены Дунаевской "Входной билет" переносится.
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Подписку на журнал "Звезда" на территории РФ осуществляют:

Агентство РОСПЕЧАТЬ
по каталогу ОАО "Роспечать".
Подписной индекс
на полугодие - 70327
на год - 71767
Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.
Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru